Читать книгу: «Диалог с Богом»

Картинки

Первое, что он помнил — улыбку.

Не звук смеха, не голос, зовущий по имени. Только улыбку матери — широкую, тёплую, занимавшую, казалось, всё его маленькое небо. Потом появились другие лица: отец с его крупными, немного неловкими руками, бабушка, которая всегда прижимала его к себе чуть дольше, чем нужно, — как будто чувствовала что-то, о чём ещё не решалась думать вслух.

Николай Андреевич Крылов осознал себя примерно в три-четыре года. Не вспышкой, не словом — картинками. Разрозненными, тёплыми, беззвучными картинками.

Беззвучными — это он понял позже. Тогда ещё не было никакого «позже».

Был просто мир — яркий, подробный, полный движения. Губы двигались, люди смеялись, плакали, спорили — и всё это происходило за толстым стеклом, сквозь которое не проходило ничего, кроме света и вибрации. Он не знал, что за стеклом есть что-то ещё. Думал — так и должно быть. Это была его жизнь, и другой он не знал, а значит, другой для него не существовало.

Постепенно, без конкретного дня и часа, пришло понимание.

Он замечал, как люди — даже самые близкие — разговаривали друг с другом, не поворачиваясь к нему. Как взгляды скользили поверх его головы, как в комнате случалось что-то смешное или важное, а он узнавал об этом по чужим лицам — уже после, как читают вчерашние новости. Не было обиды. Была просто тихая констатация: он воспринимает мир иначе.

Мир отвечал ему тем же — он тоже воспринимал его иначе.

И ещё с самого раннего детства у него была одна особенность, которую он сам долго не умел объяснить: он никогда не плакал. То есть слёзы — бывало — текли. Глаза намокали, что-то сжималось внутри, что-то просилось наружу. Но голоса не было. Не потому что он сдерживался, не потому что был сильным — просто это горло, эти лёгкие, эта грудь никогда не знали, как плачут вслух. Так бывает с людьми, которые всю жизнь живут в тишине — они и горюют в тишине. Не выбирая. Просто по-другому не умея.

И Коля жил. Просто жил, как жил до сих пор.

Отец

Ему было пять лет, когда отец умер.

Его не взяли на похороны — маленький, решили взрослые, незачем. Он не видел отца мёртвым. Не видел гроба, не видел земли, которую бросают сверху. Отец просто исчез: в одно утро был, в следующее — уже нет, и никакого перехода между этими двумя утрами не существовало.

Но панихиду он помнил.

Помнил незнакомых людей в тёмной одежде, которые ходили по квартире с лицами, которых он раньше не видел у взрослых. Не злыми, не добрыми — какими-то опустевшими. Помнил, как двигались рты — много, все сразу, — и ни одного слова он, конечно, не слышал, но в комнате стояло что-то плотное, почти осязаемое, что давило на грудь и путало мысли.

Потом был стол. Поминки.

Это было странно — страннее всего. Ели. Пили. Лица то сжимались, то расслаблялись. Кто-то смеялся — коротко, почти виновато — и тут же снова становился серьёзным. Мама сидела прямо, очень прямо, и не ела почти ничего, и руки её лежали на столе как чужие.

Коля смотрел на всё это и не понимал. Не потому что был маленьким — хотя и это тоже. Не было слов, чтобы объяснить, куда делся отец. Не было и жестов, которые сказали бы: он умер, и это навсегда, и теперь будет по-другому.