Цитаты из книги «Раковый корпус», страница 17

и стал семью десятками килограммов теплого белого тела, не знающего своего завтра.

И если б их было меньше; и если б каждый из них был наилучший у своего дела; и если б не по тридцать больных приходилось на каждого лечащего; и если б не запорашивало им голову, что и как удобнее всего записать в прокурорский документ — в историю болезни; и если б они не были люди, то есть, прочно включённые в свою кожу и кости, в свою память и свои намерения существа, испытывающие облегчение от сознания, что сами они этим болям не подвержены; — то, пожалуй, и нельзя было бы придумать лучшего решения, чем такой вот обход.

А его - убили на фронте.

И дальше эта война могла быть какой угодно: справедливой, героической, отечественной, священной, для нее это была последняя война. Война, на которой вместе с женихом убили и ее.

Обязательное громковещание, почему-то зачтённое у нас повсюду как признак широты культуры, есть, напротив, признак культурной отсталости, поощрение умственной лени...

...дурак любит учить, а умный любит учиться.

Первые двадцать пять лет будешь жить как человек.Вторые двадцать пять будешь работать как лошадь.Третьи двадцать пять будешь гавкать как собака.И ещё двадцать пять над тобой,как над обезьяной,смеяться будут.

Чтобы стакан воды нагреть говорением, надо тихо говорить две тысячи лет, а громко кричать - семьдесят пять лет. И то, если из стакана тепло не будет уходить. Вот и учитывайте, какая польза в болтовне.

Он с детства не плакал, он забыл, как это — плакать, а ещё больше, совсем забыл он, что слёзы, оказывается, помогают.

а на самом-то деле тогда, прежде, она была ли таким совершенством, как виделась мне? Может и не была?… Что мы понимаем в двадцать пять лет?…

У нас нет настоящего таланта ни в горе, ни в верности. Мы сдаем их времени.