Читать книгу: «Из пламени и дыма. Военные истории»

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Бушков А. А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

На полонину приходи…

Положа руку на сердце, в глубине души недолюбливаю я все, связанное с Украиной. Как увижу эти вышиванки, казаков, услышу «мову» – как изжога подступит. Прекрасно понимаю, конечно, что нельзя обобщать и переносить отдельные негативные впечатления на весь народ, но ничего не могу с собой поделать. Софию Ротару никогда слушать не мог. «На полонину приходи…» Во мне словно спусковой механизм срабатывает, вспоминаю, сколько мы хлебнули горького на этих полонинах и каких ребят там оставили…

Давайте по порядку. Поскольку вас рекомендовал известный нам обоим товарищ, можно откровенно…

Начало сентября сорок седьмого. Мы – спецгруппа МГБ, считая и меня, восемнадцать человек при трех «Виллисах» и двух ручных пулеметах. Базировались мы в селе, которое я, простите, по названию упоминать не буду. Пошло б оно, это название…

Как легко догадаться, учитывая место действия, гоняли мы там «трезубов» по этим самым полонинам, лесам и буеракам. «Гоняли» – вообще-то громко сказано, что уж тут. Делали, что могли, за три недели нашего пребывания достался нам только один и тот остывающий – ну, об этом я подробнее в свое время…

Там обосновался фигурант по кличке, или, как они сами говорили, «псевдо» Смок. По-русски – Дракон. Но непростой дракон, а этакий сказочный, который золотишко копит, красных девиц утаскивает, человеком может оборачиваться. Ему подходило. Сволочь неописуемая. Не просто командир, а чин из службы безопасности. Зверье из зверья. Не говоря уж о нас и местном населении, своих при малейшем подозрении резали в капусту. Чья-то умная голова туда отправила двух геологов. Не буду рассказывать, какими мы их потом нашли, ну не стоит…

Знаете, конечно, что такое схрон? Так вот, качественный, надежно поставленный схрон обнаружить крайне трудно, даже используя служебную собаку. Можно стоять над ним – и не определить. Прекрасно было известно, что у Смока есть схрон, где их сидит человек примерно сорок, имелась кое-какая агентура, доставшаяся от предшественников, но найти его никак не удавалось. Что до войсковой операции… Майор Мережин из областного управления, мое непосредственное начальство, сказал прямо: если по каждому схрону проводить войсковую операцию, войск не хватит, да и не напросишься, вы уж сами постарайтесь, не дети малые, с фронтовым опытом. Хотя прекрасно понимал, как и я, что фронтовой опыт тут абсолютно ничем помочь не может, не те условия.

Смутное описание Смока у меня имелось: за сорок, лицо тонкое, породистое, вид интеллигентный «абы учитель чи профессор», в золотых очках. И все. Местный учитель, кстати, под такое описание подходит полностью, разве что очки не в золотой оправе, а в никелированной, но он на глазах, освещен агентурой, про него точно известно, что никакой он не Смок, и на затаившегося врага вообще не тянет, разве что, как старый кавалер¹, любит приволокнуться за молодушками, частенько с взаимностью, но это уж его дело, ни в партии, ни в комсомоле не состоит, так что прорабатывать его за моральный облик некому… Пусть ему соперники синяки ставят, что, по информации, иногда случалось…

Так вот. Село было зажиточное и большое – дворов в сотню с лишним, с католической церковью, со школой, с большим трактиром, с гончарной мастерской, двумя кузницами. Дома там, в отличие от наших деревень, не лепятся друг к другу, а разбросаны далеко, вольно, словно горсть карамелек по полу рассыпали. Нашими скромными силами невозможно было полностью взять под контроль столь обширный терен², и мы, глядя правде в глаза, ночью просто-напросто сидели в глухой обороне. Пускали, правда, ночные патрули, но особого толку от этого на столь обширном пространстве… Так что и к бабке не ходи, и агентуру не тревожь – и так ясно, что «трезубы» при необходимости в село ходят как к себе домой.

Генерального сражения, если можно так выразиться, Смок нам не собирался давать. Как многие из них, сидел и выжидал, когда против Советского Союза начнут войну Англия с Америкой, и уж тогда-то он в открытый бой пойдет, что твой Наполеон… Кусали по мелочи: обстреливали машины на шоссе, ловили неосторожных бедолаг вроде тех геологов, однажды сняли у нас часового – а ведь три года воевал в полковой разведке! – пару раз кидали ночью гранаты без всякого успеха, спалили один наш «Виллис», подкинули нашему Караю мясо с мышьяком, но он его на земле оставил, пес был ученый, не взял бы кусочка даже от нас, исключительно от проводника.

В селе Смок, можно сказать, и не зверствовал – однажды только застрелил мужика непонятно за что. Может, не согласился на них работать. Да двух дурех, что слишком далеко забрались в лес по ягоды, изнасиловали, замотав себе рожи тряпками, но это уж наверняка не по приказу Смока, а из чистой самодеятельности. Причин лютовать у него, в общем, не было: в селе не имелось ни советских активистов, ни «ястребков»³, ни единого члена партии или комсомольца, а председатель сельсовета сидел как мышь под метлой, так что временами казалось, будто его нет вовсе. Был милиционер, но его убили на дороге уже при нас, а нового еще не прислали. В общем, никакой опоры Советской власти, не считая агентуры, да и та поголовно не идейная, а попавшая в информаторы по разным другим причинам… Иногда казалось, что ты в другой стране, честное слово.

Обстановку я обрисовал, теперь можно и про Янину.

Красивых я видывал, но таких – редко. Года двадцать два, фигура, стать, походка… Волосы каштановые, чуть не до пояса, глазищи карие, огромные… Блузка белоснежная с богатой вышивкой, юбка либо красная, либо синяя (она любила яркие), на шее затейливое монисто. Идет – плывет… Зубы сводит у любого нормального мужика, что уж там…

Жила она с дедом, но не в какой-нибудь развалюхе – добротная такая, не маленькая изба, хозяйство немаленькое, со свиньями, с курами, с коровой, большой огород, земельная полоска приличная. И управлялась она со всем этим, особенно не прикладывая рук, – вечно у нее там и сям добровольные помощники, причем не из одних холостых парубков, как следовало бы ждать от такого случая: солидного возраста мужики и бабы помогали в том и в этом.

Уже дней через несколько, едва там обосновавшись, мы ее взяли на заметку в первую очередь. Была у нее привычка порой целыми днями шастать по окрестностям, уходя далеко в лес, – этакая купринская Олеся, ага… Наши ребята, начавши рыскать по лесам, ее пару раз встречали черт-те где. И ведь нисколечко не боялась! Хотя прекрасно было известно, что Смоковы хлопцы при удобном случае любую под куст завалят, а уж такую красавицу…

Какая мысль возникает в первую очередь? Правильно. Связная. Иначе почему не боится? Ведь никак не деревенская дурочка – умная, на язычок острая, женскую школу окончила в бывшем уездном городке, а ныне райцентре, книг я у нее дома сам видел штук пятьдесят – и на украинском, и на польском, и на немецком. Заходил официально, в целях знакомства с местным населением. И разговор она поддерживала не как селянка, а скорее уж как городская панночка. Что опять-таки вызывало подозрения: почему такая не обосновалась где-нибудь в городе, а сидит в этом медвежьем углу? Нет, здорово тянет на связную…

Естественно, как любой на моем месте, я, как только узнал об этих ее продолжительных прогулках, организовал наружное наблюдение. При должном навыке незаметно следить за человеком в лесу в сто раз проще, чем в городе. А ребята у меня, не хвастаясь, были опытнее, чем индейские следопыты из романов.

Вот только все три раза они ее теряли. Очень быстро. Каждый раз разные. Разводили руками, смотрели в землю, чистосердечно признавались, что понятия не имеют, как вышло: вроде бы вот только что была на виду, в белоснежной блузке, то красной юбке, то синей, и вдруг – как растаяла…

Тогда я их попросту ругал нещадно, ни о чем не задумываясь, но это был первый звоночек… Встретился я ночью в укромном местечке с одним из агентов, и, когда разговор зашел про Янину, он мне вовсе уж шепотом:

– Пан капитан, це ж ведьмачка! Святой крест, Матерь Божья, ведьмачка! – и крестится вовсю.

Я ему приказал не распространять тут мистику, неуместную при Советской власти. Только остальные трое мне говорили то же самое. Факты давайте, мистики мохнорылые, как вас, хотя вы и не читали, поименовал писатель Шишков! А нету у них конкретных фактов. Все знают, и точка. Общие фразы: мол, может людей лечить, может помочь в том и этом по-своему, а может и навредить так, что сохрани Господи. Факты! Мнутся, бекают, мекают, общими фразами отделываются, один так и заявил: мол, не пытайте, пан капитан, тут такое, что не подвластно никаким властям и никакой полиции, ее в войну немцы обходили за километр, а в сорок шестом сам Довбуш, сдуру вздумавший поухаживать, из ее хаты вышел, как очумелый, тут же собрал своих и ушел из села, и никогда его тут больше не видели…

И вот что было: наш Карай, если им с проводником случайно придется встретиться с Яниной, прижимал уши, обходил далеко, вроде бы и хвост поджать готов. Проводник мне жаловался: мол, не понимает, что с собакой, это с нашим Караем-то, которого однажды пускали в хату, где засели трое бандеровцев, – и он не получил ни царапинки, зато двоим правые руки вмиг порвал так, что оружие они бросили, а третьему в буквальном смысле глотку вырвал. Зверь, в хорошем смысле. Трехлеток, с теленка, хоть на кого пускай…

И как-то вскоре подошла ко мне на улице Янина, улыбаясь, глядя своими карими глазищами невинно, как дитятко, спрашивает вкрадчиво:

– Пане капитан, може, мне на шее бубенец носить, как корове? Чтобы вашим хлопцам было легче?

Я, признаться, так и не нашелся, что ей ответить моментально и достойно. Она постояла, улыбнулась так, что сердце замерло, – и поплыла дальше. Встретились двое дядьков в возрасте – капелюхи свои сняли, кланяются ей, словно панскому управляющему в польские довоенные времена. А она, бровью не поведя, идет мимо, как королева. Частенько я замечал и до того, и после, что перед ней мужики капелюхи сдергивают, а бабы чуть ли не приседают…

А через день-другой приходит ко мне Вася Зуйко, известный покоритель и разбиватель дамских сердец, который мимо панны Янины ну никак пройти не мог. Вид у него – как говорится, пыльным мешком из-за угла ушибленный. Волосы чуть не дыбом, зубы чуть не лязгают, лица на нем нет. И говорит: товарищ капитан, слово офицера, так все и было…

Встретил он где-то Янину, остановился почесать язычок. Янина особого интереса не выказывает, но и не обрывает, стоит, слушает, улыбнется отрешенно, будто все это ее только забавляет. Васюк наш, приободрившись, попробовал ее ожерелье указательным пальчиком потрогать: мол, до чего красивое… Дите малое, ага, монист он не видал, непременно нужно пальцем потрогать…

И тут вместо ожерелья у нее на шее обнаруживается натуральнейшая громадная гадюка, обвилась в два витка, голову выбросила, шипит, целится цапнуть за палец… Васю поневоле на метр отнесло: натуральнейшая змеища! Местные, что случились поблизости, разговор оборвали: змею видели они там или нет, а уж как Вася шарахнулся, не могли не видеть… Янина говорит что-то вроде:

– Пан поручик, душевно умоляю, не тратьте красивые городские слова на простую деревенскую дивчину. И монисто у меня красивое, и сама я не уродина, но не про вашу честь. И дело не в вашем мундире, я девушка разборчивая и капризная…

Улыбнулась и пошла себе как ни в чем не бывало…

Принюхался я – трезвый, конечно, парень дисциплинированный. Недолго думая, хоть это и не по уставу, взял я его крепенько за глотку, гимнастерку в кулак собрал, говорю ледяным тоном:

– Вы мне, товарищ старший лейтенант, этого не говорили, а я соответственно не слышал. Советскому офицеру, тем более сотруднику госбезопасности, о всякой мистике болтать никак не надлежит… тем более уверять, будто он с ней сталкивался самолично. Я ясно выражаюсь? Ах, ясно… Вот и извольте запомнить накрепко: разговорчики эти прекратить, чтобы ни одной живой душе… И к девушке, кстати, не приставайте, змея там или не змея, а не похоже, чтобы вы ей нравились… Как стоите?!

Васюк вытянулся, как положено, и я его отпустил, еще раз повторив, чтобы не распускал язык. Только к тому времени мне было точно известно, что среди ребят пошли… разговорчики. Касательно панны Янины. С тем самым мистическим уклоном. Началось, такое впечатление, от тех, кто за ней следил и терял ее в лесу. При мне – ни словечком, так что крайних я найти не могу, не в силах взгреть соответствующим образом. Но точно знаю, что разговорчики имеют место быть. Впервые у меня в группе такое – чтобы втайне от командира шли посторонние разговорчики, тем более на столь скользкую тему. Так что настроение оставляет желать лучшего.

А той же ночью один из агентов, опять-таки чуть не зубами лязгая, говорит:

– Везучий у вас офицер, пан капитан, или, я так думаю, у панны Янины было доброе настроение. В сорок третьем немецкий унтер-офицер ее хлопнул… пониже спины. Что-то его отнесло, как давеча вашего пана поручика, люди видели, отошел он шагов на сто, присел на лавочку, вынул револьвер и пальнул себе в голову. Хорошо еще, что это двое немцев видели, так что селу не было никаких неприятностей… Да и ваш поручик не особенно и распускал руки… Вы его уж предупредите, чтобы не лез больше, а то мало ли что…

Рявкнул я на него шепотком, велел прекратить эти разговорчики и никогда больше с ними ко мне не соваться. Только настроение у меня и без того давно уже было препаршивейшее. С одной стороны, ведьмам быть не полагается. Никак не полагается на тридцатом году Советской власти, пусть даже здесь эта власть появилась не так и давно. С другой стороны, я – капитан МГБ, с довоенным пограничным, фронтовым смершевским и послевоенным опытом. Умею работать с информацией. Так что, если рассуждать отстраненно и логично, анализировать информацию и самих информаторов, приходишь к совершенно неприемлемому выводу: что-то такое да есть… И, кстати, пан ксендз на нее поглядывает будто поверх винтовочного ствола, будто на прицел взял – но исключительно в спину, лицом к лицу смотрит безразлично, раскланивается вежливо, – и словно бы откровенно боится ее служитель культа…

Сатанею я потихонечку от поганости ситуации. С одной стороны, невозможно, с другой – что-то такое просматривается, если на косвенных. Одно ясно: нет пока что доказательств ее связи со Смоком, спасибочки и на том…

Ситуация разрешилась внезапно и круто, без малейшей моей в том заслуги…

У Янины был старший брат в соседнем селе, километрах в двадцати. Поскольку она числилась в разработке как возможная связная, навели справки и о ближайших родственниках, из которых, не считая проживающего с ней деда, только и оказался этот самый Ян. Ян, понимаете ли, и Янина… Видимо, родители сказки любили, у местных есть какая-то сказочка про Яна и Янину, уж и не помню сейчас, в чем там сюжет…

Ну, что… По советским меркам, натуральный кулак с большим хозяйством, с наймитами и наймичками, то бишь батраками и батрачками. Компрометирующими материалами область не располагает. Судя по всему, чихать ему с колокольни на любые политические силы – и на нас, и на бандеровцев, и, надо полагать, на все остальное. Типичный куркуль. До которого не доходят пока руки, но коллективизация, говорят в области, намечается и здесь. Но – компромата нет. Янина к нему в гости ездит частенько, отношения вроде бы теплые, по-настоящему родственные.

И ночкой темною, плюнувши на исторический материализм, спрашиваю у одного из агентов: а что с этим Яном, ничего такого? Он, моментально понявши и ничуть не удивившись, отвечает: та ни, пане капитане, Ян-то обычный, как все, как вот мы с вами, в церковь ходит (а Янина, кстати, в церковь ни ногой, даже когда у них был какой-то большой праздник, и все туда отправились, детей вели, младенцев тащили, потому что оставить не с кем, село как вымерло, если не считать нас. Дед ее потащился, а она пошла гулять по лесу). И уточняет: Ян и не может быть никаким таким, это ж только одному человеку передать можно, вот бабка Янине и передала, а уж бабка у нее была, я вам сейчас расскажу…

Я его оборвал и велел перейти к текущим делам. Возвращаюсь и думаю, что торчим мы в тупике, что тут бы не грех разыграть оперативную комбинацию, только какую? Внедрение не пройдет, область пробовала еще весной, человека посылали опытного, кадрового сотрудника, но от него потом обнаружилась только голова, которую смоковцы в село еще живому тогда милиционеру на крыльцо подбросили… По материалам, Смока в свое время еще польская дефензива взять не могла, а там не дурачки служили. И тогда уже на нем было с полдюжины трупов: полицейские, еще кто-то…

А к обеду прошел слух: ночью Яна со всем семейством кончили…

Мы – в два оставшихся «Виллиса», поскольку это сугубо наше дело, и на полсотни километров вокруг, кроме нас, нет представителей органов, не считая двух милиционеров в селах и уполномоченного областного МГБ, который как-то ухитряется тут выжить аж с марта. Не успели отъехать – бежит Янина, первый раз видел, чтобы она бежала. Как-то так вышло, что без всяких просьб с ее стороны и разговоров мы ее сажаем в машину – и по газам. Готовы встретить засаду, стволами ощетинились. Янина сидит, лицо как у мертвой, бросает мимоходом:

– Не цепляйтесь вы так за бронь⁴, пальцы аж побелели… Никого на дороге не будет.

Мы особенно не расслаблялись, но засады и правда не случилось. Приехали. Ну, что… Типичный почерк Смока. Ян был женат, дочке лет тринадцать и мальчишке лет шесть. Всех четверых кончали холодным оружием, жену с дочкой сначала изнасиловали, но ни их, ни пацаненка не уродовали, а вот Яну лицо покромсали так… Явно мертвому – соседи клялись, что ни единого вопля ночью не слышали, хотя кто их знает…

Потолковали с милиционером, уполномоченным. Версия одна. С нашими Ян никогда не имел никаких связей – так что, скорее всего, Смок ему предложил работать на себя, а Ян, по своей привычке жить сам по себе, отказал в лоб.

Пускали Карая – следы обработаны, он не взял. Написали бумаги и уехали. И снова я по дороге думаю, что нужно попросить войсковую поддержку, и думаю, что хрен мне ее и на этот раз дадут…

И снова потянулись обычные будни. День на четвертый прибегает хлопчик – я его уже смутно помню, живет где-то неподалеку, – и, сдернув кепчонку, сообщает, что «панна Янина требует к себе пана капитана». Именно что требует, понимаете ли…

Я к ней пришел тут же. Она стоит, осунулась, щеки запали, но все такая же красивая, глаза нехорошо блестят, словно в лихорадке, а злости в них… Человека с такой злостью в глазах можно посылать с гранатой под танк, и он пойдет, я на фронте такое видел…

Не дав мне сказать ни слова, она спросила:

– Хочешь взять Смока?

И я, не раздумывая, ответил:

– Еще как.

Янина сказала:

– Живьем ты его не возьмешь. Но по земле ему больше не ходить. Да и всем…

– Повезет, панна Янина, возьму и живьем, – сказал я. – Дело знакомое…

– Не возьмешь, – ответила она. – Сядь за стол и сиди спокойно.

Я сел. Она поставила передо мной глубокую тарелку с водой – там плавали какие-то листики порезанные, свежие, но непонятно какого растения. Зашла мне за спину. Я, видимо, явственно ворохнулся – ну, кто ее знает? – слышу, она фыркнула:

– Не бойся. Ты мне ничего плохого не сделал…

И кладет мне ладони на виски – теплые, ничуть не дрожат, сжимает виски так, что оба ее колечка, и на правой руке, и на левой, кожу давят чуть ли не до боли, но я терплю и не шевелюсь. Она начинает шептать что-то.

Сознание у меня ясное, но все вокруг помаленьку словно бы затягивает туманом, и вскоре я уже ничего не вижу, кроме воды в тарелке, и вода сначала краснеет, потом мутнеет, потом на ее месте образуется словно бы иллюминатор, и я за ним вижу человека по пояс. И не похоже это ничуть на современное телевидение – словно я смотрю в самое натуральное окошко, в иллюминатор без стекла.

Стоит он где-то под елкой и курит спокойно. Лицо, и точно, можно выразиться, породистое: черты тонкие, нос с горбинкой, губы в ниточку, темноватые. Очки круглые, в золотой оправе. Если вспомнить скудные данные и сопоставить… Смок, сволочь! Тут и гадать нечего!

Откуда-то издалека-издалека доносится голос Янины:

– Насмотрелся?

Едва выдавливаю из себя:

– Теперь и в темноте узнаю.

Смок пропал, и вместо него появилась поляна, наблюдаемая словно бы с некоторой высоты, словно я сижу высоко на суку на опушке. Приглядывался я, приглядывался… Характерная такая поляна. По форме вроде неправильного треугольника, справа, где склон, меж деревьями голая серая скала проглядывает, слева дерево явно расщеплено ударом молнии. И эту поляну я знаю, были мы и там. Километрах в десяти от села. Карай там ничего не обнаружил, да и мы тоже.

А потом все пропало, и зрелище, и туман, в тарелке снова вода с непонятными листьями. Янина убрала руки и говорит:

– А теперь слушай. Веришь ты или нет, но сделать ты должен именно так.

Минут через пять я чуть ли не бегом вернулся в одну из наших хат. Ребята все при деле – кто оружие чистит, кто воротничок подшивает. Только Вася Зуйко, поставив правый сапог на табурет, начищает его со всем усердием, а левый уже сверкает, как зеркало. Увидев меня, снял ногу с табурета, выпрямился и чуть ли не с мольбой:

– Товарищ капитан, ничего вроде бы не предвидится… Разрешите отлучиться?

Я стою и молчу. Трогаю через галифе в кармане, что она мне дала, и в голове ни единой мысли. Вася говорит:

– Буду просить, чтобы вышла за меня. Не могу я без нее, ночи нет, чтобы не снилась…

– Отставить, жених, – сказал я. – Не время. Боевая тревога…

Как мы, семнадцать человек с Караем и двумя ручниками, уместились в двух невеликих «Виллисах» – отдельная песня. Ничего, уместились, проехали километров восемь до поляны, а оставшееся расстояние прошли пешком, со всеми предосторожностями. Могли и часовых выставить, хотя в прошлый раз мы ничего такого не засекли, прошли спокойно и ушли спокойно. И вот она, поляна…

Оцепить мы ее оцепили, но по скудости наших сил оцепление получилось хиленькое, со значительным расстоянием меж бойцами, но откуда ж мне подкрепление взять… Когда все были в готовности, я зашел за куст, чтобы никто, не дай бог, не увидел. Ни к чему мне потом лишние вопросы и разговоры. Не бывает, так не бывает…

Достал скляночку, что мне дала Янина, – маленькую, широкую, темного стекла, горлышко закрыто плотной бумагой, натуго перевязано черными нитками. Как наставляла Янина, пробил я бумагу пальцем, не трогая ниток, перевернул скляночку вверх дном. Посыпалась оттуда какая-то труха наподобие измельченных корешков, кусочки змеиной кожи, еще какая-то дрянь… Высыпал аккуратно, все до крошечки – и нисколько мне, советском офицеру, коммунисту и чекисту, не стыдно, что я это делаю, голова ясная, пустая какая-то, ни о чем я не думаю и не хочу думать, и плевать мне, что бывает, а что нет, я Смока взять хочу…

Лег, приготовил автомат. Поглядываю на часы. Минут через пять в двух концах поляны земля с травой встает дыбом, открываются два великолепно замаскированных люка…

И как они оттуда сыпанули! Ну вот если напихать полный мешок диких зайцев, подержать сутки, а потом вынести в поле и вытряхнуть, то будет примерно то же самое… Даже почище – зайцы будут к свету привыкать, а эти уж сыпанули… Отталкивают друг друга, орут благим матом, мечутся…

Вот тут мы и начали работать изо всех стволов. Ввиду их значительного численного превосходства миндальничать не стоило – много пленных нам, в общем, без надобности, а если они очухаются и завяжут перестрелку, придется туговато – народец опытный и видавший виды… Поэтому их в основном клали на месте – ну, не наобум Лазаря, а с оглядочкой, я всем описал Смока и велел брать живым, он нам был крайне интересен связями с их зарубежной штаб-квартирой или, как это именовалось, «центральным проводом».

И кончилось все довольно быстро: ну, два ручника и пятнадцать автоматов… по совести говоря, получилась бойня, какой я ни прежде, ни потом не видывал. Ну да кто бы их жалел…

То ли двое, то ли трое, опамятовавшиеся, все же прорвались – положили гранатами двух наших и порскнули в чащобу. Я отправил за ними троих с Караем, а сам занялся осмотром.

Результат был такой: тридцать два трупа… ну ладно, кой-кому из тех, кто явно кончался, помогли… один взят в плен целехоньким, еще двое легкоранеными. Смока среди них не наблюдалось. И тогда мы через оба люка, двумя группами пошли в схрон. Без всякой опаски – драпали они оттуда так, что вряд ли кто-то озаботился поставить мины. Светили фонариками, шли в хорошем темпе.

Схрон был сработан на совесть, как многие, которые я уже видел: все обито досками, пол-потолок-стены, строилось на совесть, с расчетом на долгое пребывание. Где-то тут у них должна быть и вентиляция, и клозет. Запашок, конечно, как обычно – хоть прищепку на нос вешай…

И тут я слышу впереди этакий собачий скулеж с подвыванием. Звуки странноватые. Выскакиваем втроем в коридор направо (коридоры были длинные, да и ярусов наверняка два-три), я свечу фонариком, Акимов с Талафевым – автоматы на изготовку…

А он, Смок, словно бы и не чувствует, что попал в луч фонарика, – плетется вдоль стены, ощупывает доски руками, как слепой, скулит, будто кутенок, которого топят… Опасности от него никакой, сразу ясно.

Я тихонько позвал:

– Пане Смоче!

Он рывком повернулся на звук. Смотрел я на него какие-то секунды, но впечаталась мне эта рожа в память навсегда: перекошенная, дикая, без очков, глаза словно бельмами подернуты, и от них до подбородка две полоски крови, подсохшей уже, но накапавшей и на френч…

Я сказал уже громко:

– Ну вот и свиделись, пане Смоче! МГБ!

И тут он, слепой, с фантастической быстротой, на ощупь, рвет с пояса «лимонку», прижимает ее к груди, как лялечку, а кольцо так и осталось на поясе, чека выдернута, от запала дымок…

Едва мы успели отпрянуть за угол – тут и ахнуло. Взрывная волна нехило шухнула по коридору, осколки прожужжали… Когда мы высунулись снова, он еще подрыгивал ногами. А вид… Ну, у человека, который рванул «лимонку», прижавши ее к груди, вид получается малоприятный. Остается от него немало, но выглядит оно…

– Дальше пойдем? – тихонько спрашивает Акимов.

А я отчего-то совершенно точно знаю, что во всей этой норе больше нет ни одного «трезуба». И командую – на выход.

Тем временем вернулись те трое. Салимов, проводник, несет Карая, и сразу видно, что ничем тут уже не поможешь – голова болтается, глаза стеклянные, язык наружу… А Салимов все равно несет – он же его щенком взял в питомнике, выучил…

Оказалось, один из беглецов, самопожертователь сраный – а может, по приказу старшего, – лег в засаду. Успел положить Карая, пущенного на длинном поводке, как самого на тот момент для них опасного, а ребята моментально рухнули и загасили его из трех стволов. Судя по следам, двое ушли. Но без собаки их по чащобам уже не найдешь – ну да искать будет просто, они ж теперь без схрона, начнут по деревням прятаться, найдем, это проще…

Пришлось, уже не спеша, делать целых три рейса. Мы не только отвезли пленных, прихватили, завернув в найденную там же немецкую плащ-накидку, то, что осталось от Смока: противно, а надо. Прихватили еще двух жмуриков. Пригодятся. Был тогда такой порядок, быть может, по нынешнему взгляду и негуманный: этаких вот жмуриков выставляли в населенных пунктах на всеобщее обозрение. Наглядная агитация, так сказать: закрепят, чтобы не кувырнулся, автомат на шею, пистолет в руку, на грудь повесят табличку, где написано, кто он таков есть и как докатился до такой жизни… Было, было… Ну, обыскали схрон на скорую руку, забрали все бумаги, какие нашлись на виду. Скрупулезный обыск – это уже дело оперативников, не наше. Да еще я прихватил интересный трофей: американский кольт, на который в разных местах самопальным образом приварено штук семь антабок, то есть скоб, чтобы подвешивать под одеждой и стрелять из самых разных положений.

Развернули рацию, связались с областью, доложили все подробно и обстоятельно. Попросили автотранспорт. Нам вскоре ответили, что с транспортом полная запарка, в данный момент на территории области проходят сразу три боестолкновения, все в разгоне, а привлекать посторонний, согласно предписаниям, не следует. Велели подождать сутки-двое: никуда не денутся ни наши пленные, ни наши жмурики. И правда, никуда не денутся. Смотришь, тем временем и отыщем следочек тех двоих, чтобы уж зачистить как полагается…

Пленных я допрашивал поодиночке: ну конечно, без всяких стенографисток и записей, у меня и бумаги-то не было. Это потом, в области, будет им допрос со всей культурой…

Так вот, все трое, хотя сговориться, конечно, они не имели никакой возможности, показывали одно: сидели они в схроне, как у батьки за пазухой, все было нормально и спокойно – и вдруг свет вспыхнул какой-то слабый и нелюдской. В чем последнее заключается они никак объяснить не могли, но именно это слово все трое употребляли. И посыпались на них змеи откуда-то с потолка, натуральные гадюки, кучами, начали кусать за что придется, и такой ужас их взял, что они всей бандой ломанулись наружу, не думая и не рассуждая.

О чем я думал? Да исключительно о том, какая радость, что я их слушаю один, и мне не приходится все это на бумагу фиксировать. А больше и ни о чем…

На следующее утро, когда все было тихо и спокойно, Вася Зуйко снова попытался сквозануть по известному адресу с известными предложениями. Взял я его за гимнастерку, как в прошлый раз, только послабее, матернулся и спросил:

– Васюк, ты что, придурок? Девка себя от горя не помнит, а ты к ней свататься… Оставаться в расположении, то есть ни шагу со двора. Прямой приказ старшего по званию и командира.

Он зыркнул, как солдат на вошь, но приказу подчинился…

Янину я так больше и не увидел. Живой, я имею в виду.

Никто не ожидал, а они, те двое, пришли ночью. Едва сумерки легли. Лампа керосиновая у нее в горнице горела, занавески, как всегда, не задернуты – кто б решился за ней в окошко подсматривать. Дали из двух автоматов чуть ли не в упор…

Вот почему она, такая, не почуяла? То ли не умела, то ли от горя у нее что-то такое отключилось, а? Ну кто ж скажет… Потом уже выяснилось, что один из тех двух был родной племянник Смока, и пленные болтали, будто его опасались, потому что он что-то умел. Не ведьмак, но что-то такое умел… От наших гранат это его не спасло. Именно оттого, что эти двое бродили по окрестностям, я на ночь посылал восемь человек парными патрулями обходить село. Один такой патруль оказался поблизости, рванул на выстрелы, столкнулся лоб в лоб, началась перестрелка, тут уж мы все вылетели, кроме тех двух, что охраняли пленных…

Мы их загнали в сараюшку на окраине села, обложили. На предложение сдаться они ответили огнем. Ну, оставалось помаленьку сжимать кольцо, козыри все у нас…

И тут Васюк Зуйко, который уже знал, что и как, попер огородом на эту хилую сараюшку, как сопливейший новобранец или полный идиот: в полный рост, как на параде, лупит короткими от бедра… Никто не успел кинуться, ноги ему подбить, свалить… Срезали они его наповал. Ну, что… Живыми они мне были без надобности, и я приказал забросать сараюшку гранатами, что и было быстро исполнено. Ахнули в том числе противотанковую, предназначенную для схрона, сараюшку разметало… Один еще дергался, я его дострелил.

Пошел в дом к Янине – мне полагалось по службе… Дедок молится под иконами, меня не видит и не слышит, она лежит… Удивительно, но лицо не задело. Совершенно спокойное лицо, ни испуга, ни боли, ни даже удивления, глаза открыты, такая же, как всегда, только в лице ни кровинки. Стою я, смотрю на нее, и в голове крутится одна мысль: почему, если этого не должно быть, оно все равно есть? Стою. В доме какое-то явственно слышное царапанье и шуршанье непонятно откуда, на чердаке словно ребенок тихонько похныкивает. Что-то жутковато мне стало, битому, прошедшему огни и воды, с автоматом на плече. Ушел я.

Назавтра, часов в десять утра, прикатили три «студера» – один с оперативниками, два под все наши грузы. Погрузились мы и уехали, и больше меня в ту деревню не заносило, хотя в той области я служил еще семь месяцев.

В области имело место кое-что… Дня через два, когда я уже готовился принимать новое задание, меня вызвал майор Мережин, мой непосредственный начальник. Разрешил закурить, дымит сам и сидит, молчит. Крепкий такой мужик, с ранней проседью, пятнадцать лет в органах, в тридцать седьмом сел, в тридцать восьмом был выпущен, восстановлен и реабилитирован, и, говорили, с тридцать седьмого у него и появилось аж восемь железных фикс вместо зубов. Сложное было время…

Потом прикуривает одну от другой и спрашивает:

– Вот как ты сам думаешь, можно представлять по начальству твой рапорт, где ты подробнейшим образом расписываешь, как все было?

Не особенно и раздумывая, я отвечаю:

– Пожалуй, что нельзя.

– А зачем же писал?

– Как полагается, – говорю я. – Подробнейшим образом, ничего не упуская… Положено ведь. Не первый год…

– И вот так оно все было? – спрашивает он без особого любопытства, но очень серьезно.

Глядя ему в глаза, отвечаю:

– Так. И пленные показали…

Он закурил третью от второй, посидел… Говорит:

– Ладно. Бумагу перепишешь… Чтобы ни следа всякого этого. Местная жительница, после того как бандиты убили ее брата с семьей, сообщила тебе местоположение схрона… В таком вот ключе. Тебя учить?

– Не надо, – говорю я.

– Может, возражения есть? – щурится он.

– Ни малейших, – говорю я твердо и искренне. – Вот только пленные здесь под запись наверняка говорили то же, что и мне…

– Ну да, – говорит он. – Ну и что? Во-первых, все трое уже опознаны, и того, что за ними числится, достаточно, чтобы прислонить их к стеночке, как наверняка и будет. Во-вторых, мало ли что они могли нести с целью запутать следствие: змеи там, нелюдское сияние… Может, косили под психов, чтобы избежать справедливой расплаты в дурдоме. Не первый раз. Помнишь, как Зачный Николая Второго изображал?

– Помню.

– Ну вот. Шагай и пиши правильно.

Я написал, конечно. Потом за ликвидацию банды Смока мне дали «Красную Звезду» и никого из ребят не обошли наградами, ни живых, ни павших. И никто к этому делу не возвращался, никаких вопросов не возникало. И никогда больше со мной не приключалось больше ничего неправильного.

Да, и Васюкова «лейка»… Я ее забрал, понятно, когда уезжали. Хотел проявить пленку, на память – Васюк несколько раз ухитрился Янину щелкнуть: якобы он запечатлевает сцены деревенской жизни, но вот так получается, что в кадр к нему на первом плане Янина попадает…

Пленка оказалась засвеченной напрочь, хотя фотоаппарат был хороший, надежный, я им потом несколько лет пользовался, и никогда он пленку не портил. Да и Васюк был фотограф опытный, занимался этим класса чуть не с шестого, в фотокружке при доме пионеров. Я, в общем, как-то даже не удивился.

Янина мне снилась только раз – солнышко светит, покой и тишина, идем мы с ней по деревне и спокойно так, можно сказать, дружески о чем-то беседуем. Ни слова не помнил наутро, но твердо отчего-то уверен, что ни о каких ухаживаниях и речи не шло, просто шли и болтали, как старые знакомые, и так было хорошо на душе…

Боже ж мой, ну до чего она была красивая… Хорошо, что я в нее не влюбился ничуточки, а потому и не маялся ничуть. Но вот забыть не могу, перед глазами встает, будто все было вчера…

От автора: подобный пистолет, кольт с наваренными антабками, я видел лет десять назад в музее КГБ, в одной витрине с макетом схрона. Мало того: по некоторым деталям долгого, изрядно сокращенного рассказа можно без всякого труда назвать область, где все происходило, – правда, название деревни непросто установить. Но даже будь оно известно… И что? И толку? Когда пролетело шестьдесят четыре года? И пойми теперь, что бывает, а чего не бывает…

Всадник вечерней порой

Оговорюсь сразу: я – материалист. Упертый, законченный, последовательный. Сугубый атеист. Отец мой от иудаизма ушел еще в юности, а к христианству и не подумал подходить. Мать неверующая. Воспитание я получил соответствующее, и не только дома: в то время, перед революцией, гимназеры чуть ли не поголовно были вольнодумцами, атеистами и материалистами. Ну, а уж после революции… И никогда у меня, в противоположность некоторым другим, не возникало мысли «обратиться к Богу». Не верю я ни в бога, ни в черта, ни в нечистую силу. Ни с кем из списка лично сталкиваться не приходилось. А эта история… Остаюсь в уверенности, что все могло иметь и чисто материалистическое объяснение, в виде цепочки нелепых и странных совпадений. Многое можно интерпретировать двояко.

Дело было в конце лета сорок пятого. Нашу кавалерийскую дивизию давно уже вывели из Германии, проехали мы Польшу и обосновались… скажем так, в тех краях, которые в тридцать девятом наши освободили от польского гнета и вернули в Советский Союз. Дислоцировали полками в одном из районов. Другие полки оказались в худших условиях, а нашему, так уж выпало, повезло гораздо больше: нас расквартировали там, где еще поляки в двадцатых годах обустроили военный городок для уланского полка. В войну там стояли немецкие эсэсовские кавалеристы, при наступлении ничего уничтожить не успели, разве что окна кое-где оказались разбитыми, но это сущие пустяки по сравнению с тем, что все остальное было целехоньким: конюшни, казармы, офицерские домики, словом, все, что поляки выстроили обстоятельно и на совесть – для себя старались…

Даже лазарет я устроил в том здании, что у поляков для этого и предназначалось. Немцы бросили немало медицинского инструментария, все оборудование, так что я в одночасье стал обладателем немалого хозяйства, какого у меня не было за всю войну. Кое-какие инструменты я прихватил с собой при демобилизации – все равно многое подлежало списанию, просто-напросто выбросили бы. Ну, это уже другая тема…

Наши тогдашние настроения можно охарактеризовать просто: сидели как на иголках. Ждали грядущей массовой демобилизации, не объявленной еще официально, но наверняка долженствующей скоро начаться. Чересчур уж огромной была армия военного времени для ее сохранения в мирное. Уже появился приказ Верховного о том, что демобилизуются инженеры и учителя. Кадровые военные, как легко догадаться, никакого желания уходить на гражданку не выказывали, но их у нас было не так уж и много, вы должны знать, какие потери понесла в сорок первом кадровая армия. Вот и у нас подавляющее большинство, в том числе и офицеры, включая вашего покорного слугу, – мобилизованные. Всем хотелось домой, к семьям, к прежним специальностям. Собственно говоря, у меня лично и до войны, и на войне профессия оставалась одной и той же, но я офицер военного времени, а не кадровый, мне бы назад, в клинику, у меня уже появились кое-какие соображения касательно кандидатской диссертации – главным образом на основе военного опыта. Нет во мне пресловутой «военной косточки», знаете ли, штафирка из штафирок.

Рассуждая логически, можно было предположить, что в первую очередь начнут демобилизовать пехоту из-за ее ненужной многочисленности и кавалерию, как безусловно отживший свое род войск. Но это теоретически, а вот как сложится судьба каждого отдельно взятого человека, предсказать невозможно. Армия есть армия. Одного могли демобилизовать, а другого, такого же мобилизованного, в том же звании и с тем же местом в строю – оставить для дальнейшего прохождения службы. Примеров потом было предостаточно. Почему мешкали с демобилизацией, мы поняли в сентябре, когда началась японская кампания, но тогда, в конце лета, никто ничего толком не знал, как водится, слухи кружили самые разные, сплошь и рядом противоречившие друг другу, особенно усердно подхватывали те, что отвечали собственным надеждам, но и противоположных хватало. Хуже нет пребывать в столь подвешенном состоянии…

Так вот, был у нас один капитан, начальник полковой разведки. Малый лихой, толковый, не единожды отмеченный боевыми наградами и благодарностями Верховного. И я, и он оказались в одинаковом положении: в условиях мирного времени полковая разведка остается без работы, и у нас, медиков, работы практически нет – и прекрасно…

Была у капитана одна-единственная маленькая слабость – нет, не алкоголь, запивохой он, в общем, не был, если и употреблял, то, как иногда выражаются, в пределах средней нормы. Женщины у него были слабостью, и нешуточной, записной донжуан. На гражданке его никто не ждал, малый был красавец, видный, с подвешенным языком, так что успехом у слабого пола пользовался немалым, что в части, что среди гражданского населения, везде, где мы проходили. Иные на этом поприще порой удостаиваются крупных неприятностей, но у него обходилось вовсе уж мелкими: то он сцепился с комэском из-за одной красоточки (моей, кстати, подчиненной), да так, что едва не устроили дуэль на пистолетах, то из-за него чуть не выцарапали друг другу глаза две связисточки, то дуреха-машинистка, которую он бросил, пыталась отравиться спичечными головками – девица что-то такое слышала краем уха про старые времена, но не подозревала, что в те времена спички как раз и были натуральнейшим ядом, а вот в наши от головок можно было заполучить разве что расстройство желудка. Но всякий раз как-то обходилось – на уровне матерного разноса. Ну, а когда мы грузились в вагоны в Германии и его прибежала провожать, рыдая и стеная, весьма даже красивая немочка, то не было и разноса, одни завистливые насмешечки. Я уже говорил, офицер он был толковый, его ценили и на всякие мелочи смотрели сквозь пальцы. Лично я, признаюсь, его чуточку недолюбливал: за то, что пасся и в моем хозяйстве. Слезы, страсти, истерики, медсестре предстоит со всем прилежанием ассистировать при операции, а у нее слезы в три ручья, и толку от нее никакого… Однажды я всерьез собирался написать на него рапорт, но уладилось как-то…

В тех уланских казармах мы простояли чуть ли не все лето. Городок располагался всего-то в полутора километрах, и не такой уж маленький, женского пола там имелось в избытке. Многие при малейшей возможности крутили там военно-полевые романчики, ну а уж наш лихой разведчик… Как писал наш великий баснописец – и щуку бросили в реку…

Впечатление на местных морально нестойких красоток он, нужно согласиться, производил нешуточное: синие галифе, парадная гимнастерка, ордена начищены, гнедой жеребчик-красавец под ним так и играет, сапоги сверкают – хромовые, разумеется, не кирзачи, серебряные фасонные шпоры, которые он нашел в одном немецком поместье, шашка всегда на боку, на груди непременно бинокль, ни к селу ни к городу, но уставом не запрещено… Чистой воды лейб-гусар. С теми же замашками. При жутчайшем недостатке не то что бойких кавалеров, но и вообще мужчин донжуан наш как сыр в масле катался. На что мне было, строго говоря, наплевать: я ему не начальство и не замполит, главное, в моем хозяйстве давно уже не крутит девчонкам головы – хотя, с другой стороны, в условиях мирного времени я, скорее всего, смотрел бы на его похождения сквозь пальцы, все равно красавицы мои маялись от скуки.

И вот однажды прохожу я мимо ворот и вижу: наседает на часового какая-то особа женского пола. Услышал я фамилию нашего бравого капитана и заинтересовался – на фоне общего медицинского безделья и скуки вполне способно сойти за развлечение. Подошел я с отсутствующим видом, встал недалече, прислушался. Означенная особа требует «самого старшего командира», хочет принести жалобу на «розвратнего пана капитана», чье имечко произносит без малейшей запинки.

С первого взгляда было ясно, что охальничал наш удалец никак не в отношении ее лично: не то чтобы старуха, но пожилая, толстая, с двумя волосатыми бородавками. Учитывая, сколько в городке девчат, и самый распоследний солдатик на такую не польстится, не говоря уж о нашем весьма разборчивом ловеласе. Так что речь идет наверняка о дочке или о внучке. Впервые случалось, чтобы на капитана приходили вот так жаловаться. Подумал я не без некоторого злорадства: сколько веревочке ни виться. Хотя особого злорадства не было: все мы, в конце концов, мужики, что уж там. Да и баба оказалась какая-то неприятная: нахальная, визгливая, взгляд колючий, будто шилом сверлит…

В конце концов своего она добилась: пришел караульный начальник, послушал-послушал, махнул рукой и велел сопроводить ее к замполиту. Командира полка не стал тревожить. Но и прогонять не стоило: как-никак советская территория, советская гражданка, жалобы мирного населения на военнослужащих следует рассматривать согласно установленному порядку. Да и бабенка была очень уж напористая – что местным вообще-то в ту пору было не свойственно: тихие такие, словно пришибленные, слишком много над ними пронеслось: сначала поляки, потом мы, потом немцы, потом снова мы, а вдобавок банды, подполье…

Я не стал специально ходить и выяснять, в чем там дело, – не было особого интереса. Я же не деревенская кумушка, чтобы собирать сплетни. Хотя было чуточку и любопытно. Однако все разрешилось само собой: замполит пришел ко мне, он так частенько приходил: посидеть, поговорить, выпить, что уж там, малую толику разведенного медицинского. Хороший был мужик, демобилизации ждал и маялся: он на гражданке был учителем, потом директором школы, никак не пылал желанием оставаться в кадрах, семья из эвакуации вернулась, письмами забрасывала… В точности как моя. И возрастом мы были схожи, почти ровесники, и на жизнь во многом смотрели одинаково, и в других отношениях имелось много общего. Любил я с ним поболтать.

Вот и сейчас выставил… толику. Про эту бабу он заговорил сам, я его на мысль не наталкивал. Ему она тоже не понравилась, оставила самое неприятное впечатление: крикливая, грубая, взгляд колючий…

– Такие вот порчу и наводят, Борис Исаакович, – сказал он со вздохом.

Я усмехнулся:

– Вам ли в порчу верить?

– Ну что вы, я чисто фигурально, – сказал он, ухмыляясь. – Как сказал приснопамятный Василий Буслаев – а не верую я, Васенька, ни в сон, ни в чох. Просто-напросто мне в какой-то момент подумалось: существуй на свете ведьмы и прочие колдуньи, выглядели бы именно так…

Что выяснилось… Она утверждала, что наш записной ловелас не просто совратил ее непорочную внучку, а еще и, простите за вульгарность, обрюхатил, девчонка на третьем месяце – и наш донжуан, как только про это услышал, больше носа туда не казал. Но она-то может привести массу подробностей, описать его со всей точностью, сказать даже, какой у него портсигар, какие награды (и описала подробно, все сошлось). От немцев, кричит, уберегла, а тут – нате вам… Свалилось несчастье. А посему совратитель должен немедленно на девушке жениться, иначе ему, она сразу предупреждает, ох как не поздоровится. Вы и не представляете, пан офицер, как ему не поздоровится…

Замполит себя проявил большим дипломатом. Как ему в сложившейся ситуации по должности и полагалось. В принципе, сказал он, взыскание на виновника наложить могут, но вот заставить его жениться будет не то что трудно, а прямо-таки невозможно. Нет такой власти ни у командира полка, ни у более высокопоставленных командиров, и уставы такого не предусматривают. Подобные дела рассматривает народный суд, но и он может разве что присудить алименты в случае твердого установления отцовства, однако заставить жениться не в состоянии. Тем более что, как явствует из ее же слов, девушка совершеннолетняя и никакого насилия не было.

Баба ему отрезала, что в суд никогда не пойдет, поскольку получится огласка на весь город. Довольно и того, что незамужняя девушка из приличной семьи будет рожать. Заставьте его жениться – и точка. Иначе ему крепенько не поздоровится.

Замполит ей второй раз объяснил с величайшим терпением, что заставить жениться, как ни прискорбно, блудливого капитана никто не в состоянии. Нет никаких законных возможностей. Он, конечно, понимает положение просительницы, но должен предупредить хоть и вежливо, но твердо: кое-каких словечек ей лучше бы не употреблять. Что значит «ему не поздоровится»? Что значит «я ему устрою такое»? Такие обороты, гражданочка, лучше бы не употреблять, потому что они поневоле наталкивают на мысль о каких-то незаконных действиях с вашей стороны. А учитывая сложную обстановку, наличие бандитского подполья… Лично он, замполит, ничуть не сомневается, что все это было сказано из чистой запальчивости и она не имеет в виду, что может предпринять что-то против советского офицера. Сам он все прекрасно понимает, но есть люди, которые подобные высказывания могут истолковать по-другому, так что ей следует быть осторожнее в выражениях.

Склочная баба как-то особенно ядовито усмехнулась и заявила: она женщина порядочная, и, Боже сохрани, никаких законов как не нарушала раньше, так не намерена нарушать и впредь. Она совсем другое имела в виду. Что именно, объяснять не пожелала. Только, уходя, повернулась от порога и, уставясь глазками-буравчиками, ухмыляясь, обронила:

– Лучше бы ему, пан офицер, жениться по-хорошему, чтобы не пожалеть потом…

И дверью хлопнула так, что штукатурка с потолка едва не посыпалась.

О дальнейшем мне опять-таки не пришлось никого расспрашивать – мои собственные подчиненные (все поголовно – женский пол) очень быстро эту историю стали обсуждать практически в голос. Разбившись на два лагеря: одни считали, что бедняжка наш ни в чем не виноват и какая-то вертихвостка хочет его с помощью вранья окрутить, другие, не столь благожелательные к капитану, злорадствовали: наконец-то вляпался, бабник чертов… От скуки и безделья развели такие шумные дискуссии, что поневоле будешь в курсе дела.

Замполит его довольно быстро вызвал и ознакомил с устным сигналом. Капитан держался так, как, что греха таить, многие на его месте. Сначала пробовал вилять, уверял, будто никакой такой девицы он знать не знает и видеть не видел. Ну, замполит за долгие годы работы в школе наслушался столько неуклюжих оправданий и откровенного вранья… Пользуясь кое-какими подробностями, полученными от той неприятной бабы, в конце концов припер он капитана к стенке и добился чистосердечного признания: ну, было дело, есть такая девица, и у капитана с ней какое-то время были отнюдь не платонические отношения.

Но дальше он стоял на своем: никакого ребенка признавать не намерен, это не от него, девчонка, как он слышал, крутила со многими, и до него, и после, и даже вроде бы в то время, когда у них были отношения. Мало ли от кого у нее там ребенок. Ну, и разумеется, ни о какой женитьбе и речи быть не может, он еще не сбрендил окончательно, чтобы жениться на первой попавшейся шлюшке, усмотревшей отличную возможность прикрыть свои грешки. И вообще он, всерьез опасаясь венерических заболеваний, всегда пользуется отличными немецкими презервативами, у него еще с Германии большой запас. Вот, убедитесь, товарищ замполит, и сейчас в кармане, вот они…

Боже упаси, я не хочу сказать, будто он подлец. В общем и целом неплохой был парень. Просто-напросто так уж устроена наша жизнь: очень многие мужики на его месте выбирают именно такую линию поведения: знать ничего не знаю, я тут ни при чем, мало ли от кого ребенок, жениться на первой попавшейся не намерен. И точка. Мало ли примеров?

Замполит оказался в сложном положении. В суд идти, уже ясно, никто не намерен. Письменную жалобу эта баба подавать отказалась. Изнасилования не было. Девчонка совершеннолетняя. Нет никакой официальной основы хотя бы для того, чтобы назначить партсобрание и вынести капитану взыскание с занесением либо без такового. Командиру полка он, разумеется, обязан доложить, но и тот окажется в столь же пиковом положении. Капитан на хорошем счету, официальным порядком сделать что-либо невозможно. Что остается? Ну, грохнет комполка кулаком по столу, наорет на проштрафившегося матом – комполка у нас старый кавалерист, в Красной армии с девятнадцатого года, может запустить так витиевато и смачно, что одесские биндюжники позавидуют… И все. Нет никакой возможности ограничить пребывание капитана за пределами части – в городке расположился штаб дивизии, капитан то и дело туда отправляется по служебным надобностям, мало ли по какой причине может задержаться, конвой к нему не приставишь, нет законного основания. Так что есть все возможности и дальше очаровывать женский пол… Наконец, где гарантии, что и в самом деле все было именно так, как излагала баба? Может, девка и в самом деле гуляла направо и налево, по всем азимутам? Установить это в данный момент невозможно, поскольку в суд никто не намерен обращаться, а проводить своими силами расследование опять-таки нет ни законных оснований, ни формального повода. Тупик. Если снова вспомнить классику – хоть ты лоб себе разбей, а не выбьешь двух рублей…

Замполит прочитал капитану долгую нотацию – как сам потом признавался, уж безусловно без всякой надежды на то, что она возымеет хоть какое-то действие. Должен же он был хоть что-то предпринять? Капитан выслушал смирнехонько, с видом оскорбленной невинности, получив разрешение идти, удалился. Замполит после некоторых раздумий все же доложил командиру полка. Комполка, как и было предсказано, вызвал капитана и (в форточку слышал) покрыл его ядреным матом. Тем дело и кончилось, баба больше не появлялась, повесток из народного суда не приходило, через несколько дней даже самые мои завзятые сплетницы перестали об этой истории вспоминать – всем наскучило. А тут вдобавок один ухарь из второго эскадрона, будучи в увольнении, перекушал самогонки, увидел привязанную неплохую лошадь, запряженную в дрожки, отвязал, выпряг и поехал гарцевать под окнами своей симпатии, да вдобавок подрался с явившимися по его душу милиционерами и был усмирен только комендантским патрулем. Дрожки были районного прокурора, тот разобиделся, поднялся шум до небес, и новая, выражаясь современным языком, сенсация все прежние заслонила. Про капитана и думать забыли.

Примерно через неделю все и случилось…

Бывшие уланские казармы, как я уже говорил, располагались в полутора километрах от городка, метрах в трехстах от большой дороги – ну конечно, немощеной на протяжении этих трехсот метров, от шляха и до ворот, по обе стороны росли старые тополя, чуть ли не вековые. Раньше, я слышал, на месте казарм стояло панское имение, но его дотла сожгли то ли в Первую мировую, то ли в гражданскую, и хозяин куда-то подевался. Только аллея и осталась.

Нужно еще, я думаю, кратко обрисовать обстановку. И бандеровцы, и аковцы там похаживали. Но серьезной угрозы не представляли, в отличие от других районов. Тамошние леса никак нельзя назвать чащобами, скорее уж редколесье, где легко пройдет и пехотинец, и кавалерист. Буквально через неделю после того, как нас туда перебросили, несколько эскадронов смершевцы привлекали на войсковую операцию, устроили масштабное прочесывание с неплохими результатами. Вообще в районе, где размещена кавалерийская дивизия, особенно не нашкодишь: попробуй, если что, уйти на своих двоих от всадников… Так что враждебные элементы существовали в основном в виде подполья. Иногда выходили на дороги подальше от города, случилось несколько убийств совработников, милиционеров, обстреливали одиночные машины. Нападений на расположения войск пока что не было, но ожидать следовало всего: могли подобраться в темноте, бросить парочку гранат, не с намерением нанести серьезный ущерб, просто по своей поганой натуре напакостить, чем могут. Поэтому под ружьем всегда держали усиленный караул с заседланными лошадьми.

И вот однажды вечером… Еще не стемнело, но уже смеркалось. Часовой у ворот услышал выстрелы на аллее, моментально определил, что палят из пистолета, совсем недалеко. Согласно инструкции, выстрелил в воздух, караул подняли моментально, послали в ту сторону. Я с ними потом, учитывая случившееся, говорил со всеми.

Наши успели отъехать от ворот метров на полсотни, когда увидели, что им навстречу бежит человек, да как бежит… Сержант сказал: «Будто за ним черти гонятся». Они хотели было действовать по уставу: «Стой! Кто идет, стрелять буду!» – но быстро определили, что это наш офицер, а там и узнали капитана. У них на глазах он полетел кубарем – шашка меж ног попала, – но тут же вскочил с невероятным проворством, кинулся прямо на них, двое едва разъехаться успели. Ну, у них была своя задача, и они поехали дальше. Метрах в ста пятидесяти, посреди аллеи, лежал капитанов гнедой, весь в крови, издырявленный пулями. Еще дергался, пытался поднять голову, но сразу было видно, что с ним кончено. Пришлось дострелить…

Сгоряча им дело показалось ясным: какая-то вражина подкралась сумеречной порой и обстреляла капитана из-за деревьев. Тут как раз подскакали на подмогу еще конные, все вместе они прочесали окрестности, конные рванули в обе стороны по шляху, но никого не нашли.

Тем временем оставшиеся на территории уже сообразили: что-то тут не то. Капитан, простоволосый, с пистолетом в руке, проскочил в ворота и кинулся бежать, полное впечатление, куда глаза глядят. По отзывам одного из очевидцев, «трусы на фронте так не драпали». Его перехватили, остановили, окончательно убедились, что с ним плохо: стучит зубами, трясется, вскрикивает что-то, пистолет зажал так, что едва разжали пальцы. Натуральнейшее шоковое состояние. На фронте с подобным многим сталкиваться приходилось, поэтому отреагировали привычно: стали успокаивать, уговаривать, помаленьку притих, перестал вырываться и никуда больше не бежал. Недолго думая, повели его в лазарет, послали за мной, по дороге кратенько объяснили, что случилось.

Я не психиатр, я хирург. Самая востребованная на фронте медицинская специальность. Штатных психиатров на войне не было. Потому что в этом не имелось особой нужды. Война имеет свою специфику и в том, что касается болезней. Вот, например, практически не встречалось случаев аппендицита. Почти не было простуд – при том что сплошь и рядом люди были в условиях, благоприятнейших для развития простуды, на гражданке человек давно бы слег с простудой, а то и пневмонией, или, по крайней мере, мучился бы насморком, выражаясь попросту, бил бы соплю оземь. А на фронте как-то обходилось, словно организм давал себе команду: «Отставить, не время!»

Точно так же обстояло и с душевными болезнями. Психические расстройства, вплоть до сумасшествия, случались, но не в таких размерах, чтобы держать в медсанбатах штатных психиатров. Обходились, как говорится, своими силами. Был один интересный случай, не у нас. Офицерик в мелком чине, по-моему, старший лейтенант, вдруг в одночасье, выражаясь вульгарно, подвинулся умом. И стал уверять старших по званию, что он – личный уполномоченный Верховного Главнокомандующего, будет сейчас говорить с товарищем Сталиным по прямой линии, а потому приказывает всем покинуть блиндаж. И, знаете, такова оказалась сила убеждения, что офицеры, все выше его по званию и по положению, вышли из блиндажа, чтобы не мешать секретному разговору. На свежем воздухе, на прохладе, уяснили все же истинное положение дел: обычный блиндажик в полукилометре от передовой, кто бы туда тянул прямой провод из Ставки Верховного… Это не военная байка, а реальный случай, описанный впоследствии в медицинской литературе.

Я часто отвлекаюсь, ухожу в сторону? Наверное, так оно и есть. Подсознательно. Не хочется переходить к главному. Но коли уж взялся, придется…

В общем, психиатра нам взять было неоткуда. О психиатрии у меня было самое общее впечатление, нам, будущим хирургам, разумеется, не читали курса. Но справляться предстояло своими силами. А как же иначе? Где бы я взял психиатра? Их, насколько я помню, и в области еще не было. Психиатрия на оккупированных территориях была порушена умышленно и с особым тщанием. Немцы психически больных уничтожали поголовно, и не только наших – еще до войны истребили под корень своих…

Когда я пришел, капитан выглядел уже гораздо краше – не трясся, зубами не стучал, более-менее ориентировался в окружающем. Но сразу было видно, что шок полностью не прошел. Папиросой в рот еще попал, но закурить не может, руки ходят ходуном. Поднес я ему огоньку и принялся осторожненько расспрашивать. Главное я помнил: с человеком, пребывающим в таком состоянии, следует соблюдать максимальную вежливость, участие. Ран на нем не обнаружилось, только галифе на правой ноге порваны, коленка сбита, и тыльная сторона левой руки поцарапана – видимо, пока бежал, падал не один раз, весь перепачкан…

Вызвал я сестру, она быстренько обработала ссадины, перевязала, сделала противостолбнячный на всякий случай. И опять мы остались один на один. Спиртным от него, положительно, не пахнет, ничуточки. Трезвехонек, как стеклышко. Но разговорить его что-то не получается, дымит, как паровоз, всклокоченный, бледный, то ли насмерть перепуганный, то ли чем-то потрясенный до глубины души. Никогда его таким не видел.

Тут дверь чуточку приоткрывается, и вызывают меня в коридор. А там уже, выражаясь медицинским языком, полный консилиум: и командир полка, и замполит, и особист. Кратенько, шепотком вводят меня в курс дела – уже успели кое-что быстренько выяснить. «ТТ» капитана, который у него кое-как забрали, разряжен полностью, выпущена вся обойма, пистолет воняет свежей пороховой гарью, нагар в стволе. А возле коня, посреди аллеи, валяются гильзы от «ТТ», восемь штук, и больше гильз поблизости не видно, как ни шарили фонариками. Словом, крайне похоже на то, что капитан сам высадил в собственного коня всю обойму. Понятно теперь, почему они нагрянули все трое: ЧП получается нешуточное. Офицер ни с того ни с сего застрелил собственного коня в двух шагах от расположения. Это вам не по девочкам гулять и даже не разъезжать в пьяном виде на прокурорской лошади… Здесь посерьезнее. Вполне приравнивается к умышленному уничтожению если не боевой техники, то уж казенного имущества, каковым безусловно является строевой конь…

В общем, большая вероятность угодить под трибунал. Я поблагодарил за ценную информацию, попросил подождать, вернулся к капитану. Не особенно и раздумывая, налил ему спиртику. Подобные методы официальной медициной не предусмотрены, но на практике очень помогают…

Вот и теперь помогло. Стал приходить в себя, чуть порозовел, попросил еще. Налил я ему скупо, пьяный он мне ни к чему. И, видя, что контакт налаживается, стал не спеша, уговорами, но достаточно твердо доводить до него нехитрую мысль: нужно рассказать подробно, что случилось. Объяснил: я уже знаю, что своего коня, такое впечатление, он застрелил собственной рукой. И поскольку он не мальчик, а боевой офицер, прекрасно должен понимать: исчерпывающие объяснения давать придется, рано или поздно, с той троицей, что стоит за дверью, в молчанку не особенно и поиграешь. Кое-какие строгости военного времени уже отменены, но это его положения не облегчает.

Разговор налаживался трудно. Он стал твердить, что я ему не поверю и никто не поверит, потому что такого на свете не бывает. Я ему внушал: молчать – еще хуже в данной ситуации… В конце концов он стал рассказывать.

Выходило, по его словам, так: где-то посередине аллеи гнедой повернул к нему голову, насколько удалось, оскалил зубы и заговорил. Громким, ясным, внятным человеческим голосом. Примерно следующее, перемежая ругательствами: подлец, скотина, развратник, кобель, отольются тебе девичьи слезы в самом скором времени, заплачешь, да поздно будет…

Капитана прямо-таки вынесло из седла, слетел кубарем, отскочил, а конь, тряся головой, скалясь, так же громко, внятно и разборчиво продолжает в том же духе: пришла расплата, блудливая твоя морда…

Вот тут капитана, по его собственным словам, проняло. Страх навалился дикий. Уже совершенно не рассуждая, что делает, выхватил пистолет и стал палить, пока не расстрелял обойму, а потом кинулся в расположение, себя не помня…

Ну, что тут скажешь? Я не психиатр, но определенное мнение сложилось… Дал я ему брома, снотворного, отвел в изолятор и уложил на койку. Оставил медсестру с ним подежурить, а сам пошел в свой кабинет, где меня ждали все трое. Изложил все, что услышал. Добавил еще: насколько я могу судить, о белой горячке речи быть не может: запоем он не пил (с этим, переглянувшись и покивав, согласились все трое). Речь, следовательно, может идти исключительно о внезапном психическом расстройстве, остром приступе. Не будучи психиатром, ставить диагноз и утверждать что-то определенное не берусь. Но не сомневаюсь, что виной всему психическое расстройство. Бывали похожие случаи…

Вижу, что со мной, в принципе, согласны. Что делать дальше, никто, включая меня, толком не представляет. Особист сказал, что разузнает в городке, есть ли там психиатр. Больницу открыли заново еще в прошлом году, после освобождения, может, там и психиатр найдется. Как пока что быть с капитаном? Поразмыслив, решили: смотря по обстоятельствам. Сажать под арест в такой ситуации как-то не вполне уместно. Если назавтра случится обострение, так и держать в изоляторе – хотя дверь там хлипкая, если станет буйствовать, сможет выломать легко, изолятор все же – не палата для буйных. Квалифицированного медперсонала у меня нет, но можно, если возникнет такая необходимость, поставить на дежурство парочку солдат. Его же собственных разведчиков – эти любого скрутят так, что не вырвешься. А там придумаем, куда его отправить.

Утром он, после брома и снотворного, был тихий, заторможенный, буйствовать, вообще шуметь даже не порывался. Я с ним немного поговорил. Он упорно смотрел в сторону, потел, тяжко вздыхал, но от вчерашних слов не отказывался. Говорил, что все так и было. Сумасшедшим он себя не считает, просто так оно все и было. Ну, даже мне известно, хотя я не специалист: ни один психически больной человек себя больным ни за что не признает…

Но держался он спокойно. И я под свою ответственность отпустил его на квартиру. Поляки там обустроились неплохо, для офицеров были устроены хорошие квартиры, так что мы разместились с непривычным комфортом, от которого успели отвыкнуть. Правда, иным младшим офицерам пришлось жить по двое – у нас штатная численность офицеров оказалась больше, чем в польском уланском полку. У капитана, ввиду занимаемого положения, была отдельная.

Напоследок я снова напоил его бромом. И приняли кое-какие меры, кратенько поговорив с комполка: вызвал лейтенанта, заместителя капитана, его ординарца, кратенько обрисовал положение дел и попросил обоих приглядывать. Не следить, боже упаси, но приглядывать, насколько возможно. Дал ему на пару дней освобождение от службы, опять-таки с разрешения комполка, велел отлежаться, выспаться, не нервничать…

После обеда пришел ординарец и, уставясь в сторону, доложил:

– Плохо с капитаном…

Оказывается, посидев в квартире пару часов, капитан пошел в конюшню, к своим разведчикам, которые как раз чистили лошадей. Ординарец во исполнение моих инструкций увязался следом, якобы по своим надобностям. Сначала все было нормально, но через пару минут… Капитан вдруг как-то странно дернулся, завертел головой, глаза стали, по выражению ординарца, «совершенно очумелые». И выглядело все так, опять-таки по словам ординарца, словно капитан к чему-то старательно прислушивается. Но к чему там прислушиваться? Ребята чистят коней, перешучиваются, все как обычно… И вдруг капитан срывается, пулей вылетает в дверь, ординарец бросается следом и видит, как капитан убегает со всех ног. К себе на квартиру. Ординарец – следом. Сидит капитан, на себя не похож, смолит одну от другой, смотрит на налитый доверху стакан водки и бормочет что-то вроде:

– Неужели достала, ведьма старая?

Ординарца, когда тот попытался осторожненько расспросить, все ли в порядке, капитан поставил по стойке «смирно» и велел убираться к чертовой матери. Тот подчинился: капитан не под арестом, от службы не отстранен, разве что освобожден на пару дней по медицинским показаниям, остается непосредственным начальством… Вышел ординарец и прямиком ко мне. Толковый был малый.

Велел я ему передать капитану, чтобы немедленно пришел ко мне.

Стою у окна, смотрю на мощеный плац. Вижу капитана: идет нехотя, понурился… Наперерез ему коневод ведет двух расседланных коней в недоуздках – обычная, будничная картинка для кавалерийского полка. Капитан проходит было мимо, перед самыми лошадиными мордами – и вдруг шарахается так, словно вместо лошадей там оказался какой-нибудь уссурийский тигр. Уставился на мирных животин с отвисшей челюстью, посмотрел вслед, кое-как взял себя в руки – и вскоре вошел ко мне.

Снова я начинаю его осторожненько расспрашивать, но ведет он себя теперь совершенно иначе, не отнекивается, не прячет глаз, отвечает охотно, даже как-то… механически. На лице словно бы безразличие, опустошенность, будто ему совершенно все равно, что происходит и с ним, и вокруг него. Совершеннейшая апатия и отрешенность, но как это истолковать, я не знаю.

Стоило ему зайти в конюшню, как ближайшие лошади опять с ним заговорили – ясными, внятными, громкими человеческими голосами. Судя по тому, что разведчики и ухом не повели, слышит их только он один. Что говорят? Да примерно то же самое: отольются тебе, коту мартовскому, девичьи слезы…

– А вот только что, на плацу? – спрашиваю я. – То же?

Он кивает и, глядя куда-то сквозь меня остекленевшими глазами, без запинки отвечает: вот именно. Оба коня ему в один голос – допрыгался, кобель поганый?

Видя, что обстановка благоприятная, уже без экивоков начинаю расспрашивать прямо и подробно. Этим, судя по его словам, все и ограничивается: кони с ним разговаривают человеческими голосами, порицают за блудливость, ругают. И только. В остальном – все как прежде.

– Я уже догадался, доктор, – говорит он спокойно, отрешенно. – Это Наталкина бабка меня достала. Как и обещала. Она меня, сволочь, изведет, и ваша медицина ничем тут не поможет. Никакая ваша медицина против ведьмы не пляшет. А она точно ведьма, теперь никаких сомнений…

Боже упаси, я с ним не дискутирую и уж тем более не пытаюсь убедить, что никаких ведьм на свете быть не может. С психически больным спорить нельзя, уж это-то я знаю. Припомнилось мне кое-что, и я спросил:

– Это что же, та баба с бородавками?

– Ну да, – сказал капитан равнодушно. – Она самая, стерва. Только жениться все равно не буду: у меня к Наталке ни капли чувств, так, побаловали… И потом, если она от бабки что-то переняла, была бы не семейная жизнь, а тихий ужас…

Если рассудить, все, что он говорит, укладывается в некую стройную систему, но именно так у больных и обстоит, я читал. Делается одно-единственное ненормальное допущение, и вокруг него выстраивается система…

Ну вот что мне с ним прикажете делать? Не буйствует, в изолятор запирать вроде бы нет повода. Нужными медикаментами не располагаю… Говорящие кони, ведьмы… Хорошо еще, что этим пока и ограничивается…

Дал я ему еще брому и отправил домой. А сам пошел к особисту. Особист в некотором унынии: он уже успел посидеть на телефоне. В городе психиатра нет. В области есть, но там именно что врач при больнице, а ближайшая психиатрическая лечебница – только под Киевом. Не ближний свет, но нуждающихся в госпитализации отправляют именно туда, потому что больше и некуда.

Мои доводы особист воспринял хорошо. Ближайшие специалисты только в Киеве, а оставлять человека в таком состоянии без квалифицированной медицинской помощи никак не годится. Если это начнет развиваться, если наступит обострение, последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми. Сажаем в машину, отправляем с сопровождающими в область, и если тамошний психиатр сочтет нужным, направит в Киев.

Позвали лейтенанта и объяснили суть дела. Он сказал, что медицине виднее – и конечно, нужно что-то делать, а то неизвестно, чем и кончится. Особист пошел к командиру полка получить соответствующее распоряжение, лейтенант – на квартиру к капитану, а я – изложить все подробно в письменном виде для областного психиатра.

Минут через пятнадцать ко мне и прибежали…

Лейтенант осторожненько, обиняками, тщательно подбирая слова, объяснил капитану, что ему нужно собрать необходимые вещички: мыло-помазок, смена белья, ну там, что еще понадобится… Нужно, медицина и начальство настаивают, съездить к доктору в область.

Он говорил, капитан выслушал совершенно невозмутимо. Нисколько не удручился, пробормотал что-то вроде: надо так надо… Вышел в другую комнату, и почти сразу же там – выстрел. Ну, что. В висок, умелой рукой… Медицине делать уже нечего. Личное оружие ему так и не вернули, но у него остался трофейный «вальтер». С фронта, несмотря на пограничные проверки, этого добра натащили столько… Упущений ни с чьей стороны потом так и не усмотрели – военная прокуратура провела следствие, а как же…

Вскрытие делал я сам: несомненное самоубийство, но таковы уж порядки. Потом, когда я составил все бумаги, пришел особист. Посидел, помолчал, словно собирался с духом. И спросил:

– Товарищ подполковник медицинской службы, можете установить наличие или отсутствие яда?

Человек был насквозь практический, в облаках не витал. Я чуточку удивился, но ответил чистую правду:

– Не располагаю такими возможностями, товарищ майор. Единственное, что могу сделать, – проверить на мышьяк. «Мышьяковое зеркало» можно провести и при наших скудных возможностях. И не более того. Мы ведь – фронтовая медицина, нет у нас ни токсикологов, ни должного оснащения… Разве что отвезти в область…

– Придется, – сказал он, не раздумывая.

– А почему вы решили… – сказал я.

Особист помялся:

– Да просто пришло в голову… Помните, приходила тетка на него жаловаться? Из-за внучки? Ах, вы ее даже видели… Значит, сами слышали, как она сыпала угрозами? Народ здесь… специфический, Советская власть без году неделя. Этакая вот неприятная баба могла чего-нибудь подлить или подсыпать…

Подумав, я сказал, что лично мне это представляется маловероятным. Рассуждая логически, подсыпать что-то или подлить можно было исключительно в тот же день, незадолго до вечера. Но вряд ли капитан после того, как эта баба ходила к замполиту, бывал у них дома, скорее уж обходил десятой дорогой. Как же она ухитрилась? Слишком много допущений делать придется. Я, конечно, не токсиколог, но что-то не слышал о ядах, которые действуют таким вот образом: подобно заложенной мине. Долго дремлют в организме, а потом внезапно срабатывают и вызывают у человека психическое расстройство. Нет, заранее, задолго до событий, она ему дать яду никак не могла, а совсем незадолго, в тот день… Плохо верится.

Особист сказал, что в этом есть резон, – но проверить все равно не мешает. Не скажу, что он был из породы «сверхбдительных», просто иногда, по себе знаю, для очистки совести учиняешь все возможные проверки и перепроверки. Да и заняться, между нами, ему было нечем, от безделья маялся, как и я…

Только это все оказалось впустую. «Мышьякового зеркала» я сделать не смог, тут я поспешил: это не столь уж и сложная процедура, требуются лишь серная кислота и цинк. Серная кислота имелась, а вот пару кусочков цинка взять было негде. Тело увезли в область, но и там не обнаружили никаких следов яда. Там и похоронили. Ни эту неприятную бабу, ни ее внучку особист так и не нашел: никто не знал ни имен, ни адреса, а после того, как обнаружилось, что следов яда в организме не нашли, не было основ начинать следствие. Писать мне пришлось много и беседовать со следователем из военной прокуратуры, я все изложил как мог подробнее, но про «ведьму» не упоминал. Ведьм не бывает…