Читать книгу: «Ключи от рая»

Юрка привез из Афганистана восемь семечек. Спрятал их в пуговицы шинели. По две в каждую положил, никто не учил, сам додумался.

Выбрал самые жирные с того самого куста, что показал ему духанщик, когда он принес ему кусок солдатского мыла на обмен.

Кто-то вез кроссовки «Адидас», старшина – магнитофон «Шарп», прапорщик вообще ехал в гражданке: спортивный костюм в три полоски, кроссы, куртка «Аляска» и петушок в форме пилотки с небольшой метелкой на нитке, торчащей сзади.

А у Юрки не было даже дембельского альбома. Не позаботился, да и фотографий не было. Конечно, он тоже хотел быть крутым, хотел журнал «Плейбой» положить в дембельский дипломат, и кроссы хотел, и костюм, а больше всего кассетный «Шарп» на батарейках. Хотел ходить с ним по поселку, нося на плече, и чтобы он орал что есть мочи.

Чтобы все знали, это Казачок идет, с добычей вернулся, не зря воевал.

Но не случилось, а всё из-за роста.

Не докормила его мамка в детстве, рос рахитным, без отца. Она записала его Казаковым.

В память об отце, командировочном мужике, охмурившем её, работающую кладовщицей. Выгнали её потом за растрату, да еще условно дали, могли бы и посадить, спасла беременность.

Вдобавок ко всему завела она козу, когда доктор показывал ей, на не естественно большой Юркин живот и говорил: молоком надо кормить.

Вот и стал он Казачком вместо казака, хорошо, что козлом в школе не стали дразнить.

Он хоть и слабенький был, но его надо было сразу убивать, шел до конца. Кирпич, палка, разбитая в кровь морда с выбитым зубом и в двух местах сломанным носом – ничто не могло его остановить.

За счет этого и уважение имел. Его старшаки всегда в окно железнодорожного вагона засовывали, чтобы он арбузы оттуда им кидал. Часто выбираться приходилось на ходу, разжимать пальцы и лететь на гравий придорожного полотна. Возможно, от этого он слегка и прихрамывал потом всю жизнь.

Стоял конец ноября, во дворе его встретила орущая коза.

Обрадованная мать причитала:

Ну слава богу, вернулся, а я вся больная, даже сена на зиму не смогла заготовить, и картошка мелкая уродилась, чем я тебя буду кормить. Наверное, режь козлёнка, хоть с мясом до Нового года будем.

Коз Юрка патологически не навидел. Ребят, которые их пасли, звали козлопасами. Они хоть и не считались козлами, а за руку с ними все равно здороваться западло.

Он, конечно, не пас, с козой всегда ходила мать. Она имела нехорошую привычку всегда находить их в лесу. Где бы они ни были, она безошибочно определяла по ей только ведомым приметам.

Но ни разу не закладывала пацанов их родителям. Поэтому они относились к ней спокойно, считали своей.

– Вон твоя с козой пришла, – всегда говорили ему, – пора молоко пить, на горшок и спать.

Юрка с любовью повесил шинель на вешалку и разглядывал пуговицы, вертел их в руках.

Дверь открылась, и на пороге появилась Римка, соседская девчонка.

– Приехал? – обрадованно спросила она.

– А ты совсем стала большая, – удивлённо заметил Юрка.

Римма обиженно надула губы.

– Вы сколько картошки накопали? – влезла в разговор мать.

Римка вздрогнула: – Картошки? Да что вы, теть Тай, я даже не знаю, как она растет, мне что картошка, что морковь ни о чем не говорит.

Она, конечно, полола картофель, но делала это очень рано утром, боялась, что девчонки узнают и будут дразнить.

– Балует тебя мать, – ворчала Тая, – с детства ты у нее белоручкой растешь.

– Мы современная молодежь, нас не для черного труда рожали, мы будем жить при коммунизме. И вообще крепостное право закончилось еще при царе батюшке. В 1867 году, мне весной экзамены сдавать, – тараторила она.

– В институт будешь поступать?

Не унималась Таисия.

– Хочу в медучилище, буду медсестрой, – жеманно ответила она.

– А ты, Юр, куда думаешь?

– На завод пойду водителем, я в Афгане на бензовозе гонял, права есть, не гайки же идти на конвеер крутить.

– Иди, Рим, я его еще даже не кормила, вечером увидитесь.

Юрке она тоже стала поднадоедать, мешала наслаждаться домом и мечтами.

Вскоре на столе появилась яичница с обжаренными кусками докторской колбасы, любимое Юркино блюдо.

– А я к твоему приходу яиц набрала и просила Борьку привезти из Москвы палку колбасы. Я её в холодильнике держала, вроде без запаха ещё. Куры плохо несут, надо будет рубить в зиму, да и зерна не запасла, – жаловалась она. – Ноги совсем плохие стали, задыхаюсь я, врачи говорят, астма. Пару раз только ходила резать колоски на полях.

А Борька бутылку взял, обещал привезти, да так и не привез ничего.

Ставя бутылку плодово-ягодного вина, поглаживала она сына по голове.

Юрка вышел в сени, залез на табуретку и, порывшись в щели под потолком, что вела из веранды на чердак, достал оттуда штык-нож.

Он выменял его на ворованную «Яву» перед армией, в придачу еще мелкокалиберную винтовку с обрезанным стволом. Говорили, что она паленая, её хотели сначала утопить, но он взял себе, к ней можно было достать патроны в местном тире.

Опрокинул в себя полстакана вина, он сидел и закусывал колбасой, подцепляя ее острием штык-ножа.

– Порежешься, ложка же есть, что за дитя такое.

– Мама, я так привык, в армии мы тушенку так ели, – Юрка, конечно, врал, хотя вилок он не терпел, всегда говорил: в тюрьме вилок не дают, ел только ложкой.

Горделиво прося ее даже в ресторане, куда он однажды попал после того, как они вскрыли буфет в заводе и хорошо там поживились.

Он тогда даже блок «Опала» на общак закинул, через Ромку передал смотрящему.

– С возращением, – дверь открылась, и полупьяный сосед Борька, не снимая грязных сапог, прошёл к столу. – Наливай.

Юрка встал, ловко прокрутил клинок между пальцами и лениво поковырял им на месте переднего выбитого зуба.

– Где?

– Чего? Не понял Борька.

Зерно, что матери обещал, – и он сделал шаг навстречу.

– Да ты что, теть Тай! – обратился он к матери. – Да я же тебе говорил, неси мешок, насыплю, а ты всё не несёшь.

–А у тебя мешка нет?

–Да я сейчас принесу, зачем гнилой базар разводить, – Борис вышел.

Юрка налил себе еще полстакана и поставил еще один, плеснув и в него.

– Мальчик мой, радость озарила лицо матери, – заступник вернулся.

И она полезла за икону, достав оттуда початую бутылку водки.

– Я и брагу хотела поставить, но сахар теперь только по талонам дают, а за свеклой в поле идти не могу, – оправдывалась она.

Все, мать, у нас будет хорошо, не переживай, – успокаивал он ее.

–Я бухать не буду, вино – зло, я знаешь какую штуку оттуда привез.

Они у меня теперь знаешь где все будут, – говорил он пьянея.

Подошел к вешалке, отрезал у шинели одну пуговицу, вскрыл ее и выкатил на стол две семечки.

– Знаешь, мать, что это такое?

Да не вижу я, сынок, очки слабые стали, а на новые денег нету.

– Все, мать у нас будет, погоди, доживем до весны.

Это, мать, ключи от моджахедного рая.

И он, проделав такие же манипуляции с оставшимися пуговицами, ссыпал семена в пузырёк из-под нитроглицерина, высыпав оттуда таблетки на стол.

– А я без таблеток уже не могу, – говорила мать, перекладывая их в платочек, в котором таскала залапанную руками мелочь, – прежде чем куда идти, сразу одну под язык.

– Я в сенях мешок оставил, потом отдашь, когда освободишь, – заявил вошедший Борька.

И отряхнув ладони друг об друга, он прошел к столу, сапог на ногах уже не было.

– Ну что у нас здесь творится? – спросил Юрка и подвинул стакан Борису. У Бориса при виде вдруг появившейся водки загорелись глаза. Но как там живут пацаны, он рассказать не мог. А там Юрке было не до того, конечно, он писал пару раз, но ему не отвечали. А мать могла рассказать только за то, кого убили или посадили. Расклада в поселке она не знала. В короткой беседе с Римкой он только узнал о том, кто с кем и кто замуж вышел.

Попутно узнав, что все бабы в поселке дуры, кроме нее, конечно.

Он внаглую избавился от Бориса, не предложив ему водки, сказал про дела. Поднял под руки с табуретки и, подталкивая его рукой в плечо на выход, вывел на крыльцо.

Потом лежал на своей продавленной еще в детстве панцирной кровати с железными щитками и курил сигареты «Прима». Его кровать стояла возле печки, а у стены материна с кипой высоких подушек. В которых он так любил поваляться в детстве. Мать на него никогда не ругалась, только вздыхала и разводила руками: безотцовщина, хоть какой, а всё мужик.

– Мам, я, наверное, перетащу кровать в другую комнату, неожиданно сказал он.

– Да куда же ты ее поставишь?

– На место обеденного стола, и сделаю перегородку.

– Ну там же зимой будет холодно, – горевала мать.

– Ничего, мам, мы уже ко всему привычные. Юрка всегда мечтал иметь свою комнату.

Маленький домишко состоял из двух комнат с низким потолком в три небольших окна. В зале был трельяж в три зеркала, у которых Юрка любил крутится, когда в доме появлялась новая вещь, и разглядывать себя.

Еще был двустворчатый шифонер из фанеры светлого цвета.

Во второй печка, умывальник на стене у двери с ведром под ним. Стол с дверками, в нём хранили продукты, и стоящим на нем кирогазом. На котором готовили пишу, когда не топилась печь. Была и электрическая плита, но она выбивала пробки из-за плохого напряжения в сети.

Напротив двери одно окно, у которого стол, на котором обедали.

Для семейных торжества в зале стоял раздвижной полированный.

Если обеденный поставить к умывальнику, то место у окна освободится и можно сделать перегородку, отделившись от кухни маленькой забегаловкой шириной чуть больше кровати, со своим окном. Мечтой любого пацана.

Сюда можно будет привести Римку, – думал он, не зря она здесь крутилась. А до армии он на неё как на девку даже внимания не обращал.

В десятом, значит пятнадцать уже есть. Вспомнил себя в пятнадцать. А ему тогда девчонки не нужны были, вот и ихнеи на них внимания не обращают. Да и перед подругами можно фраернуться, я с парнем с армии пришел встречаюсь.

– Мам, а что Римка за девчонка?

– Какая там девчонка, постоянно накрашенная, ходит не с кем не здоровается и матери вообще не помогает. А та за неё заступается, говорит, я росла ничего не видала, пусть эта хоть поживёт.

На улице хмурило еще с утра. С того момента, когда Юрка садился в электричку, сойдя с поезда. Он бы был трезвый, пока ехали с Афгана, все капиталы были давно пропиты.

Он разглядывал проносящиеся пейзажи за окном, узнавал родные места. Дорогу он знал хорошо. Ещё бы жил на станции, да и покатался перед армией с пацанами. У них, у железнодорожных, окромя разборок в городе, было свое обязалово. Ходить в рейды по соседним станциям. Их там боялись, периодически оказывая сопротивление. Но по одному они не ездили и как правило били сами.

Заходили в электричку и начинали шманать всех пацанов, едущих учится в большой город, и заодно с деревенских собирали свою дань.

– Откуда? Деньги есть? Гони давай всё! Выводили в тамбур, там обыскивали, иногда били.

Юрка всегда ездил для массы, в разговорах не участвовал, это дело старшаков. После удачных налетов собирались на поляне. Жгли костёр, пили вино. Деньги шли на сигареты и выпивку, а гусей и уток на закуску воровали в озере, что было посредине поселка. Не брезговали и бегающими курями. По ночам после набора яблок в чужом саду проверяли и сараи, где часто сидели в клетках кролики.

По крупному не брали, заявок в милицию как правило не было.

К вечеру распогодилось, но идти куда-нибудь не хотелось. Жалко было отпускать от себя чувство счастья. Хотелось немного тишины, прежде чем снова окунуться в жизнь улицы.

Наконец-то все кончилось, вот она свобода, да самое остался живым, только он знал, сколько ему пришлось дрожать и молиться на крутых дорогах Афганистана – бензовозы были любимой целью у моджахедов. Он видел, как горят ребята.

В окне промелькнула начёсанная химия Римки.

– Мать зови, – крикнул он ей с кухни, как раз заканчивая с простынями – занавеска получилась классная. Еще повесить пару плакатов, и будет у него свое райское гнездышко.

Мать открыла форточку и покричала, помахав рукой.

Рима не заставила себя ждать.

– А я в кино на десять собралась, не хочешь сходить, фильм классный.

Там муж у одной инвалид, граф, и живут в замке во Франции, а она с лесничим. И прям сцены есть, все пркащввают!

Он взял ее руку в свою и взглянул в глаза, – не хочу я чего-то никуда. Оставйся со мной. У меня водка есть, колбаса.

Римма согласилась, она не боялась теть Тати, знала, что она все равно матери ничего не расскажет.

Наоборот, скажет, что не видела, ее Юрка давно к этому приучил.

Как моя нора, – говорил он ей, затаскивая в свою коморку.

Класс, – она упала спиной на кровать, которая сильно прогнулась и заскрипела.

Юрка занес за занавеску табуретку, на нее поставил водку, два стакана, нарезанную колбасу в тарелке, хлеб и маринованные огурцы в банке, которые всегда в избытке были в их погребе.

Они выпили по полстакана, запив огуречным рассолом, и закусывали.

Из музыки у Юрки был патефон с отстёгивающийся колонкой. И несколько виниловых пластинок.

–А у меня магнитофон есть, – на зависть Юрке сказала она. – И записи такие, ты «Модерн Толкинг» слушал? – Глаза ее окосели. – Сейчас принесу.

Юрка не отпускал: куда ты сейчас пойдёшь, тебя заметно, родители загонят, не ходи, – уговаривал он её.

Но Римка вырвалась и убежала в теть Таяных калошах, не стала одевать и застегивать замки на кожаных сапогах.

Но очень скоро вернулась и принесла кассетный магнитофон «Ритм», на ручке, с одним динамиком.

– Он хоть и моно, но знаешь как орет. Четыре вата динамик.

Они лежали и целовались. Юрка постоянно лез к грудям, а она разрешала, только руки положить.

Он ложил, она отталкивала, потому что не так надо бы было ложить.

И все повторялось, в конце концов он залез ей рукой под лифчик и осторожно мял грудь, играя с соском. Она просто лежала, тяжело дыша.

– Так не честно, – говорила она, – ты сильнее. Я не дам, я дам только своему парню.

– Хочешь, я стану твоим парнем!

– Хочу, но сейчас не дам, ты обманешь меня потом.

– А как же надо? – Юрка начинал злится.

Сначала все пусть узнают, что ты мой парень, а потом тебе можно будет все. Стояла она на своем.

– Но я хочу, я только с армии, – стоял Юрка на своём.

– Я могу тебе сделать это по-другому, если тебе так сильно хочется.

Юрка замер, неужели это то, о чем он в тайне думал.

– Ты лежи, я сама всё сделаю, – говорила она, расстёгивая ему ширинку, а он лежал и думал: выдернуть или в рот. Но так и не решил, а когда всё же хотел выдернуть, Римка схватила его за таз и удержала.

Потом лежали молча, она не смела поднять глаза на него, а он с ужасом думал, что она сейчас полезет целоваться.

Девчонка дура, – думал он, – сама не знает, что делает. А как было хорошо, какая молодчина, она, наверное, любит меня. И вдруг сразу другая мысль: а вдруг за нее говорят, узнают, что я с ней целовался, – и ему захотелось быстрей выпроводить ее, к тому же сделать это еще раз, она не соглашалась и вообще расплакалась, что ей домой пора.

Юрка собрался и пошел провожать Римку, время было около двенадцати, ей пора было возвращаться из кино.

– Давай завтра с тобой пойдём на танцы, завтра пятница, – предложила она перед расставанием.

– Я еще с друзьями не виделся, давай как-нибудь попозже пересечёмся, и вообще не говори пока никому, что я твой парень, пусть это будет нашей тайной.

Поёжившись, он решил заглянуть к Шабану, они с ним часто пересекались до первой его отсидки, мать сказала, он недавно пришел, заходил даже узнать.

В кармане у Юрки оставалось еще почти полбутылки водки.

В окне комнаты Шабана горел свет, они обнялись. Он тоже жил с матерью, такая же история, тоже был хозяином в доме.

– В Афгане был, ну и как там?

– Там всё можно достать, не то что у нас. Были бы деньги. Там и одежда офигенная продаётся, и аппаратура, телевизоры и магнитофоны есть. Есть даже магнитофон, в него большую кассету вставляешь, и он показывает как телевизор. Точнее, в телевизоре показывают кино, какое ты хочешь посмотреть.

– Слышал, я на зоне говорили про такие. Да, классная вещь, такую бы заиметь, какое хочешь кино бери кассету и смотри. А знаешь, какие фильмы есть? Есть порнуха, не карточки на картах, которые мы разглядываем, а прямо всё показывают, я правда не видел.

– Римка говорит, сейчас в кинотеатре идет, тоже всё показывают.

– Чего там показывают, одни намёки, а там всё конкретно, крупным планом.

Они сидели мечтательно задумавшись.

Игорь сидел за разбой, пьяный напал на женщину около магазина и хотел вырвать у нее кошелёк, который она не успела спрятать.

А она облила его молоком из бидона, по этим приметам и нашла приевшая милиция. Дали четыре года, отсидел два и на Удо, вернулся вместе с Юркой.

– Чего, там как на зоне?

– Там жить можно, если грев есть.

Меня пацаны не забывали, передавали.

– Значит, то, что мы собираем, доходит.

– Доходит, за это сразу спросят, вообще в тюрьме надо посидеть, сразу жизнь понимаешь.

Кто что почём, сразу людей видеть начинаешь.

– А ты за Римку мою соседку что слыхал? – задал Юрка волнующий его вопрос.

– Рассказывали, братишка ее маленький, когда на чердак залез курить, ее спалил. Она собаку свою поймала, легла и на себя ее затаскивала.

– И чё?

– Да нечего, вырвался Шарик и убежал, шлюха она, – сказал Игорь со злостью, он пробовал к ней приставать, но получил облом.

– Звала меня сегодня в кино.

– Нет, лучше не ходи, косо смотреть будут, баба она красивая, можно задуть, а встречаться не стоит.

Юрка успокоился, но хвалиться своими подвигами не стал, от греха подальше.

– Мы сейчас в общагу ходим, что при ПТУ, там деревенские живут.

Пацаны все чмошники, и бабы против боятся говорить.

– Так она в другом районе?

– Сейчас с ними мир, мы сейчас три района на три района махаемся.

Я после армии решил на драки не ходить, – сказал Юрка.

– Да и мне это не надо, – говорил Шабан, только куда от этого денешься. По первому свистку тоже не хожу, а по серьёзному приходится.

Водка кончилась, сигареты тоже, и они около двух ночи разбежались по домам. После того как Игорь проводил Юрку, а тот, разбудив мать, выяснил – всё, выпить больше нечего.

Не успел Юрка проснуться, как прибежал Шабан с Тарасом.

Мать не могла их удержать.

– Буди, теть Тай, – слышал он доносящиеся из сеней голоса, – очень надо.

– Чего тебе надо, ты полгода как пришёл, а на работу всё не устроился.

– Устраивался, да что толку, везде потом просят уволится, не хотят меня держать.

– А ты? – говорила она Тарасу. – И от армии тебя отец откосил, и на работу к себе в заготконтору устроил и работает за тебя, а ты всё по дворам бегаешь.

– Да дело тут у нас к нему срочное, давай не капай на мозги.

Юрка вышел на шум, они обнялись, похлопали друг друга по плечам и прошли в Юркин угол, залезли с ногами на кровать и, включив старую радиолу, потихоньку стали между собой переговариваться.

Дружно куря и стряхивая пепел в обрезанную наполовину алюминиевую пивную банку с красивым рисунком, Юрка нашел ее на вокзале еще до армии.

Дело было швах. Два дня назад Тарас бухал с Бараном с Кирпичного района. Сначала они пили, а когда напились, Тарас избил его до полусмерти. Тот попал в больничку и рассказал всё отцу.

А отец сиделый, хорошо знал смотрящего и обратился к нему. От Слона сегодня прибегал Михей и велел ему подтягиваться вечером к нему в гараж на разборки.

Коллегиально они решили обратиться к двоюродному брату Шабана Артёму. Тот раньше возглавлял все набеги по железной дороге, но после отсидки, где, говорят, был смотрящим отряда, забурел и руководил делами из дома.

Артем был рад их приходу, он жил один, после бабушки осталась однокомнатная квартира. С утра он болел с похмелья и думал, что пацаны пришли не с пустыми руками.

– Казак, Казак вернулся живой, – говорил он, обнимая Юрку.

Хотя до армии он особого внимания на него не обращал.

– Как жить думаешь?

– Не знаю, работать пойду в завод водителем.

–А то пошли к нам, мне старший нужен, возьму бригадиром. А то одна малышня вокруг меня собралась. Недавно с Ртищевскими зацепились, надо в субботу в гости съездить поговорить.

Вот вы со мной и прокатитесь, а с тобой, он поглядел на Тараса, сейчас попробуем порешать.

Рассказывай, как было дело.

– Замазали мы с Бараном, а он стал про своих пацанов с района говорить, что они все херня, не то, что железнодорожные, ну я ему и набил морду за это.

– Это ты хорошо придумал, – хмыкнул Артем, – а сам-то он как?

– Да нет, никто, я же не знал, что отец у него блатной.

У Артема был телефон, и он набрал номер Сильвера. Смотрящего в свое время пырнули ножом, и он сильно хромал на одну ногу, поэтому и погоняло у него было соответствующее.

Вернувшись, он всех обрадовал.

– Короче, материально надо будет возместить, как что, у Слона порешаете. А морально гоните за пузырём, время подходит к одиннадцати.

Денег у них не было ни копейки, и они пошли стрелять к «Юбилейному», большому промтоварному магазину. В одном крыле которого торговали галантереей, а в другом продуктами. Встали немного в стороне и наблюдали.

Вскоре к продуктовому магазину подошел парнишка, испуганно поглядел по сторонам и проскользнул в открывавшуюся дверь.

– Я пойду посмотрю, – сказал Шабан, – чего берет, сколько денег там у него осталось. А вы за углом магазина ждите, там и берите его.

Тарас, чувствуя вину за собой, сразу схватил мальчишку за руку.

– Дай 10 копеек.

Тот испуганно пошарил в кармане и дал ему 20 копеек.

– С какого района?

– С Кирпичного. Тараса передёрнуло.

– Кого знаешь?

И мальчишка стал перечислять авторитетных пацанов района.

– Ты их лично знаешь, здороваются они с тобой, может, давай пройдём, у них спросим?

Мальчишка весь съёжился.

– Что, только 20 копеек и всё?

– сдача ещё с десятки у него, – сказал вышедший Шабан.

– Не надо, что я маме скажу, – он был готов расплакаться.

Тарас уже снимал замеченные часы с руки парнишки.

– Скажешь, потерял, и часы тоже потерял. Я тебе их отдам потом, сегодня к девчонкам схожу и отдам вечером, твоим знакомым пацанам, у них спросишь.

– не бери часы, – сказал Шабан – а часы мать точно к ментам побежит.

Тарас отцепился от руки:

– И чтобы никому, скажешь, потом вообще убьем, понял. Я не слышу?

– Понял, я никому не скажу, тараторил тот.

– Отвечаешь?

– Отвечаю, отвечаю, клянусь.

– Ладно, вали, – и после поджопника, расплескивая молоко из бидона, мальчишка поспешил скрыться. А они отправились к винно-водочному магазину.

Посёлок, поделенный на два лагеря по три района в каждом, имел два винно-водочных магазина. Которые находились строго в границах каждой агломерации. Чужих здесь быть не могло, только свои.

Начинавший торговать в два часа дня магазин был окружен толпой практически с самого утра. Кто-то маялся в надежде похмелиться, самые глупые занимали очередь, тогда как ее здесь вообще не было.

Было право сильного.

К открытию толпа приходила в оживление, и стихийно возникшие группировки пробивали себе дорогу к окну магазина. Товар давали в окошко на высоте двух метров. Около него был настил из досок на высоте метра и шириной три метра, без перил. Вот за этот пятачок и велась борьба.

Когда они подходили, движуха уже шла.

Стали смотреть наших – никого, была «Кирпичка» во главе с Кирпичом.

Это его имя называл мальчик, у которого мы отобрали деньги.

Кирпичные стояли вторыми, за заводскими. Заводские с работы посылали гонцов, которые к 14 часам окружали крыльцо плотной толпой и никого не пропускали.

Не было силы, способной их сломать.

Давали по две бутылки «Агдама» на руки.

– Теть Валя, нам на шестерых, – и в воздух тянулся лес рук. Она кидала двенадцать бутылок.

Конечно, Валя люлей не считала, сделать это было довольно трудно. Она просто считала деньги и кидала на все. Деньги давали без сдачи.

Работая локтями, они стали продвигаться к знакомым пацанам.

– Куда лезете? – осадил их мужик, косая сажень в плечах.

– Вон наши стоят, че не видишь, – заявил ему Тарас, показывая на Кирпича. Мужик глянул и не стал связываться, они протиснулись.

– Здорово!

– Здарово, и вам не хворать, сколько вам?

– Пять, – сказал Тарас и протянул деньги. Их передали из рук в руки впереди стоящему.

– Еще пять штук, – послышалось вдалеке.

Вскорее они отсчитали свои пять бутылок из общей кучи.

– Че, куда вы сейчас? – подошел к ним Кирпич с Бугаем.

– Нас на хате Артём ждёт.

– А то погнали с нами, мы в спортшколе зависаем.

– Зайдем как-нибудь, сейчас никак.

– Ну лады, и они разбежались.

В начале третьего были уже у Артёма, отдали ему бутылку и, сославшись на дела, ушли.

– Завтра встречаемся у одиннадцатичасовой электрички, – напомнил он им.

Оставшиеся четыре бутылки решили приберечь на вечер, надо же отметить возращение Казачка. Договорились собраться у Мальвины с Бездемоной, так назвали двух левчонок-подружек, которые учились в медучилище и снимали дом в их районе.

Девчонки жили весело или не очень, им судить. Снимали дом, и вход в него был свободный, приходили все как на улицу. Они даже его не запирали. Спали, пили, но, конечно, свои, те, кто по району ходит.

Одна была толстая и страшная, а вторая ещё страшнее, но худая. Вели себя они как будто: это мы так живем, заходи знакомиться будем.

Его, конечно, представили: Юра только что с армии, служил в Афганистане, наш друг. Считай, уважаемый гость, которому нельзя отказывать.

Юрка сидел и не мог расслабиться, как так всё сразу навалилось.

Второй день только дома и весь в обязалове, а завтра на разборки. Но

как его приняли, считай, высший уровень. Все были в джинсах, пришли в искусственных шубах.

Шапки на всех норковые и песцовые. А на Юрке брюки, что на выпускном были расклёшенные, такие сейчас давно не носят. И рубашка белая с закатанными рукавами. А на всех джемперочки турецкие, туфельки кожаные, а на нем ботинки, в десятый класс зимой ходил.

Он сидел и думал о Римке, ему хотелось ее увидеть. Он встал и вышел, никто и не заметил. Все отдыхали как всегда. На углу перекрёстка он увидел её.

– Ты же говорил, ты мой парень.

А почему меня не пригласил?

– Ты понимаешь, кто я такой.

– И кто же?

– Я пацан с этого района, понимаешь, меня люди в городе знают.

–И чем тебе я помешала?

–Ты просто не в курсах, не надо тебе слушать наших разговоров.

Ты была у подружек до этого?

– Нет.

– А почему?

– Они наглые, меня за человека не считают, а сами на чучел похожи. Пацанов у них полон дом, просто там они бухают у них.

– Ну вот, а говоришь, не позвал, а сейчас быстро домой. Узнаю, с кем ещё у тебя было, тогда всё.

– Не было у меня ни с кем.

– Совсем, совсем, и не встречалась даже.

– Да приставали всякие дураки, вон твой Шабан приставал. Но я даже с ним не целовалась.

– Конечно не целовалась, он с бабами не целуется на всякий случай.

– Боится заразиться?

– Хуже того, от этого уже не отмоешься.

– Ты откуда вчера мне делала знаешь? Кто научил?

–Я в кино видела, позавчера в «Октябре», ну я тебе рассказывала.

– Там что, прямо показывают?

–Ну не совсем, и так все понятно.

Юрка выдохнул.

– А собака?

– Какая собака?

– В сарае, что на себя заташила!

– Ну ты даёшь, это мы просто с Пушком играли, а ты веришь во все эти сплетни.

– Сплетни? Иди отсюда, с такими сплетнями в петушачий угол попадёшь.

– Ну и как хочешь, обиженно сказала Римма, повернулась и быстро побежала в сторону своего дома.

Наутро Юрка еле встал, хотя специально не хотел много пить. Да вроде и не пил, а состояние было, будто напоролся.

После встречи с Римкой он вернулся, и к нему подошла Дездемона. Затащила его в спальню и стала за штаны ему хвататься.

– Я сегодня тебе подарок, – заявила она. Он позвал ее еще выпить. Потом они пили, и он стал расспрашивать её о Римке.

Такую она вообще не знала, видела, ходит такая модная вся, у нее мать в горисполкоме работает уборщицей.

– А ты что, влюбился? – рассмеялась она. Он испугался и стал отнекиваться. Потом еще пили, и потом он вообще ничего не помнил.

Разбудила его мать, сказала, что он велел разбудить в 10, ему надо на 11-часовую электричку.

– Во сколько пришел вчера?

– Около трех, наверное.

– Один?

– Один, я тебя еще до кровати тащила.

Его шатало, тошнило, и было очень плохо.

– Может, не поедешь никуда, сынок?

– Не, мам, надо обязательно.

– Дай мне на билет.

Мать развязала платочек и отсчитала мелочь.

– Денег, Юр, совсем почти нет. Пенсия копейки, и ту не дают третий месяц.

– Ничего, прорвемся, маленько отдохну и устроюсь на работу.

– Работа, там уже девять месяцев не дают. Живут на талоны. На них в буфете можно взять продукты, и завод сам стал печь хлеб.

Армейская подготовка прошла не зря, и после крепкого чая и последующей рвоты он довольно быстро зашагал к вокзалу. Закуривая сигарету, понял, он еще пьяный, хотелось еще догнаться.

Без пятнадцати одиннадцать он был на привокзальной площади. Толпа уже выперла на перрон. Его окрикнул Тарас.

–А мы думали, ты не придёшь после вчерашнего.

– А че там вчера было?

– Ну ты даёшь, ты нам такую речь задвинул про семена, мы все заслушались твоей историей.

Ты как сам, ты вчера в уматильник нажрался, думали, не встанешь.

– Местами, сейчас бы похмелиться.

–Во Ртищеве что-нибудь придумаем.

– Здорово, братан, опаздываешь.

К ним подошел Артем с Шабаном и еще пять человек каких-то подростков.

– Вот смена, – представил Артем, –

Монгол и Мэн, они главные.

Монгол с надменностью посмотрел на Юрку и чуть коснулся его своей ладонью. Мэн заглянул в глаза и подмигнул.

Шабан глянул на вокзальные часы, своих не было.

– Еще пятнадцать минут, успеем, – и он показал забитую папиросу.

– Конечно, не такая, как ты, Казак, вчера рассказывал, но тоже хорошая. Я знаю Киргиза, он по рублю за грамм продает, говорит, из Чуйской долины траву ему привозят.

– Интересно, – влез Артур, – прям так и продаёт?

– Ну не совсем, на общак по стакану откидывает, Пыха за ним следит.

Я сегодня к Пыхе заскакивал, для Авганца спросил.

И они, отойдя немного в сторону, встав в кружок, почти и не прячась, прикурили косяк. Искать место потише не было времени. Юрка докуривал пятку уже на ходу, делая последние затяжку уже на подножке двери вагона.

Малышня пошла прошвырнуться по вагонам, а они расположились в самом начале, заняв крайний угол. Юрке вдруг нестерпимо захотелось поговорить с Артёмом. Конечно, он слышал за зашквары, но особо не уточнялся.

– Артем, а ты смотрящим барака был на шестерке?

– Правильнее сказать, отвечал за людей. Он никогда не говорил прямо, он был просто бригадиром в одной из бригад на производстве.

– А ты вот растолкуй, если баба сосала, а ты ее целовал?

Артем ржал: «Да, вопрос конкретный и довольно серьёзный. Не хочу вникать, ты вон у Шабана спроси, он полгода на малолетке отсидел».

Шабан почесал за ухом.

«Короче, это получается, ты у всех мужиков, которые у нее были, сосал».

– А если она только у тебя сосала?

– Да нельзя всё равно! Рассказывали за случай, мужика спросили, сосала у него жена? Он сдуру: «Конечно». А ты потом с ней целовался? «Конечно», – и в питушачий угол. Короче, Казак, я тебе так скажу, с бабами лучше вообще не целоваться, даже в ЗАГСе.

И он стал закатываться от смеха: «В ЗАГСе там вообще при свидетелях! Вообще не отмажешься потом. Типа менты врут, не было такого, оговорить хотят».

Юрке полегчало, трава была хорошая, без напряга, самое то для хорошей беседы.

– Поэтому, если и у бабы полизал, тоже все вафли собрал, сколько до тебя было. И у жены тоже нельзя.– Шабан продолжал тему.

– А если целка, если вообще не было никого, то получается можно?

Казак тоже ржал, фантазия его рисовала ему картинки.

– Нет, нельзя и так. Вообще, если там ртом поработал, петух однозначно. Всё это пидорское.

Пихать можешь куда хочешь и кому хочешь. А всё остальное нельзя, с пидаром даже пить нельзя за одним столом, – включился в разговор и Артем. – Вот смотри, мы в туалете за руку не здороваемся, потому что ты только что за конец ей держался.

– А после туалета можно! Шабан уже хрюкал от смеха.

– После туалета ты руки должен помыть! В туалет идешь – помыл, чтобы чистыми руками за конец браться, выходишь – опять помыл, чтобы пацанов не шкварить.

-А баба она же зубы чистит и рот полоскает, – Юрку несло, ему было хорошо, он понял, с Римкой можно встречаться, главное – не целоваться. А остальное нормально, даже собака пофигу, за собаку не спросят, после собаки можно.

– Казак, только за такие мысли с тебя уже должны спросить.

И тут Шабана осенило: «А как же мать, мы же все оттуда выходим, считай, зашкаарились сразу при рождении».

–А у моей мамы кесарево было, – Юрка пытался остановиться от непрекращающегося смеха и не мог.

–Всё, замяли, – фыркнул на них Артем, – мать – это святое!

Они притихли, люди стали на них оборачиваться. – И вообще тут еще можно договориться, если свидетелей не было, здесь свои тонкости есть. Вот смотри, обоссали тебя – всё! А сам обссался – это вообще нормально.

– А у баб как считается, у них как по понятиям? Юрка не мог остановиться.

– У баб свои понятия, понятия даже у опущенных есть, без понятий вообще жить нельзя, – Артему тоже похорошело, мысль слегка путалась, – вот смотри, если ты по незнанки опущенному руку протянул, он тебя предупредить должен. Не может пидар зайти и никому не сказав рукой трясти, за это смерть однозначно, такое не прощают. Я когда сидел, был у нас такой Дыба, на явном отрицалове. Законы уважал, на черном ходе стоял и перед ментами не ломался. Отправили его на спецзону, потом вернули. Слухов никаких, и менты молчат, а он ходит голова опущенная и руки никому не подает. Собрал свой матрас и в петушиный барак сам перебрался. Так и никто не узнал, потом рассказывали, что не было ничего, около лица держали, а не дотрагивались. Жалко мне его, мог бы отмазаться, а после того как к петухам сам ушёл, дороги назад уже не было. Он у них за барак отвечал, при нем порядок сразу установился.

Юрка слушал открыв рот, Шабан тоже, да и подошедший Монгол, уловив тему, стоял в проходе и не перебивал. Электропоезд дёрнулся и остановился на станции. В открывшуюся дверь вошли две девчонки и нерешительно оглядели переполненный вагон. Кроме двух свободных мест около пацанов, всё было занято.

Они, несмотря на наличие мест, хотели пройти дальше. Но стоящий на их пути Монгол не пропускал, а выскочивший Артем суетливо предлагал присесть на свободную лавку, говорил, что они мешать не будут. После волшебного слова «пожалуйста» покрасневшие девчонки сели рядом с ними.

– Что там? – спросил Артём у Монгола.

– Два пацана вошли в тот конец и один в этот.

Дэн пошёл проверить тех, а я сейчас этим займусь, и он вышел.

– А вы, девчонки, откуда? – ласково начал Тарас.

– Мы на практике были, доили коров, а сами со Ртищева.

Ну, если доярки, угощайте молоком.

Девчонки переглянулись, и та, что пострашнее, достала из облезлого пакета с какой-то кинозвездой трёхлитровую банку молока и протянула ему.

Юрка с жадностью пил приятную жидкость, и на желудке становилось спокойнее, заодно и сухость во рту сбивал.

– Что-то не похожи вы на доярок, те покруглее будут.

– Те-то да, а мы с сельскохозяйственного техникума.

– С техникума, – передразнил Тарас. – Я тоже вот в техникуме учусь, в машиностроительном. Тарас работал одно время на заводе, и ему предлагали туда пойти учиться.

На подъезде к Отрадному издали увидели толпу пацанов на перроне.

Они повскакивали в разные вагоны и вели себя тихо. Наши тоже притихли. Ехали все как бы сами по себе, но они про нас не знали.

Операция по собиранию дани за проезд остановилась. Можно было нарваться. Артём велел всем собраться в нашем вагоне, но стоять по одному и не рисоваться.

А они сидели и трепались с девчонками. Те оказались словоохотливы, знали и Зону, к которому на встречу они и ехали.

Тарас договаривался о встрече вечером, а Артём говорил, что они теперь будут часто видеться.

Пацаны ехали по-серьезному, они не мотались по электричке, их было двенадцать человек, скорее всего, шли на набег.

Зона должен был ждать их на привокзальной площади. Через пацанов было оговорено. Встреча носила переговорный характер.

Пару раз они у них были в гостях, и те к ним ездили на речку купаться.

Привокзальные мотались по электричкам, держали окрестные деревни в тонусе. А в городе их теснили объединившиеся между собой два района. Договор был о том, что до Ртищева железная дорога наша, а дальше мы не лезли, и о взаимопомощи в случае разборок.

Но недавно наглый Дэн с Монголом от скуки решили сгонять до Кирсанова, заскочили в техникум, где учились пацаны и с нашего посёлка. И всех там в общаге построили, собрали денег на обратную дорогу. Досталось больше своим, с них начали, там учились одни чушки. А на обратной дороге набили морду двоим борзым, оказавшимся нормальными Ртищевскими пацанами, которые наехали потом на вокзальных. Юбилейные, ехавшие на моталку, оказались как бы джокером в колоде.

На вокзале Юбилейные зацепились с Зоной, стоящим на их дороге, а Артём издали ему кивнул и показал в сторону пустого ангара, давно использовавшегося ими для разборок. Две толпы пошли туда, а они скрытно обегали по путям, решив прибыть туда первыми.

Но они опоздали, хотя драка еще не началась, когда они забежали в ангар.

– Мочи Юбилейных, – заорал Тарас, и они ринулись вперед.

От неожиданности Юбилейные обратились в бегство, стремясь выбежать в дальние ворота.

Три группировки перемещались и просто бежали все вместе, не понимая, кто за кого. Выскочив на пути, Юбилейные перебежали их перед въезжающим на станцию поездом и скрылись.

После взаимных рукопожатий пацаны отправились к ближайшему привокзальному кафе, мирно беседуя. Конфликт был исчерпан, так и не начавшись.

Денег наскребли на пару бутылок водки. Пили без закуски, наливали в стаканы на пальчик, чтобы всем хватило. Хватило всем, но, как всегда, не хватало до полного счастья. Решили всем вместе сгонять до Тамбова, на который уходил пригородный поезд.

Разделившись и рассредоточившись по вагонам, пацаны начали свою обычную охоту.

Вечером пили у Артема, Юрка хотел уйти, его тянуло увидеть Римму, а зачем – он сам не знал. А Артем предлагал завтра сходить в кабак.

Так он назвал местный ресторан при гостинице в центре.

Это было нейтральной территории, для всех районов. Здесь и дня не проходило, чтобы между собой не зацеплялись. Мордобой был постоянный с элементами разборок с приезжими. Были и командировочные, которые на утро оказывались без денег, если осмеливались посетить это место.

И торгаши с базара. Они делились на две категории. Друзей и залётных. Друзья поили пацанов и на базаре, и вечером в ресторане.

У них всегда был радостный вид при встрече, они мечтали вас похмелить, помочь или выпить вместе. Залётные вели себя борзо, как правило, они были с Кавказа.

С ними были постоянные разборки.

До армии Юрка был здесь пару раз.

Когда обмывали удачные кражи.

Они всегда сидели за самыми блатными столиками и всех угощали. Он отказывался.

– Денег нет совсем.

– Да какие там деньги, пятерки за глаза, нам самое главное присесть, а там разберёмся.

– Не знаю, если найду денег, то приду.

– Нет, ты приходи по-любому, будем отмечать твое возвращение.

Это было, конечно, честью, входом в элиту поселка.

Но ему этого почему-то не хотелось.

Все эти разборки и хождения по постоянным дракам ему надоели еще до армии. А сейчас это просто выходило на другой уровень зависимости, более сильной, войдя сюда, уже тяжело от суда выйти.

Наконец в районе одиннадцати часов ему удалось быть у её дома.

И то по причине, что вино кончилось и все разбежались, правда,

пришлось ещё постоять с Шабаном около его дома, пока сигареты не кончились.

В ее комнате горел свет.

Не спит, – подумал он: интересно, была она сегодня на улице, ходила ли на танцы. Его это очень сильно интересовало. Он хотел, чтобы она нигде не была, сидела и сохла по нему.

Чтобы добраться до ее окна, ему пришлось переехать через забор, подойти и встать на завалинку, чтобы постучать. Он заглянул в щель неплотно задвинутой занавески, и замер.

Римка открыла дверцы шифонера, на одной из них было квадратное зеркало, и крутилась перед ним в одной сорочке. Которую называли пеньюаром. Рядом на тахте лежала куча другой одежды.

Она принимала различные жеманные позы, передразнивая сама себя в зеркале. Юрка замер, в штанах его было готово взорваться. Особенно волновали груди, слегка шевелящиеся под тонкой материей.

Юрка потихоньку постучал, она вздрогнула, накинула на себя халат и, не застёгивая, подошла к окну, выглянула во двор, слегка приоткрыв занавеску. Столкнулась с вупор смотрящим на нее Юркой и расплылась в улыбке, которой не могла сдержать.

Она приоткрыла окно, и он забрался к ней. Она приложила палец к губам показав на дверь.

Покачала головой из стороны в сторону и выключив свет, повалила его на кровать.

Он судорожно разделся, побросав все на пол в кучу. Теперь там лежали две кучи, его и Римкина.

Оказавшись в одних плавках, трусы он не признавал, он с замиранием сердца, так что потемнело в голове, обнял ее тело.

И они слились в поцелуи, не было ничего слаще этого мгновенья.

Все, – мелькнуло у него в голове, – если она не сосала ни у кого до него, а после того, что у них было, он с ней не целовался, то теперь всё. Если она расскажет, ему конец.

Он повернул ее на спину, хотел снять трусы, но их уже не было.

Вошел в нее и сразу со второго движения кончил, прямо туда.

Все, теперь она забеременеет, и ему надо будет жениться, она несовершеннолетняя.

Голова его тут же прояснилась, он выдернул его, выстрелив остатком ей на живот.

– Ах так быстро, – услышал он Римкин шёпот.

Значит, там было и не быстро, мелькнуло у него, и тут он с ужасом понял: «Целки не было, Римка не действинница». В глазах его потемнело: «Шлюха», – и он начал быстро собираться, не оборачиваясь на нее. Она тоже лежала и молчала.

Юрка выпрыгнул в окно, и тут на него набросился Шарик. Громко лая, он, не боясь явного превосходства, Казачка вцепился зубами ему в ботинок и прокусил его.

«Ну козёл, – подумал он, тряся ботинком с повисшей на нем собакой, – не сдох еще, гад».

Он помнил его еще маленьким, этот паразит всегда выскакивал, когда Юрка воровал яблоки в их саду. А сейчас ненависть буквально ослепила его.

Он был готов объявить Римку своей серьёзкой, так называли своих девушек пацаны. Но все эти слухи, да и поведение Римки вызывали в нем недоумение, наводили его на нехорошие мысли.

«Убью, сука», – орал Юрка на кобеля, пытаясь схватить его рукой за шкирку. Но Шарик умудрился и, громко визжа, вырвался. В доме загорелся свет, только Римкино окно оставалось черным. Наконец он поймал Шарика около колодца, в прокушенном ботинке хлюпала вода, по ходу борьбы он наступил в лужу. Выбеживший дядя Саня, узнав Юрку, забежал обратно в дом.

«Мать, у него ПТСР», – орал он жене, закрывай двери!

Бросив не добитого Шарика, Юрка открыл задвижку на калитке и вышел вон.

В сенях уронив ведро, в которое ходили по-маленькому ночью, да и матери было тяжело и днем в туалет бегать, каждый раз,

и страшно чертыхаясь, он вошел в дом.

Мать не спала, она никогда не спала, пока его не было дома, он знал. Лежала молча и ждала. И только потом,прислушавшись и по едва уловимым признакам говорила всегда, что там она оставила поесть на столе.

– Там, Юр, картошка вареная и молоко козье в холодильнике, ну соль знаешь где.

Начала она и сейчас, когда Юрка прикуривал пятый бычок из пепельницы, пронизывая его иголкой, чтобы не сжечь и без того коричневые кончики пальцев.

– Мам, курить нет у тебя?

Он знал было, но не всегда она давала, как-то улавливала остроту момента.

Тая встала и, порывшись в изголовье кровати, достала полупустую пачку «Магны». Это был божественный подгон.

– Тарас когда был, забыл, – сказала она, – хотела отдать, когда придёт.

– Обойдётся, – буркнул Юрка, – за постой надо платить.

– Мам, а у Римки кто-нибудь был?

Шел второй час ночи.

– Спи, Юр, а я откуда знаю. Она в школу еще ходит.

– А по танцам бегает.

– Да только в том году начала ходить.

Два года уже, как раз я в армию ушел, она и начала. Хм, а до армии он на нее и внимания не обращал. Помнил, бегала сикушка и постоянно у него чего-то спрашивала. А он ее всегда гнал от себя, боялся, спросят, зачем эта сопливая к тебе ходит. А она была всегда стройной, только груди у нее тогда не было. Но цёлки-то не было.

Неужели правда с собакой, – думал он, засыпая.

В ресторан Юрка не очень хотел идти. Но хотелось выпить, хотелось опять состояния беззаботности, которую он терял, трезвея. Сразу накатывались мысли, и они все были нехорошие.

Его постоянно что-то мучило. В детстве ему казалось, что его постоянно хотят унизить из-за его роста и худобы, он переживал и дрался ни с кем не считаясь.

Потом, став своим на улице, боялся, что его осудят за неправильно поведение, объявят козлом, а сейчас его сердце мучила эта непонятно откуда взявшаяся любовь. А также он стал бояться зоны, где с тебя могли спросить за поведение в быту, и надо было быть осторожным.

Если до армии или до тюрьмы пацан начинал встречаться с девчонкой, то сразу попадал в разряд подкаблучников. Девчонку постоянно упрекали, она постоянно мешала. То после можно было девчонку иметь, но она как дама сердца рыцаря должна была понимать все пацановские дела и что они превыше всего. К тому же должна была быть целкой, и тогда ее можно было объявить серьёзкой.

И с ней можно было вообще не встречаться, она даже могла и не знать об этом. Сути не меняло. Все остальные знакомые пацаны должны были следить за ней и докладывать о каждом ее поступке.

Когда, с кем и что делала.

А также отхаживать ухажёров.

Можно было влипнуть, подойдя к девушке, даже если она ничего не имела против и не знала, что ее объявили.

Парня с девушкой не били ни при каких обстоятельствах, но парень за девушку отвечал, что она говорила.

Все эти обстоятельства держали постоянно в напряжении, и объявленных девушек было мало.

Пытаясь уйти от навязчивых мыслей, он решил всё-таки не иметь дело с Римкой, завязать с ней, ни к чему это ему сейчас.

Поэтому Юрку мучительно тянуло нажраться, опять поймать то состояние, когда всё хорошо и пацаны, что рядом – лучшее, что есть в его жизни.

В ресторане Артура не было, не было и Шабана. Он к нему не зашел, пошел сразу в ресторан, хотел побыть одному со своими мыслями. Зато на выходе к нему подлетел Тарас.

– Где все!

– А я почем знаю.

– А Шабан?

– Да не заходил я к нему, что случилось?

– Вообще жопа, попадалово полное, это не пруха. Пойдём замажем, и они зашли, но денег, как выяснилось после заказа, ни у кого не было. А набрали почти на десятку.

– Короче, сейчас что, встанем, уйдём, и извините, у нас денег нету, уберите все, пожалуйста. Все равно заставят платить, они же готовили горячее.

Конечно, без водки меньше, но не пропадать же добру.

Юрка махнул рукой: «Наливай».

А случилось вот что: вчера в гараже у Слона порешали. Стольник Тарас отдаст на лечение, возместит свой косяк.

Тарас работал, проблем не было, но надо было ждать до зарплаты.

А это почти месяц, так как она только что была. Тарасу ее хватало на два дня, а бывало и на день. Гулял он круто и сам всегда рассчитывал на угощение. А порешали, что пусть ищет, раз такой правильный.

– Тут я с дуру и отдал часы. Пошли в зачёт.

– Какие часы, – Юрка напрягся.

– Да те, что у пацана вчера сняли.

– Ты же должен был вернуть.

– Да вот не вернул.

– Ну и?

– Их передали Кирпичу, а тот узнал их, он с матросика одного их снял и двоюродному брату своему подарил.

– Это пиздец, – Юрка вскочил, – ну ты даёшь!

Разлили оставшиеся полбутылки и выпили, но Юрке все равно не полегчало. Тарас тоже глядел грустными глазами.

– Давай еще одну закажем.

И они заказали, но официантка сказала сначала заплатить за это.

Тут сразу выяснилось, что вообще нету денег.

Обещали, что подойдёт Артем и расплатится, вот типа обещал встретить пацана и пока не подошёл.

Водки им не дали, но за столиком оставили, подсадив к ним двух каких-то мужиков с бутылкой.

Они стрельнули у них курить, а те налили им еще по чуть-чуть за знакомство, и тут вошли кирпичные во главе с Кирпичом.

Принес обрез в свою каморку и положил на подоконник, предварительно зарядив патрон, а штык-нож положил на пол около кровати.

Мать ходила и причитала, долго стояла около икон и крестилась.

– Мам, у нас обувь еще есть?

– А с ботинками что?

– Подошва оторвалась.

Тая испуганно подошла и долго рассматривала.

– А шапка где?

– Нет, мам, и шапки, и брюки разорвал, че там у нас еще есть из одежды.

Она подошла к сундуку и с ворчанием стала там ковыряться.

Нашла трико с вытянутыми коленками и кеды, которые были ему маловаты.

Юрка приоделся, из кед вынул стельки и одел их на тонкий носок.

Да вроде ничего, пойдет, – подумал он.

Резинка на штанах вытянулась, и они слетали, и он подвязал их солдатским ремнём, засунул за него ствол и прикрутил проволокой штык-нож.

Оглядев себя в зеркало, удовлетворённо хмыкнул.

Сверху натянул на себя телогрейку, а на голову одел солдатскую шапку-ушанку, предварительно оторвав с нее кокарду.

Неизвестность тяготила, и он решил дойти до Шабана, узнать, че там да как. Выйдя за калитку, встретил бегущую Римку.

– Ты куда?

– Не куда, а откуда, ходила на два часа в кино, там идёт Маленькая Вера.

Юрка насторожился, он в детстве смотрел только Маленькую разбойницу, после которой они все хотели стать разбойниками, вырали в лесу землянку около дороги и занимались набегами на близлежащие огороды. Пекли картошку, да жарили в буржуйке голубей, которых ловили на крыше новой двухэтажной школы из кирпича.

– Танька с Валькой такие дуры, они вчера ходили и сегодня в школе рассказывали. Они теперь хотят стать проститутками.

– А кино-то про что?

– Там девушка одна Вера работала в Москве проституткой в гостинице. А потом вышла замуж за фина и уехала к нему жить за границу.

– И че они теперь хотят у нас в гостинице работать? Его немного передёрнуло, заныли ребра, одно из них, по-видимому, было сломано.

– Не там уже девчонки из центра работают, чужих не пускают.

– Они придумали у проходной завода работать, там командировочные водители в машинах на ночь останавливаются.

Таких проституток называют плечевыми.

– Почему?

– Они на машинах катаются от одной стоянки до другой, и этот перегон называется плечо.

Глаза у нее засветились, как будто она нашла тайник с золотом.

– А ты как, Юр?

– Нормально, решил до Шабана дойти.

– Ой, говорят ему мамаша нашла невесту. Отец её вчера привез из деревни, она татарка, и говорят, что по-русски даже не говорит.

Точно целка, – подумал Юрка, – а за эту не докажешь никому.

– Ладно, сиди дома, приду кину камушком в окно, выходи, поболтаем. Юрка вспомнил про переноску, надо будет только лампочку на веранде выкрутить.

В декабре темнеет рано, и он подошёл к дому Игоря уже в сумерках. В его окне горел свет.

Подобравшись, он потихоньку постучал в оконную раму. В окно никто не выглянул. Постучал еще раз. Опять тишина. Потом открылась дверь, и он услышал голос матери Игоря:

– Кто там, – спросила она с акцентом, которого раньше он не замечал, хотя знал, что Шабан татарин.

– Теть Зой Игорь дома, – крикнул он от закрытой на засов калитки.

– Нет его. У нас гости, и он никуда не пойдет.

– Позови на секунду, очень надо, – настаивал он.

– Иди, Юр. Занят он, к нему невеста приехала.

И тут только в шель ворот он разглядел запряжённую в телегу лошадь, которая мирно жевала сено.

Сестра Шабана была замужем за поселковым судьёй, и вся татарская округа мечтала с ними породниться.

Он узнал эту телегу. Равиль работал в заготконторе, ездил по округе и принимал шкуры забитых животных. Деньги у него всегда были.

Ну теперь и Игорь будет при деле, а он потерял друга.

Развернувшись, Юрка побрёл в сторону гаража Слона, где по вечерам всегда собирались.

Подошёл и прислушался, за воротами слышался гомон. Постучал. Всё стихло. Крикнул: – Открывай свои.

– Кто? – послышалось из-за двери.

– Это я, Казак.

За воротами стояла тишина.

– Да это я, Юрка Казачёк, – крикнул он опять и ударил в железную дверь ногой.

Через некоторое время послышалось:

– Ты один?

– Да один я, один.

Дверь открылась, и он увидел настороженное лицо Михея, ближайшего друга Слона, за которого он сидел.

Слона посадили за центрального пацана, которого он порезал прямо в автобусе.

А Михей зарезал козла. Козел был поселковой знаменитостью, он хоть и был старым, но был безрогой Занавеской породы и осеменял всех коз в округе. Говорили, что баба Маша кормила его конским возбулителем, который брала у Равиля.

Однажды они пристали к Равилю, и он дал им что-то похожее на брикет пластилина. Они хотели накормить им девчонок на Новый год. Но те есть отказались, и они решили сами попробовать, испытать, так сказать, его действие воочию. Потом дрочили все вместе в сарае в ведро из-под угля.

И вот этого козла Михей пришил, когда пришедшему с зоны Слону накрывали поляну. А шкуру на утро сдал Равилю за бутылку самогона. Баба Маша по шкуре опознала любимца. На суде ее предъявляли как вещественное доказательство, Равиль успел её засолить, и она сильно не воняла.

На зоне Михей говорил, что он козла зарезал, умалчивая при этом номер статьи.

По возращению они со Слоном были в дружеских отношениях, но тот иногда, вскользь, называл его шерстяным, да и чертом бывало озвучивал.

Юрка зашёл в гараж и сразу уловил запах травы.

– Присаживайся, – Слон показал на табурет.

Казак хотел присесть, но обрез мешал это сделать. Он расстегнул телогрейку, достал ствол и положил рядом. В распахнутые полы было видно сисящий штык-нож.

Слон напрягся, Михей не спешил отходить от дверей, как будто ковырялся с замком.

– А ты серьёзным пацаном вернулся с гор, – сказал Слон и протянул ему недокуренную папиросу:

– На хапни пятку.

Юрка затянулся, вздохнул, задержал воздух и, гоняя его туда-сюда, выдохнул. Сделал четыре затяжки и почуял приход.

– Хорошая.

– Ну ты в Афгане и получше курил.

– Курил, ту курнёшь, и жопу с табуретки оторвать не можешь двадцать минут, забываешь, как тебя зовут.

– Шабан говорил, ты смян привез.

– Восемь штук, да таких, что и в Афгане не найдёшь, духанщик говорил, Мертвый мама называется.

Рассказывали еще, что этот сорт от Талибов идёт, сам Бен Ладан им угощал своих смертников, рай им показывал.

Юрку понесло, его приятно накрывало:

– Я думал над его словами, он плохо по-русски говорил, я назову этот сорт: Черная вдова.

И он заржал, ему стало хорошо.

Расслабился и Слон, Михей наконец справившись с задвижкой тоже сел.

– Шабан говорил накосячили вы с Тарасом. Он-то сам в магазине был и не слышал, как пацан погонялы называл.

Юрка ясно помнил, что Игорь стоял за спиной мальчишки и все слышал.

Да за часы говорил, а так, считай, отмазался, перекинул косяки. Хотя каждый спасает свою жопу как может, между народный закон.

Так вот Сильвер порешал, раз ты с Тарасом был, то тебе и отвечать за двоих. Пятисотка с вас, а с Тарасом не понятно, что будет, тебе за все отвечать придётся.

И чё делать теперь?

Слон почесал затылок.

– Работу надо тебе искать.

– Слушай, Слон, а у завода на стоянке водилы стоят, с них кто стрижет?

– Завод государственный, и водилы наёмные, никто не берёт.

– Может я попробую.

У Юрки мелькнула мысль, как он во главе бригады обирает, водил, а Танька с Валькой путанят, а Римку он мамкой поставит, в голове его это казалось таким простым и лёгким делом. Он вообще может дома лежать, как Артем, а Тарас пусть бегает шустрит, его косяк. Вот выздоровеет, и пусть борзату свою показывает на дороге.

– Ну попробуй, а я с Сильвером поговорю, может даст тебе отсрочку.

Забили ещё один, и время как-то остановилось, а когда пришло в движение, было около двух ночи, и по дороге домой он решил Римке в окно камушки не кидать. Поздно уже, ей завтра в школу.

Шабан сидел на диване и смотрел на свою невесту. Она была слегка полноватой телкой, воспитанной в лучших традициях татарской деревни.

Она сидела и скромно тупила в телевизор. В принципе, Игорю она понравилась, он сам был не красавец, да и с бабами ему не везло. Что-то он делал не так, и они не хотели с ним встречаться.

А сейчас он не стал перечить матери, она столько страдала из-за него. К тому же выбор был достойный, теперь у него появлялась перспектива.

Будет мотаться на лошаденке по помойкам и собирать ржавые ведра. А дома откроет приемный пункт металлолома от населения, заодно и пустые бутылки будет принимать. Теперь деньги будут всегда в кармане.

Равиль любил прибухнуть и наговорил ему с три короба, пока не отрубился. Обещал завтра весы привести и ящики пустые. Сказал, денег даст, и он откроет приёмный пункт.

Плевать, что документов нет, муж сестры, лучшая крыша, хотя он так и не отмазал его от зоны. Но тогда он только начинал свою карьеру, нельзя было ему мараться.

Конечно, пацаны теперь будут считать его барыгой, ну и пусть.

Он так устал от этих бесконечных разборок.

Вот вчера чудом не попал под раздачу. Тарас вообще в реанимации, а Казачёк на деньги попал. А он уже полгода без работы, честно сказать, не может он работать, не его это. На зоне он научился ремонтировать обувь и здесь пробовал, но не хватило усидчивости.

Смеркалось, отец Зарины спал беспробудным сном, а Шабан решил прервать затянувшееся молчание и пригласил ее в свою комнату посмотреть рыбок. В отличие от Казачка у него была своя комната в одно окно, там умещалась кровать с маленьким столиком, на котором стоял аквариум.

Раньше все блатные держали голубей, а сейчас перешли на рыбок. Рыбок было только две, но зато какие!

У него был красно-тигровый самец меченосца с двумя мечами и огромная самка, которая не желала беременеть. Конечно, он переживал по этому поводу, все ждали мальков, а их всё не было.

Ещё у него был катушечный магнитофон «Маяк» и целая коробка с плёнками. Всё это ему перешло в наследство от сестры, удачно выскочившей замуж.

– Музыку будешь слушать?

Зарина кивнула, посмотрела по сторонам и, не найдя стула, присела на кровать. С интересом разглядывая покрывало, висящее на стене вместо ковра с несущейся русской тройкой.

– Как хочешь, – скромно сказала она.

Он включил Антонова, не очень хорошая запись нежно гудела из динамика.

И он решил ее поцеловать. Сел рядом, но она сидела полу боком, и ему было неудобно. Тогда он решил с ней потанцевать и пригласил на медленный. Антонов пел про зеркала.

Зеркала, зеркала, лучше бы ты мне дала, – подумал он.

С женщиной у него ни разу не было.

Она сопела, видно, у нее был насморк, но пользоваться платком не решалась. Игорь хотел, чтобы она высморкалась, но предложить платок не мог. Его просто у него никогда не было.

И наконец, выбрав удачный момент, он глубоко вздохнув, втянул ее губы в себя. Она не отстранилась, а наоборот, прильнула к нему и тоже открыла рот. И он втянул в себя воздух из ее лёгких, послышался лёгкий храп, как у лошади. Целоваться она не умела, а впрочем, как и он.

Голова у него закружилась, и он выдохнул, и заново вздохнул свежего воздуха. У нее вытекла сопля из одной ноздри, и она быстро втянула ее назад.

А он, осмелев, повалил ее на кровать и снова прильнул к губам.

На этот раз рот она не открывала, и у него получилось, он почувствовал ее губы в себе.

Но тут раздался стук в окно, по звуку он понял, пришёл Юрка.

– Мам, выйди, скажи меня нет, – крикнул он.

– А ты смотрела «Маленькую веру», – неожиданно спросил он.

– Нет, папа мне разрешал ходить только на фильмы до шестнадцати.

– Пошли сходим, еще успеем на десять часов.

Она согласилась.

Мать дала целых пять рублей. Во дворе она остановилась около калитки и, с дрожью в голосе спросила, где туалет. Шабан стоял и слушал журчание, казалось, оно никогда не закончится, видно терпела она очень долго.

По дороге к кинотеатру Шабан понял, что пройти мимо ресторана вряд ли получится. Конечно, можно обойти с другой стороны, но как это объяснить Зарине. Как назло, при входе стояла толпа. Первый раз в жизни он не рад был видеть пацанов. И он решил не подходить, а просто продефилировать мимо нарочито медленным шагом. Сзади послышалось улюлюканье и свист.

Зарина напряглась и вцепилась в руку.

До начала сеанса оставалось полчаса, а к билетной кассе было не пробиться.

Как у вино-водочного, – подумал он.

В кино он почти не ходил, всегда не было денег, а когда были, им находилось более нужное применение.

Оглядевшись, увидел малька, брата Римке, и, пробившись к нему, сунул ему пятерку.

– Возьмёшь два на 21 ряд, – грозным голосом приказал он ему.

Двадцать первый ряд был последним и считался престижным. Здесь можно было курить и целоваться с девчонками, никто не мешал.

Малек, работая локтями и показывая на Игоря, что-то там объясняя, пробрался к окошку и принес билеты на третий ряд, других не было.

Они прошли в фойе, и он предложил сходить в буфет. В котором тоже творилось столпотворение. Хотя спиртное здесь не продавали и пироженное давно уже кончилось.

Взяли по коржику и по стакану лимонада. Стояли вдвоём за столиком и наслаждались пузырьками с газом. К ним никто не подходил, хотя мест не было.

При свете софитов он стал разглядывать Зарину, и она показалась ему необычайно красивой. Одета она была, в отличие от него, по последней моде. На ней были джинсы-левисы, турецкий свитер, поверх которого висела золотая цепочка с сердцем, и пахло Красной Москвой.

Губы были тонкими, но красиво увеличены ярко-красной помадой, глаза были с длинными ресницами, но почти без теней, в отличие от размалёванных под индейцев девчонок рядом. Длинная черная коса свисала с переди джемпера.

Она заметно отличалась от химически завитых волос ближайшего окружения.

Она постоянно смотрела своими косыми глазами в столик и не смела взглянуть на него. Непонятная нежность вдруг появилась в нем.

– А ты красивая, – сказал он ей.

Она вспыхнула, и он уловил какую-то боль в ее глазах, ему показалось, что ее что-то гложет, будто переживает о чем-то.

Он достал из кармана горсть семечек и протянул ей:

– Я пойду покурю.

И пошёл в туалет, который находился в подвале.

Достал пачку космоса и прикурил, малышня подвинулась, освобождая ему место у стены. Сделал пару глубоких затяжек и с наслаждением, выпуская дым, подумал о предстоящей ночи.

Равиль навряд ли оклемается, да и в ночь точно не поедет. Мать уже распрягла лошадь и поставила ее в сарай. Завтра надо там будет прибраться.

И тут, к своему ужасу, вдруг увидел мальчишку, у которого они отобрали деньги. Он стоял и показывал на него рукой группе подростков постарше.

Пацаны подошли к Игорю.

– Ты с какого района?

– Железнодорожного?

– Мелочь есть?

Они были на голову ниже его, им было не больше шестнадцати.

Это звучало очень унизительно.

Обычно так спрашивали у мелюзги.

Со старшаками общались по-другому. К тому же Шабан в душе считал себя почти что блатным,

в другой раз он бы, конечно, ответил за себя. А сейчас после Тараса, находясь в туалете, в котором они сами порой опускали других, ему стало страшно. Он не справится с толпой. Малек, видя, что на него наехали, слинял, своих никого не было.

Сейчас повалят и сунут башкой в толчок, или просто по обоссаному полу протащат, – подумал он.

Игорь достал смятый рубль и протянул им.

– И это всё?

– Я с девушкой, сейчас нельзя, – сказал он слабым голосом.

– А нам пофигу, попрыгай!

Это было полным перебором, чтобы он прыгал перед сопляками на виду у всего города.

И тут он увидел Зарину, она вышла из женского туалета.

– Зарина, – заорал он так, что все окружающие отбернулись на него, и, подпрыгнув (чтобы его было видно среди толпы), замахал рукой.

Она подошла, пацаны расступились, он взял её под руку, и они пошли наверх по ступенькам.

Он споткнулся, сзади послышался смех и свист.

Женюсь и всё, больше никуда не буду ходить, только с женой, стану таскать за ней сумки, – думал он.

Он не пошел на двадцать первый ряд, как хотел, решив там согнать кого-нибудь, а проследовал на третий, согласно купленных билетов. Здесь они были в полной безопасности. Зал был набит битком, даже на первом ряду не было мест, люди стояли в проходах.

Пока шли титры, он приходил в себя. Такой страх, последний раз, испытывал на малолетке. О которой он не любил вспоминать, но она приходила к нему в кошмарных снах, чуть ли не каждую ночь.

Тогда его чудом не опустили, там был полный беспредел. С которым он столкнулся уже на этапе. В их секции ехал опущенный паренёк.

Говорили, что он стукач. Его насиловали всю дорогу в рот и ссали туда. Он на всю жизнь запомнил это лицо, и во сне постоянно видел этот рот с выбитыми зубами. Страх, поселившийся в нем тогда, мешал жить, но с ним ничего нельзя было уже поделать.

Он боялся всего, даже красного цвета. Не курил Приму, Магну и даже Мальборо. Хотя на гражданке было можно. Пол года, проведённых там, ему хватило на всю жизнь. Оказавшись на взрослой зоне, он словно попал в другую жизнь, здесь ему было легко, тут был порядок, были правила. Он бы променял свои года, проведённые там, на Афганистан, иногда умереть легче, чем жить.

Кино было нормальное, про жизнь без прекрас: пьющий папа, распутная дочь, пришибленная мама и жених сутенёр. Зарина, затаив дыхание, смотрела на экран, для нее это был культурный шок. К середине фильма он отошел, положил ей руку на ногу, гладил её. Осмелев, засунул руку под джемпер и, наслаждаясь горячим телом, довел до груди. Проник под лифчик и помял её, немного поиграв с маленьким соском.

По дороге домой, около самой железной дороги, он увидел кирпич. Поднял и, желая освободиться от скованности, кинул его в окно последнего дома.

Схватил Зарину за руку, и они побежали, через железную дорогу перед самым носом поезда.

– Зачем ты это сделал? – спросила она.

А он не смог ничего ответить, просто ржал, показывая ей язык.

Мать сидела на кухне, ждала, Равиль спал, не снимая ботинок на сундуке.

– Мам, ты бы хоть ботинки сняла, – сказал он.

– Пробовала, сынок, и ботинки снимать, и в спальню вести, а кончалось одним, он садился к столу и сновал, пил, пока не падал назад.

Они прошли в его комнату. И сидели слушали музыку потихоньку. Мать прошла в свою комнату, и послышался скрип кровати.

Игорь встал с кровати и выключил настольную лампу. Зарина молча встала и сняла покрывало с кровати. Сложила его аккуратно и повесила на спинку стула.

– Отвернись, – сказала она и стала раздеваться.

Он отвернулся и тоже стал стаскивать с себя свитер, потом джинсы. Но майку с трусами оставил. Повернувшись, увидел ее, лежащую под одеялом, которое она натянула под подбородок.

Он отогнул одеяло и залез под него.

Она тоже бы была в майке и трусах.

Майку он не хотел с себя снимать из-за многочисленных угрей, которые постоянно нарвали и источали из себя гной. Она тоже раздеться не давалась. Говорила: «Если хочешь, то делай так. А не хочешь, то как хочешь».

Он хотел очень сильно, сходил с ума от самой мысли, что сейчас он всё ощутит, то, чего так долго ждал.

Это не удовлетворять себя рукой, глядя на картинку журнала «Вокруг света», где молоденькие африканки стояли без лифчиков с корзинами бананов на головах.

Шабан хотел снять с Зарины трусы и протянул руку. Она отстранилась: «Я уже их сняла», – сказала она и показала свою руку с ними.

Игорь снял с себя и, переместившись на бок, осторожно стал ложиться на нее. Она раздвинула ноги в стороны, и он пощупал там рукой, боялся промахнуться и ткнуть не туда. Ему было стыдно, он не хотел показать, что это первый раз. Спроси его она об этом, он бы соврал. Сказал бы было и не один раз.

Там было влажно, и к ладони прилипла какая-то слизь, которую он осторожно, чтобы она не поняла, обтер о простынь. Осторожно вошёл в нее, боясь причинить боль. Она вся напряглась, он не хотел входить, Шабан весь напрягся, член согнулся, а потом провалился в горячую мягкую плоть, похожую на сливочное масло. Кончил прямо туда, не боясь, что забеременеет.

Под ним лежала, считай, жена.

Потом они молча лежали рядом, смотря в потолок, он курил.

Затушив окурок в пепельнице, хотел взять ее за руки, просто подержаться за пальцы.

Одной руки не было, она была там. Он хотел вытащить ее из-под одеяла и потянул на себя.

– Не надо, я сейчас всё пересажу, – сказала она.

– Пусть, с особой лаской в голосе, ответил он, – мать завтра все равно будет смотреть.

И он потянул сильнее.

Она не сдавалась. На него напала какая-то ярость, и, применив силу, всё-таки вытащил. Она сжала ее в кулак, он стал разжимать пальцы.

Пришлось применить всю силу и наконец взглянуть на ладонь.

Из порезанного пальца текла кровь.

Страшная мысль ослепила его, он даже не сомневался в том, что Зарина девочка. Это было стопроцентное качество, и вдруг. Теперь он точно знал, его развёли, сделали из него лоха.

Но все равно, в тайной надежде, не включая света, стащил одеяло и посмотрел на простынь. Кровь. Схватил ее трусы, лежащие на тумбочке около аквариума с рыбками, и вытер ими у нее между ног. Подбежал к окну и глянул на свет горевшего за окном одинокого фонаря.

Крови на трусах не было.

Зарина сидела на кровати, обхватив руками колени.

– Иди, расскажи всем, – с тихой яростью в голосе сказала она.

И Шабан вдруг осознал, что безумно хочет ее. Возбуждение было такой силы, ему казалось, он сошел с ума: бедная девочка, для нее это тоже, если бы его объявили пидором. Наверное, она тоже видит кошмары по ночам. И он набросился на нее, жадно целуя. А она не отвечала, просто лежала со сжатыми кулаками, смотрела в потолок.

Он целовал ей лицо, шею, грудь, район пупка, и опускался все ниже и ниже.

Ниже пупка у бабы, запретное место, – звенело у него в голове. И он страстно захотел этого запрета, хотел, чтобы их теперь связывала одна большая тайна.

Проснулись они рано, а может, вообще не спали. В душе Игоря родилось что-то новое и необъяснимое. Он сходил на кухню, сделал кофе и принес Зарине. Которая, воспользовавшись его отсутствием, встала и оделась.

Нежно поцеловал ее губы и протянул чашку с кусочком козьего сыра:

– Пей и пошли подавать заявление.

Она затравленно взглянула на него, взяла его за кисть руки и тихо заплакала.

– Я буду тебе хорошей женой, – сказала она, закашливавшись попавшим не в то горло кофе.

После их ухода, на самой высокой веревке для просушки белья, протянутой от одного конца огорода до другого, висела простынь с кровяными пятнами посередине. Равиль очнулся к обеду, и ему больше не наливали. Он быстро собрался, посадил дочь на телегу, и они уехали, заехав в шинок на окраине посёлка.

А Шабан начал пить, хотя мать ругалась и не давала, но он вчера заранее вынес в сени и спрятал там бутылку самогона.

Его отпустило, и он решил сходить к Юрке Казачку, по которому сильно соскучился, они не виделись три дня после тех событий.

По дороге встретил пьяного Сашу.

Который сразу после рукопожатия схватил его за грудки и начал орать: «Тарас в больнице, и никаких разборок, тоже мне друзья нашлись. Надо найти, кто это сделал, нельзя такое прощать».

Раньше Санек был одним из самых беспредельных бойцов района, погоняло у него было Топор.

Когда-то в детстве, посмотрев фильм про индейцев, он купил в хозяйственном магазине топорик и с тех пор везде ходил с ним.

Бросал он его вообще мастерски.

Это был его томагавк. В кризисных ситуациях он никогда не гемороился, а сразу хватался за своё оружие. Ему делали замечания. Он утверждал, что ответит, все верили, ударит – дурак.

Только чудом он никого не прибил, все разбегались, да и ростом был около двух метров.

После армии он сразу женился и сразу отошел от дел, носил за женой сумки. Но когда напивался, вспоминал старое и шел всех гонять, раздавал тумаки направо и налево. Правда, уже без топора.

Однажды его вечером по дороге домой ударили оглоблей по голове.

И он вообще присмирел, стал старым, так он любил говорить.

Шабан осторожно выбрался из его объятий.

– Ты у Тараса в больнице был, – Топор не унимался, – а я был.

Он пришел в себя и прячется под кроватью, говорят, в дурку будут переводить. Голову напрочь отбили.

Мне тогда тоже уделали, а я только нюх потерял и всё. И не жалею, знаешь, как удобно. Берёшь стакан с водкой и не чуешь совсем, пьешь как воду, можно не закусывать.

Так что давай наливай.

– Нет у меня, – отрезал Игорь, хотя за поясом торчала половина бутылки, нес Юрке.

– Не пизди, – Топор недоверчиво осматривал его. – У тебя вчера смотрины были, Равиль еле живой уехал.

– Мать всё попрятала, и не даёт.

– Ну ладно тогда. Как целка, не заржавела, ей скоро двадцать два стукнет, старая кошёлка. И он заржал.

Сам он женился, говорили, не на девочке, притом он заранее об этом знал. Так как его Светка встречалась до него с парнем.

Который сразу уехал, как только Тапор нарисовался.

Игорь хотел уйти, но Санек не отставал.

– А ты куда?

– К Слону хотел дойти, – Шабан знал, Топор к нему не ходил.

– Ну давай, а я по посёлку прошвырнусь.

Сворачивая к Юрке, он посмотрел по сторонам и прошмыгнул в калитку.

На третий день лицо Юрки распухло, и на теле появились темные пятна после ударов. Голова болела и кружилась, он не хотел никого видеть, решил даже Римке не показываться.

Они поиграли в дурака, выкурили полпачки, Игорь рассказал о том, как на него наехали в кинотеатре.

– Если бы не Зарина, то я вообще не знаю, что было, – жаловался он.

Юрка он рассказал о долге, который теперь надо отдавать.

В конце концов, когда бутылка кончилась, пришел к выводу.

Надо завязывать со всем этим, их тупо используют, и ничем хорошим это дело не кончится.

Потом мечтали о том как наступит лето, у них вырастет трава и они будут наслаждаться жизнью.

Ходить к друг другу в гости и жить тихой семейной жизнью.

Игорь неожиданно согласился, что Римка правильная девчонка и вообще, что было то было и все мы в жизни ошибаемся.

( конец первой части)