Читать книгу: «Роза»
Роза, так назвал её отец. Роза, так назвала её мама в честь своей матери Розетты. Цветок их жизни. Единственная дочь репрессированных чистокровных немца Лео Шефер и немки Милиты Швицгебель, которая выжила наперекор всему злу, что окружило её! Единственная Шефер, которая выиграла эту войну.
В память о тебе, моя любимая бабушка. Ты жива, пока тебя помнят твои дети. Ты жива, пока тебя помнят твои внуки. Ты жива, пока тебя знают твои правнуки. Ты жива, пока есть твоя история.
Я пишу твою историю, бабушка, чтобы рассказать о том, что можно оставаться человеком в схватке с жестокостью. Я не писательница и даже не гуманитарий, но если эту книгу прочитают те, кто побоялся говорить о репрессиях 30-х годов в России, знайте – я с вами!
Написанная до появления AI и без AI.
Глава 1. Какой она была
Конец
Комната была наполнена непривычным для этого дома похоронным запахом: запахом сосны, формальдегида и пластиковых цветов. Теперь я не люблю пластиковые цветы. У неё в серванте всегда они стояли, чтобы носить на могилу к матери. Сложно было красивые купить в деревне, как в город ездила, так покупала, если увидит необычные. Были большие белые пластиковые ромашки, я ими играла в невесту маленькая. А на голове салфетка кружевная для подушек. Ругала она меня, когда утяну незаметно, ведь тогда кровать становилась не идеально заправленной.
За окном светило солнце, день стоял по-весеннему жаркий – это был первый теплый день, до этого шли дожди почти 2 недели. Столько она лежала без сознания. Переставала дышать и снова возвращалась. Больше всего на свете Роза любила жизнь! Она не хотела умирать. Она была еще так молода и еще столько любви могла дать своей семье. Молодость? Это когда ты ещё не готова, это когда в тебе ещё есть, чем делиться с этим миром.
На табуретках женщины шептали: «отмучилась…». Обсуждали, какой хорошей хозяйкой она была и хвастались, кому она оставила свой рецепт лечо. Рецепты закаток она записывала, каждым летом доставала листочки из своей книжечки и закатывала банки наизусть. Удар был в мае: картошка пророщена в ящиках, рассада на подоконнике набирает силу, теплицы вспаханы – а она с кровати встать не может. Не собиралась она все лето проваляться в кровати, огород сам себя не вырастит. По календарю контролировала каждый этап подвязки огурцов, обломки пасынков и прополку картошки.
Мужики курили на лавках во дворе крепкую махорку и обсуждали: «Как же теперь Вася без Розы будет? Кто погонять полотенцем будет за грязные сапоги?» Если в деревне ворота стоят на распашку, значит, кто-то умер и надо зайти. Каждый день сосед ходил мимо этих ворот за хлебом, здоровался при встрече и, конечно, знал, что в этом доме ждут беду. В деревне все всё про всех знают. А ещё знал, потому что много лет по расписанию приезжала скорая, чтобы поставить очередной укол морфина.
Молодые девки суетились с обслуживанием вновь прибывших. Водка, последняя банка огурцов, которую закатала Роза, две последние банки лечо и черный хлеб. Поминальный обед будет позже, после похорон. К побеленным стенам прислонялись грязными спинами, а по деревянному чистому полу ходили в ботинках – такого никогда бы не смогла стерпеть хозяйка этого дома. Но сейчас она лежала в гробу самой большой комнаты своего дома. В этой комнате каждый день после обеда на диване дремал её муж Василий Михайлович, а в особые дни она накрывала там большой стол с белой расшитой скатертью для дорогих гостей со своей традиционной немецкой выпечкой. Скатерть ту она своей внучке старшей завещала, чтобы она потом стол тоже накрывала.
В день похорон в доме было много людей, столько я раньше никогда не видела. Все знали её и уважали, она со всеми дружила, но очень осторожно. Её врожденный страх к соседям чувствовался до самого конца. Да, конечно, с годами он ослаб и от него остался лишь: «что скажут люди?», но доверяла она лишь единицам. Возможно, поэтому она никого никогда не пускала в дом, только самых родных и близких. Когда я была маленькой, всегда удивлялась – почему всех гостей бабушка принимала во дворе, а людей вхожих в дом по пальцам можно было пересчитать. Я спрашивала её про каждого кто приходил и сидел с ней во дворе, а она всегда мне поясняла почему тот или иной человек не может войти: «у неё грязная одежда или от него дурно пахнет, эта сплетнице всем в деревне расскажет, что у нас новый телевизор, а вот тут бабку потом из дома не выставишь».
Собаку со двора убрали в сарайку, чтоб лишнего не гавкала, да и не тяпнула ненароком кого мимо проходящего. Даже пчелам хозяин летники прикрыл, чтоб гостей не покусали. Им же не объяснишь, что бьющий запах алкоголя в столь прекрасный весенний день, не несет им никакой угрозы, что это всего лишь традиционные проводы человека в загробный мир. Двор и дом наполнились людьми, что авоську поставить негде было. Опомнились, когда уже приехал катафалк.
Тело вынесли во двор, поставили на табуреты из кухни. На этих табуретках я маленькая сидела, а бабушка подкладывала подушку, чтобы могла дотянуться до оладушек на большом столе. Помню ещё, что перед тем как крышку гроба заколотить лицо её солнце осветило. Оно было слегка прозрачным и с зелёным оттенком – даже грим не мог скрыть факт мертвого тела. В этом теле очень хотела жить моя бабушка, но её душу долго вытеснял злобный червь смерти, который грыз её тело и пугал своим именем «рак».
Бабушка умерла 9 мая 2004 года в 4 часа утра в своём доме на теплой постели. Очень символичная дата для неё. Она никогда не любила 9 мая и называла всех «дураками», кто радовался в этот день – а мне непонятно было… Теперь же глубина событий только больше терзает душу. Умирала, когда рядом были любимый муж и младший сын. Схоронили по православным традициям – только крест на памятнике был ближе к лютеранскому без нижней перекладины. Традиционным по её вере обрядом не смогли проводить, так как лютеранских церквей в округе не было, да и никто в Сибири не знал эту редкую для тез мест веру, которую она сохранила в своем сердце. Вот интересно, больше 60 лет без церкви своей прожила, а веры не потеряла. Ведь, могла же покреститься в православную, чтобы как все… А говорила: «Как родители меня крестили, так и буду лютеранкой». И сама говорила, какой крест её нужен будет на могиле, переживала, чтобы не поставили православный. Помню, что батюшка отказался отпевать её, так как не православная была – вот это мне тогда было непонятно и обидно – в Бога то она верила! Бог же един для всех и каждого… Вот и поехала сразу из своего теплого светлого дома на кладбище в еще промерзлую сырую землю. Хоронили по уральским деревенским правилам, ибо никто не знал, как лютеранок хоронить надо. Да, и кто осудит, если душа уже покинула это тело и «прибрать её надо» – так ещё называют похороны в сибирских деревнях.
Она возвращается ко мне сегодня
Для меня было очень символично, что накануне её 17-й годовщины смерти я впервые оказалась в лютеранской церкви. Оказалась там, как дуновением ветра принесло, как крылья ангела меня туда проводили… Мы гуляли с подругами по старинным улочкам Санкт-Петербурга, и одна из них сказала: «Я где-то читала, что тут есть необычная лютеранская церковь. Давайте найдем её?». И тут у меня глаза сильно увеличились от удивления: «У меня бабушка лютеранкой была (а подруга хорошо её при жизни ещё знала) и она никогда в церкви своей не была» – меня поразило то, что это произошло именно за неделю до годовщины её смерти. «Роза?!» - спросила подруга. «Да-да!» – воскликнула я. «Мы точно должны туда сегодня попасть!» – сказала третья из нас. Вообще у бабушки было очень трепетное отношение к вере, она говорила, что человек не может жить без веры. Когда я ее спрашивала, почему же она в церковь не ходит, то она отвечала: «Мои церкви все разрушены уже очень давно. Меня только покрестить родители успели, а больше и не была в церкви своей ниразу». Даже говорила, что однажды в церкви батюшка ей предложил от веры своей отказаться и в православие покреститься. На что она сильно обиделась, но веры своей от немецких корней не предала. А попасть в свою лютеранскую церковь так и осталось для неё несбыточной мечтой. Да, она бывала в православных церквях – и меня она покрестила в святом городе Верхотурье, не сказав родителям ни слова, когда мне было 13 лет. Что меня тогда сильно удивило – от батюшки она не скрыла о своей лютеранской вере. Он лишь сказал: «Все мы от Бога, а лютеранство – это тоже христианство» – и позволил ей быть человеком крестившим меня. Именно тогда бабушка мне сказала: «Будь Валя Белая тут – она была бы твоей крестной». Так и осталась для меня тетя Валя названной моей крестной – самая близкая подруга моей любимой бабушки. Она читала эту книгу и сказала мне: «Всё так. Спасибо, что ты написала».
Мне было 34 года. Я стояла перед лютеранским крестом. В руках горела тонкая восковая свечка, а я вспоминала тебя, моя любимая бабушка. Слова вырвались сами из уст: «Я сделала это за тебя. Сегодня твоя душа со мной в твоей церкви». Со дня твоей смерти прошло 17 лет. Мне было 17 лет, когда ты умерла. Как мало я ценила то время, что подарила мне жизнь с этим уникальным человеком, который был способен любить, не смотря на то, что с ней произошло. Как много я могла ещё у неё узнать о наших немецких корнях, когда она была жива… И как мало я это понимала в своём легкомысленном юношеском возрасте…
Сегодня, спустя более 20 лет после твоей смерти, я уже живу в Германии, потому что когда-то ты несправедливо страдала. Мой первый дом стоит на улице с твоим именем, а в городской клумбе я нарвала листья твоих любимых домашних цветов - бегоний, чтобы посадить в этом доме. А во дворе посадила георгины, за клубнями которых к тебе ходили все деревенский хозяйки.
