Читать книгу: «Широта забвения»

Глава 1

Норвежское море, наши дни

Холод здесь честный. Он не притворяется ласковым, не маскируется под золото осеннего солнца — просто существует, кусает лицо, забирается под куртку, напоминает о себе с каждым вдохом. Я люблю этот холод именно за его честность.

— Капитан, атмосферники показывают шторм через восемнадцать часов, — голос Эрика Халворсена, моего первого помощника, прорезал гул двигателей «Сирены» — исследовательского судна, которому было больше лет, чем большинству членов экипажа вместе взятых. — Успеем дойти до станции, если прибавим ход.

— Прибавляйте, — ответила я коротко, не отрывая взгляда от карты на экране. Пальцы привычно скользили по голограмме маршрута — архипелаг Шпицберген, холодные серые воды, никаких южных течений, никакого солнца, которое золотит залив слишком ласково для осени.

За сорок семь лет капитанства — хотя документы утверждали, что мне тридцать четыре, и перепроверять это было некому — я ни разу не повела корабль южнее сорокового градуса широты. Эрик, проработавший со мной почти десять лет, однажды спросил об этом напрямую. Я ответила что-то про личные предпочтения климата. Он не поверил, но спрашивать перестал — за эти годы он научился различать мои настоящие ответы от вежливых отговорок, хотя и не всегда понимал разницу.

Команда у меня небольшая, но каждый — проверенный временем. Кроме Эрика, на борту была Лейла Ахмади, наш главный инженер — невысокая женщина с руками, вечно испачканными машинным маслом, и способностью чинить любой механизм при помощи такой изощрённой ругани, что даже видавшие виды матросы иногда краснели. Томас Бьорн, навигатор, молчаливый исландец, который разговаривал больше с приборами, чем с людьми, но которому я доверяла курс корабля без малейших сомнений. И Анна Кристиансен, судовой врач — единственная, кто когда-либо задавал мне вопросы о моём здоровье слишком настойчиво для моего комфорта, потому что анализы крови капитана за десять лет не менялись ни на йоту.

— Капитан, — Эрик снова появился в дверях мостика, на этот раз с планшетом в руках, — пришёл запрос. Институт океанографии в Неаполе просит содействия. У них пропала исследовательская группа в Ионическом море, недалеко от Таранто. Нужен корабль с нашим оборудованием для глубоководного поиска.

Имя города ударило по чему-то внутри меня — тихо, но ощутимо, как эхо в пустом коридоре. Таранто. Я не произносила это слово вслух полтора века.

— Передайте, что мы заняты, — голос прозвучал ровнее, чем я ожидала от себя. — Пусть обратятся в итальянский флот.

— Уже обращались. — Эрик замялся, явно чувствуя, что ступает на тонкий лёд, но профессиональная настойчивость пересилила осторожность. — У них нет подходящего оборудования. Мы единственные в радиусе двух тысяч миль с батискафом такого класса. Люди пропали пять дней назад. Если мы не пойдём, искать будет уже некого.

Я молчала, глядя на серую воду за иллюминатором. Северное море не прощало слабости, но и не играло в прятки — оно убивало честно, открыто, давая шанс бороться. Южные воды были другими. Тёплые, ласковые, обманчивые — и именно поэтому забирали так много.

— Какая глубина поиска? — спросила я наконец, понимая, что вопрос уже не о том, идти или нет, а о том, как это пережить.

— От трёхсот до семисот метров, в зависимости от течений, — Эрик явно обрадовался, что я хотя бы рассматриваю вариант. — Пропавшее судно — «Коралина», научно-исследовательское, занималось картографией морского дна. Последний сигнал был зафиксирован в двенадцати милях от побережья Таранто.

Двенадцать миль. Я попыталась вспомнить, сколько миль было от того пирса, с которого мы отплыли в семьдесят четвёртом, до места, где корабль пошёл ко дну. Память, обычно услужливо подсовывающая каждую деталь того дня, здесь спотыкалась — то ли от прошедших лет, то ли от нежелания вспоминать точнее.

— Соберите команду через час, — сказала я, разворачиваясь к выходу с мостика. — Нужно решить, кто идёт.

В коридоре было тише, только гул двигателей отдавался в металле стен — звук, который я знала лучше собственного пульса, учитывая, что последний давно перестал быть индикатором моей смертности. Я прошла в свою каюту, маленькую, аскетичную комнату, лишённую любых личных вещей, кроме одной — потемневшей от времени серебряной монеты, итальянской лиры образца тысяча восемьсот семидесятого года. Единственное, что осталось у меня от той жизни, кроме самой жизни.

Монета лежала в деревянной шкатулке, которую я не открывала месяцами. Сейчас, держа её в руках, я чувствовала знакомую тяжесть — не физическую, а ту, что копится в человеке, который помнит слишком многое и слишком долго.

Дверь каюты приоткрылась без стука — только Эрик позволял себе такую вольность после стольких лет совместной работы.

— Капитан, если это личное... — начал он осторожно, — мы можем найти другой способ помочь институту. Передать координаты, отправить оборудование без вас лично.

— Это не личное, — соврала я, убирая монету обратно в шкатулку. — Это просто вода, Эрик. Вода везде одинаковая.

Он посмотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у людей, проработавших со мной достаточно долго, чтобы понимать: иногда капитан Мор говорит неправду, и спорить с этим бессмысленно.

— «Сирена» готова выйти через два часа, если отдадите приказ, — сказал он вместо дальнейших расспросов.

Я кивнула, глядя в иллюминатор на серую воду Норвежского моря — честную, холодную, предсказуемую воду, которая никогда не притворялась ласковой, чтобы потом забрать всё, что ты любишь.

— Отдаю, — произнесла я тихо. — Курс на Таранто.

Слово прозвучало странно в моих собственных устах — слишком знакомое и слишком чужое одновременно, как имя, которое носишь, но давно перестал узнавать в зеркале.

Где-то там, под толщей тёплой южной воды, ждал корабль — не тот, затонувший полтора века назад, а новый, современный, с живыми людьми на борту, которые ещё могли быть спасены. И я, капитан Мория Мор, избегавшая южных морей сто сорок семь лет, впервые за это время разворачивала судно на юг, туда, где началась — и почти закончилась — моя бесконечно долгая жизнь.