Читать книгу: «Любовь миллиардеров»
Глава 1
Погода в столице умеет напоминать о себе в самый неподходящий момент — мокрым снегом, который не падает, а будто висит в воздухе и оседает мне на ресницах. Я стою у окна студии на третьем этаже бывшей фабрики и смотрю, как этот снег растворяется, не долетев до асфальта.
За спиной тихо гудят софтбоксы. Я только что отсняла семейную пару — он держал её за талию так бережно, будто боялся, что она исчезнет. Я поймала этот кадр, не задумываясь. Чужую нежность я ловлю безошибочно. Свою — давно разучилась.
Телефон на столе вибрирует. Незнакомый номер.
— Анна Сергеевна? — голос приятный, отрепетированно вежливый. — Меня зовут Дарья, я из агентства «Линия». У нас к вам предложение, и, честно говоря, довольно срочное.
— Слушаю.
— Крупный корпоративный проект. Серия мероприятий — запуск, презентации, отчётные события. Нужен один фотограф на весь цикл, два-три месяца работы. Заказчик видел ваше портфолио и хочет именно вас.
Я машинально тянусь за блокнотом.
— Какая компания?
— Это совместный проект двух фирм, детали в договоре. — Лёгкая пауза, заученная. — Но я сразу назову гонорар, чтобы вы понимали серьёзность.
Дарья называет сумму.
Я замираю. Ручка повисает над бумагой.
Это не просто хорошая сумма. Это та самая сумма. Цифра, которую я последние две недели складываю и пересобираю по ночам — из заказов, из заначки, из того, что можно занять и не сгореть со стыдом. И всё равно не хватает. А тут — почти всё. Одним контрактом.
Перед глазами встаёт лицо Веры. Сестра звонила вчера в полночь, и голос у неё был не человеческий — выпотрошенный.
Ее муж, с которым они были женаты несколько лет, снял со счета все деньги и пропал. На машине, которую Вера купила в кредит и ездил на ней только он, потому что у сестры не было прав.
И это тот Игорь, который улыбался на свадьбе так широко, что я тогда подумала: вот, хоть у сестры всё будет правильно. Который год назад уговорил Веру собирать деньги на ипотеку, а теперь оставил одну с долгом за машину, с просрочкой и маленькой дочкой на руках.
И вот теперь незнакомая Дарья называет цифру, которая закрывает эту дыру почти целиком.
— Анна Сергеевна? Вы здесь?
— Да. — Голос выходит ровным. Я умею держать голос ровным, даже когда внутри всё качается. — Когда нужно приступать?
— В этом и срочность. Первое мероприятие послезавтра вечером. Я понимаю, что мало времени, но…
— Я согласна.
Слово вылетает раньше, чем я успеваю подумать о расписании, о Тёме, о том, кто заберёт сына из сада, если съёмка затянется за полночь. Раньше, чем вспоминаю, что у меня нет нормального длиннофокусного объектива под такой уровень и придётся брать в рассрочку.
Раньше, чем я задаю единственный по-настоящему важный вопрос — что это за компании. Мне в этот момент все это неважно, потому что я думаю о деньгах, которые освободят сестру от кабалы кредитов и позволят продолжить жизнь дальше. Снова выйти на работу, нанять няню, как это было до того, как сбежал Игорь.
— Замечательно! — радуется Дарья. — Тогда я сейчас пришлю договор и техзадание. Подпишете через ассистента или сами?
— Через ассистента. У меня плотный график.
Это полуправда. Просто я не люблю читать договоры до того, как решу. А решение я уже приняла — в ту секунду, когда услышала сумму.
Я кладу трубку и какое-то время просто стою, прижимая телефон к груди. Снег за окном так и не долетает до земли.
— Аня, всё хорошо? — заглядывает моя помощница, Кристина. — Ты бледная.
— Контракт взяла. Большой. — Я улыбаюсь, и улыбка выходит настоящей, впервые за последнее время. — Кажется, я только что решила все проблемы моей сестры.
— Серьёзно? — Кристина сияет. — Те из-за мужа?
— Именно. — Я выдыхаю. — Закрою ей кредит, наймем няню, она вернется на работу, остальное как-нибудь дотянем. Я тебе перенаправлю контракт, подпиши его, я беру.
Вечером, укладывая Тёму, я наконец открываю договор на ноутбуке. Сын засыпает тяжело, держит меня за палец, и я сижу у кроватки, слушая его дыхание, параллельно просматривая договор. Три года назад я думала, что буду совсем одна. А получилось — не одна. Просто вдвоём, на двоих с маленьким человеком, у которого мой упрямый подбородок и чьи-то ещё, не мои, светлые брови.
Чьи — я запретила себе думать давным-давно.
Договор стандартный, на восьми страницах. Листаю по диагонали: объём работ, сроки, неустойка за срыв — внушительная, под стать гонорару. Реквизиты заказчика прячутся в самом конце, в графе «Стороны».
Совместный проект. Две компании. Логотипы — на отдельном брендбуке во вложении.
Я кликаю на вложение скорее по привычке, чем из интереса. Файл открывается медленно, картинка подгружается сверху вниз.
Сначала появляется название проекта.
Потом — первый логотип.
Потом — второй.
И два имени в строке учредителей под ними.
Я перестаю дышать.
Палец Тёмы дёргается во сне в моей ладони, но я этого уже не чувствую.
Глава 2
Кирилл Аршавин. Максим Дронов.
Два имени, набранные строгим деловым шрифтом, стоят друг напротив друга, разделённые тонкой чертой. Учредители. Партнёры. Совместный проект двух компаний, которые, оказывается, теперь принадлежат им.
Я смотрю на экран и жду, что буквы перестроятся. Что это другие Кирилл и Максим — мало ли в Москве людей с такими именами. Что подгрузится третья строчка, и всё окажется ошибкой.
Но строчек больше нет. Только эти двое.
Те самые мужчины. Из пяти дней, которые я три года прячу от себя самой на дне памяти, как прячут фотографию, которую больно смотреть и невозможно выбросить.
Я закрываю ноутбук. Слишком резко — Тёма ворочается, тянет к себе одеяло, и я замираю, пока его дыхание снова не выравнивается. В темноте детской только синий огонёк ночника и моё сердце, которое колотится так, что, кажется, его слышно во всей квартире.
Этого не может быть.
Я выхожу на кухню, наливаю воды, не пью. Открываю ноутбук снова — вдруг показалось. Не показалось. Кирилл Аршавин. Максим Дронов. Логотипы их фирм, аккуратные, дорогие. Название проекта, под которым следующие три месяца буду подписывать каждую отснятую папку.
Три месяца. Рядом с ними.
Я хватаю телефон, нахожу номер Дарьи в исходящих и почти набираю. Что я скажу? «Извините, я передумала»? Через два часа после того, как клялась, что согласна? А причина? «Я знаю ваших заказчиков»? Это не причина. Это начало вопросов, на которые я не отвечу никогда.
Палец зависает над зелёной кнопкой.
И тут я снова открываю договор — теперь читаю не по диагонали. Тот самый пункт, который проскользнул мимо глаз вечером, когда я думала только о Вере.
«В случае одностороннего отказа Исполнителя от исполнения обязательств после подписания Стороны Исполнитель выплачивает Заказчику неустойку в размере…»
Сумма неустойки — почти равна гонорару.
Я читаю её три раза. Потом ещё раз. Обычно я так не делаю. Не подписываю контракт, не прочитав условий. Обычно, черт возьми. Но сейчас у нас необычная ситуация, внезапная, я не предполагала, что такое может произойти.
В итоге, если я откажусь, я не просто не получу деньги. Я ещё и останусь должна. Столько же, сколько должна Вера. Я не вытащу сестр, а утоплю нас обеих.
Смех вырывается сам, тихий и злой. Конечно. Я ведь подписала не глядя. Точнее — подписала Кристина, как я и просила, потому что я слишком гордая и слишком занятая, чтобы читать восемь страниц.
Я могу позвонить ей прямо сейчас. Спросить, подписала она или нет.
Обычно она не отправляет контракты заказчикам раньше утра, значит, возможно, подписала, но не отправила.
Открываю чат с Кристиной. Начинаю печатать.
И останавливаюсь.
Перед глазами — лицо Веры. Её мертвый голос в трубке. Соня, которой полтора года, и которой всё равно, что папа оказался не человеком. Просрочка по кредиту, которая растёт каждый день. Менеджер банка с его угрозами.
А ещё — мои собственные счета. Аппаратура в рассрочку. Сад Тёмы. Аренда студии и множество других расходов, о которых успешные фотографы умалчивают. О расходах вообще все молчат.
Я могу спрятаться от Кирилла и Максима. Это легко. Достаточно одного сообщения Кристине.
Но тогда мне придётся посмотреть в глаза Вере и сказать, что я могла её спасти — и не стала. Потому что испугалась двух мужчин, которые три года назад были мне никем. Просто отпуском. Просто ошибкой, у которой теперь мой упрямый подбородок и чужие светлые брови.
Я стираю недописанное сообщение.
Они меня не узнают. С чего бы. Курортный роман — это для них наверняка одна из многих историй. Сменили причёску, контекст, страну — и забыли. Я буду фотографом. Тенью с камерой, которая ходит по краю зала и ловит чужие моменты. Меня никто не замечает на таких мероприятиях. В этом весь смысл моей профессии — быть невидимой.
Три месяца. Я отработаю, получу деньги, закрою Верин кредит и исчезну. Как умею. У меня же отлично получается исчезать.
Я закрываю ноутбук и иду спать. Не сплю. Лежу и считаю до утра все причины, по которым это плохая идея, и каждую перебиваю одной-единственной цифрой — суммой, которая спасает сестру.
К рассвету я почти верю, что справлюсь.
Утром пишу Кристине коротко: Отправляй договор по тому проекту. И найди мне в аренду телевик на послезавтра, нормальный, светосильный. Запиши на меня».
Она отвечает большим пальцем и сердечком.
Послезавтра наступает быстро.
Я приезжаю за полтора часа до начала — так всегда, чтобы успеть отстроить свет, обойти зал, понять, где встану. Площадка — лофт под крышей с панорамными окнами, за которыми горит вечерняя Москва. Дорого, со вкусом, без перебора. Я узнаю этот вкус и заставляю себя не думать, чей он.
Я работаю. Проверяю карты памяти, второй аккумулятор, протираю стекло. Руки делают привычное, и мне почти спокойно. Я тень. У меня камера вместо лица. Меня здесь нет.
Гости начинают съезжаться к семи. Я ловлю первые кадры — рукопожатия, бокалы, смех. Прячусь за объективом, как за щитом. Всё идёт хорошо.
А потом я слышу его голос.
Не знаю, как объясняю это себе три года спустя, но я узнаю его раньше, чем поворачиваюсь. Раньше, чем понимаю, что именно услышала. Просто что-то внутри обрывается и падает — туда же, на дно, к спрятанной фотографии.
Он стоит в десяти шагах от меня, у входа. В тёмном костюме, выше, чем я помню, или мне так кажется. Говорит с кем-то, улыбается своей улыбкой, от которой три года назад у меня подгибались колени на белой террасе над морем.
Кирилл.
А рядом, поворачиваясь ко мне вполоборота, со второго бокала шампанского в руке, —
Максим.
И в ту секунду, когда я думаю, что главное — не поднимать камеру слишком резко и не выдать себя, Максим скользит взглядом по залу.
И останавливается на мне.
Глава 3
Время растягивается.
Взгляд Максима держит меня, как булавка держит бабочку. Доля секунды — но я успеваю прожить в ней целую жизнь. Сейчас он узнает и всё рухнет.
Я опускаю камеру и делаю то единственное, что умею в такие моменты. Прячусь за работой.
— Простите, — говорю кому-то из гостей рядом, — можно вас снять у окна? Свет идеальный.
Голос чужой, но ровный. Я отступаю в сторону, поднимаю камеру — и щёлкаю, щёлкаю, прячась за затвором, как за частоколом.
А Максим… скользит взглядом дальше.
Просто скользит дальше. По залу, по гостям, по официанту с подносом. Его глаза задержались на мне ровно настолько, насколько задерживаются на любом незнакомом лице в толпе. Безлично. Вежливо. Пусто.
Он меня не узнал. Или я слишком хочу в это верить?
Я выдыхаю так осторожно, будто боюсь спугнуть собственное везение. Три года, другая причёска, другая страна, форма фотографа вместо лёгкого платья, которое я носила там, на острове. И главное — он не ждёт меня здесь. Никто не ждёт, что женщина с того курорта окажется тенью с камерой на их корпоративе. Контекст — лучшая маскировка. Я всегда это знала, я этим живу.
Я снова поднимаю камеру и снимаю их обоих. Кирилла — в тёмном костюме, выше, чем я помню, с улыбкой, от которой три года назад у меня подгибались колени. Максима — с его вечной ленивой грацией и бокалом в руке. Они стоят плечом к плечу, на фоне ночной Москвы, и я ловлю их в кадр спокойно, как ловила бы любых других учредителей.
Почти спокойно.
Руки у меня не дрожат только потому, что я приказала им не дрожать.
Я отрабатываю весь список: рукопожатия, разрезание ленты, речи, общие планы, портреты. Я подхожу к ним близко — на расстояние вытянутой руки, — и оба смотрят в объектив, и ни один не задерживает на мне взгляд дольше положенного. Я для них — функция. Девушка с камерой. Меня здесь нет.
И это именно то, чего я хотела. Так почему же где-то под рёбрами тянет — тоненько, обидно, по-детски глупо?
Я давлю это чувство, как окурок подошвой обуви.
Гости начинают редеть к одиннадцати. Я уже собираю аппаратуру в кофр, когда ко мне подходит женщина — та самая Дарья, я узнаю голос. Молодая, собранная, с планшетом.
— Анна Сергеевна, отличная работа. — Она улыбается. — Заказчики довольны. Настолько, что просили передать предложение.
Я застёгиваю кофр.
— Слушаю.
— Они хотят расширить контракт. — Дарья сверяется с планшетом. — Не просто серия мероприятий. Полное сопровождение проекта: внутренние съёмки, репортажи с переговоров, командировки, имиджевая часть для обеих компаний. Вы фактически становитесь штатным фотографом на эти три месяца. С соответствующим увеличением гонорара.
Она называет новую цифру.
И я снова замираю — как тогда, у окна студии, с ручкой над блокнотом.
Потому что новая сумма — это закрыть и мою рассрочку. И год вперёд за сад Тёмы. И ещё останется на подушку, которой у меня не было никогда.
— Командировки, — повторяю я. Это единственное слово, которое цепляется. — Какого формата?
— По-разному. Иногда день, иногда два-три. — Дарья листает. — Ближайшая — уже через неделю. Загородная резиденция, стратегическая сессия партнёров. Узкий круг. Вы и… они.
Узкий круг. Они. Я.
Загородный дом, где не спрячешься в толпе. Где нет ста гостей, за которыми можно раствориться. Где я буду рядом с ними часами, и любая случайность — оговорка, жест, мой собственный смех, который, мне когда-то говорили, ни с чьим не спутаешь, — может разрушить всё.
Это безумие. Я должна отказаться от расширения. У меня есть полное право — это новые условия, не те, что я подписывала.
Я открываю рот, чтобы сказать «нет».
— Я подумаю до завтра, — говорю вместо этого.
Дарья кивает, будто другого ответа и не ждала.
— Конечно. Только… — она чуть понижает голос, дружелюбно, по-женски, — на вашем месте я бы соглашалась. Такие предложения раз в жизни бывают. И знаете, что странно? — Она улыбается. — Обычно они никого надолго к себе не подпускают. А тут сразу — расширение. Будто им важно, чтобы снимали именно вы.
Я застываю с кофром в руке.
— Почему вы так решили?
— Так в заявке и написано. — Дарья поворачивает ко мне планшет. — Вот, графа «исполнитель». «Только Анна. Замена не рассматривается». Это их формулировка. Слово в слово.
Я смотрю на экран. На свою фамилию. На приписку рядом — короткую, личную, не из тех, что пишут про незнакомого подрядчика.
И впервые за вечер мне становится по-настоящему страшно.
Потому что человек, которого не узнали, — не вписывает в договор «только она».
Глава 4
Домой я возвращаюсь почти в час ночи.
Няня — Тамара Петровна, единственный человек в этом городе, которому я доверяю Тёму после восьми вечера, — дремлет на кухне с книгой на коленях. Я плачу ей за переработку, благодарю шёпотом, провожаю до двери. Потом долго стою в прихожей, не снимая пальто, с кофром, всё ещё висящим на плече, как будто я не дома, а на полпути куда-то.
«Только Анна. Замена не рассматривается».
Эта фраза идёт за мной от самого лофта. Сидит в голове ровной, ледяной занозой.
Я снимаю наконец пальто. Захожу к Тёме. Он спит на животе, подвернув под себя одну ногу, — так же, как спал кто-то другой на огромной кровати с белой кисеёй три года назад. Я отгоняю это сравнение. Я научилась отгонять его за секунду — рефлекс, как моргание.
Сажусь на пол у его кроватки. В темноте смотрю на его лицо. Мой подбородок. Не мои брови — светлые, вразлёт, будто кто-то провёл по ним лёгкой кистью. Я столько раз убеждала себя, что это случайность. Что брови бывают у кого угодно. Что генетика — лотерея.
Но сегодня, после этого «только Анна», убеждать себя стало почему-то труднее.
Я достаю телефон. Открываю чат «Сохранённые» — тот самый, в котором три года назад написала «Этого не было». Сообщение всё ещё там, первым в ленте, под ним — пароли, скрины билетов, бабушкин рецепт хачапури. Я смотрю на эти два слова так долго, что буквы начинают расплываться.
Этого не было.
Было. Вот оно — спит в полутора метрах от меня, дышит ровно, держит во сне край одеяла.
Я печатаю Кристине, хотя знаю, что она ответит только утром.
«Завтра поговорим про расширение контракта. Не отправляй пока согласие».
Ставлю телефон на зарядку. Ложусь. Не сплю — это уже становится привычкой, моя личная бессонница, в которой я перебираю варианты, как чётки.
Отказаться от расширения — законно. Это новые условия. Я в своём праве. Но останется основной контракт. Останутся три месяца мероприятий, на которых я и так буду рядом с ними. Просто реже. Просто в толпе.
А ещё останется неустойка, если я попробую соскочить совсем.
И останется «только Анна» — фраза, которую я не могу объяснить ничем безобидным.
Под утро я принимаю решение, которое сама от себя не ожидала. Я не буду прятаться вслепую. Я выясню, узнали они меня или нет. Сама. На своих условиях. Потому что жить три месяца в неизвестности, вздрагивая от каждого их взгляда, — хуже, чем знать правду.
И поехать на эту загородную сессию — лучший способ узнать. Один день. Узкий круг. Если они меня вспомнили — это станет ясно за пару часов. А если нет — я успокоюсь и доработаю свой контракт спокойно, как тень.
Почти убеждаю себя, что это разумно. Хотя где-то на самом дне знаю: разумного в этом нет ничего. Просто мне нужно увидеть их вблизи. Просто я устала бояться вслепую.
Утром звоню Кристине.
— Соглашаемся на расширение, — говорю я, наливая Тёме кашу одной рукой. — Я еду на эту загородную сессию.
— Точно? — Кристина зевает в трубку. — Ты вчера была какая-то… не своя.
— Устала просто. Контракт большой, ответственность. — Полуправда. Я опять прячусь в неё, как в нору. — Подтверди им и пришли мне детали по логистике. И, Крис… — я медлю, — узнай аккуратно, кто ещё будет на сессии. Сколько человек. Кто из руководства.
— Зачем тебе?
— Чтобы понимать свет и точки. Загородный дом — это всегда сюрпризы.
Она верит. Она всегда верит — потому что я никогда не даю ей повода не верить.
Тёма стучит ложкой по столу, требует внимания. Я отрываюсь от телефона, вытираю ему подбородок, целую в макушку. От него пахнет молоком и сном. Он смотрит на меня снизу вверх своими светлыми бровями, и я вдруг ловлю себя на дикой, запретной мысли: а если бы один из них увидел его — узнал бы себя?
Я гашу эту мысль так резко, что Тёма пугается выражения моего лица.
— Мам? Ты сердишься?
— Нет, заинька. — Я заставляю лицо стать мягким. — Мама просто думает о работе.
Неделя до сессии проходит в режиме, который я знаю наизусть: студия, заказы, сад, ужин, укладка, бессонница. Я снимаю две семьи и одни крестины. Ловлю чужую нежность безошибочно. Свою — всё так же не нахожу.
Дважды я открываю ящик стола. Тот самый, с засушенной бугенвиллией. Цветок почти рассыпался — три года не пощадили его, лепестки стали хрупкими, как пепел. Рядом — конверт с почтой, написанной мелким почерком Кирилла. «Если когда-нибудь…»
Я написала на неё. Тогда, к концу беременности, отчаявшись. «Беременна. Оставляю ребёнка». И всё.
Ответа не было.
Я смотрю на эту почту неделю спустя после того, как увидела их живыми, в десяти шагах от себя, и впервые задаю вопрос, который три года не позволяла себе задавать.
А письмо вообще дошло?
Может, почта была временной. Может, он сменил её. Может, оно упало в спам, в архив, в небытие — туда же, куда я сама отправила те пять дней. Я ведь так удобно решила, что мне не ответили из равнодушия. Так было проще злиться. Проще не ждать.
Но человек, который пишет в договоре «только Анна», — не равнодушный человек.
Я закрываю ящик. Снова два оборота ключа — глупого, бессмысленного, потому что в ящике нет ничего ценнее засохшего цветка и одной строчки.
И всё-таки запираю.
В день сессии за мной присылают машину. Чёрную, дорогую, с молчаливым водителем — точь-в-точь как тот «Мерседес», что вёз меня по серпантину три года назад. Совпадение бьёт под дых. Я сажусь на заднее сиденье, ставлю кофр рядом и смотрю в окно, как тогда смотрела на белёные оградки и кактусы. Только за стеклом теперь — голые подмосковные перелески, серое небо, мокрая дорога.
«First time на Санторини?» — спросил тот водитель.
«First time здесь?» — могла бы спросить я саму себя сейчас. Первый раз — добровольно идти туда, откуда три года бежала.
Резиденция оказывается большим домом из камня и стекла, спрятанным за высоким забором в лесу. Узкий круг — Дарья не соврала. На парковке всего несколько машин. Внутри — просторно, дорого, тихо. Тот самый вкус, который я узнала ещё на лофте и запретила себе называть по имени.
Меня встречает девушка-администратор, показывает, где можно оставить вещи, где будут проходить переговоры, где обед. Я киваю, отстраиваю в голове точки съёмки, проверяю свет. Руки делают привычное. Я тень. У меня камера вместо лица.
— Партнёры подойдут через полчаса, — говорит администратор. — Пока можете осмотреться.
Я осматриваюсь. Большая гостиная с панорамным окном на лес. Длинный стол для переговоров. Камин. И — я замечаю это не сразу — на стене у окна несколько фотографий в рамках. Корпоративные, постановочные: двое мужчин подписывают договор, пожимают руки, стоят на фоне какого-то стенда.
Я подхожу ближе. Это они. Кирилл и Максим. История их совместного дела в кадрах.
И на одной из фотографий — самой первой, судя по дате на табличке снизу, — они стоят вдвоём на фоне моря.
Синего до боли в глазах моря.
Белого городка, рассыпанного по чёрной скале.
Я узнаю этот ракурс. Я узнаю этот свет — медовый, плотный, тот самый, ради которого все летят туда. Я узнаю изгиб кальдеры на заднем плане.
Санторини.
Они вернулись туда. Вдвоём. И открыли своё дело — там же, где когда-то была я.
Я стою перед этой фотографией, не дыша, и не слышу за спиной шагов.
— Красивое место, правда? — говорит низкий, ровный голос у меня за плечом. — Мы там всё начали.
Я узнаю его раньше, чем поворачиваюсь.
Кирилл.
Глава 5
Я поворачиваюсь медленно — так медленно, как научилась после того Санторини. Когда внутри всё летит в пропасть, а снаружи лицо остаётся непроницаемым.
— Очень красивое, — говорю я. Голос ровный. Я приказала ему быть ровным. — Греция?
Это первый риск. Если он скажет «Санторини» и при этом посмотрит на меня иначе — я пойму. По глазам. По заминке. По тому, как мужчины себя выдают, сами того не замечая.
— Санторини. — Он стоит совсем близко. Выше, чем я помню, — или это я за три года стала меньше. — Снимали жильё на месяц, обсуждали идею. Думали — провалится. — Он усмехается, глядя не на меня, на фотографию. — А вышло вот это.
Он смотрит на снимок, не на меня.
Не на меня.
Я выдыхаю — внутрь, незаметно. Перевожу взгляд обратно на фото, чтобы дать себе секунду. Двое мужчин на фоне кальдеры. Загорелые, моложе на три года, счастливые той лёгкой, бездумной лёгкостью, которую я так хорошо помню. Я была частью этой лёгкости. Пять дней. А потом стала тем, что они даже не заметили, как потеряли.
— Хороший кадр, — говорю я профессионально. — Свет поймали удачно. Кто снимал?
— Местный какой-то. — Кирилл пожимает плечами. — За двадцать евро. — И вдруг поворачивается ко мне — впервые прямо, в лицо. — А вы, я слышал, ловите такой свет за гонорар с шестью нулями.
Это шутка. Лёгкая, дежурная, та самая, которой он, наверное, разбрасывается с каждым подрядчиком. Но он смотрит мне в глаза, и я смотрю в его — серые, с тем же прищуром, который три года назад казался мне самым тёплым взглядом на свете.
И ничего.
Ни узнавания. Ни тени. Ни заминки. Вежливый интерес заказчика к исполнителю. Я для него — функция с дорогим ценником.
Я должна радоваться. Это именно то, ради чего я сюда ехала. Доказательство. Чистое, окончательное: он меня не помнит. Я могу работать три месяца спокойно, тенью, и исчезнуть, как умею.
Так почему под рёбрами снова тянет — тоненько, обидно, по-детски?
— За свет берут отдельно, — отвечаю я и сама удивляюсь, что у меня получается улыбнуться. — Греческий обошёлся бы вам дешевле.
Он смеётся. Коротко, искренне. И в этом смехе — в самом его звуке — я узнаю те пять дней так остро, что приходится отвернуться к фотографии, делая вид, что разглядываю детали.
— Кирилл, — представляется он и протягивает руку. — Аршавин. Один из тех, кто вас нанял.
Я смотрю на его ладонь. Большую, с длинными пальцами. Я знаю эту ладонь. Я знаю, какая она тёплая. Я три года запрещала себе это знать.
— Анна, — говорю я и вкладываю свою руку в его.
Рукопожатие деловое. Крепкое. Короткое. Он отпускает мою руку, и я почти физически чувствую, как между нами захлопывается дверь — та, в которую он даже не заметил, что когда-то входил.
— Спасибо, что согласились на расширение, — говорит он. — Нам важно, чтобы был один человек на весь проект. Кто-то, кто видит нас обоих. Понимает… — он ищет слово, — динамику.
— Динамику, — повторяю я.
— Мы с Максом очень разные. — Он снова смотрит на фото, где они плечом к плечу. — Я долблю в одну точку. Он — рассеивает. Хороший фотограф это ловит. Чужие отношения видно через объектив лучше, чем изнутри.
«Чужую нежность я ловлю безошибочно, — думаю я. — Свою — давно разучилась».
— Постараюсь оправдать, — говорю вслух.
За спиной хлопает дверь. Лёгкие, чуть ленивые шаги — я узнаю их раньше, чем слышу голос. Тело помнит то, что разум запер на два оборота ключа.
— Кир, ты опять грузишь человека философией? — Максим входит в гостиную, на ходу закатывая рукава рубашки. — Не слушайте его. Он каждому новому подрядчику читает лекцию про «динамику». Это у него вместо знакомства.
Он останавливается напротив. Та же ленивая грация. Тот же бокал — нет, в этот раз чашка кофе. Те же светлые брови вразлёт.
Светлые брови вразлёт.
У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на его лицо и вижу Тёму. Вижу макушку, в которую целую каждое утро. Вижу выражение, с которым сын стучит ложкой по столу. Я никогда не позволяла себе сравнивать в лоб. А теперь сравнение стоит передо мной, в двух шагах, и пьёт кофе.
Не Кирилл.
Максим.
Три года я запрещала себе думать — чьи. Три года повторяла «не мои, чужие, неважно». А они — вот. На лице человека, который смотрит на меня сейчас с тем же безличным, вежливым интересом, что и его партнёр.
— Очень приятно, — говорю я, и голос — впервые за вечер — едва заметно дрожит. Я выдаю эту дрожь за усталость. — Анна.
Максим прищуривается.
На долю секунды — на ту самую долю, что держала меня булавкой на лофте, — что-то мелькает в его лице. Не узнавание. Что-то меньше, тоньше. Зацепка. Эхо.
— Мы не встречались раньше? — медленно спрашивает он. — У меня странное ощущение.
И гостиная с панорамным окном на серый лес замирает вместе со мной.
Глава 6
Они оба смотрят на меня. Изучают внимательно.
И я делаю то единственное, что умею делать в минуты, когда земля уходит из-под ног, — прячусь за работой. Поднимаю камеру. Не к глазу, нет, — просто перехватываю её обеими руками, поправляю ремень, кручу кольцо фокусировки, которое не нуждается в том, чтобы его крутили. Жест мастера, который занят. Жест человека, которому некогда вспоминать прошлое, потому что у него есть свет, точки и заказ на шесть нулей.
— Вряд ли, — говорю я Максиму, и голос подчиняется, выравнивается. — У меня лицо обычное. Все говорят, что я на кого-то похожа.
Это правда. Мне это говорили сотни раз. И сейчас эта затёртая фраза работает как страховка — она снимает напряжение, делает меня одной из многих, размывает в толпе похожих лиц.
— Может быть. — Максим не отводит взгляда. Он не из тех, кого легко сбить. Я помню эту его черту — он цепляется за ощущение и тянет, пока не размотает. — Но я хорошо запоминаю людей. Лица — плохо, а вот… — он чуть качает чашкой, ищет слово, — манеру. У вас манера знакомая.
— Манера держать камеру? — Я улыбаюсь чуть насмешливо, переводя в шутку. — Боюсь, в этом я не оригинальна. Нас таких в городе сотни.
Кирилл усмехается, переводит взгляд с меня на партнёра.
— Макс у нас физиономист, — говорит он. — Видит человека насквозь за минуту. Это раздражает в спорах и помогает в переговорах.
— Вижу-вижу. — Максим наконец отрывает от меня взгляд — отпускает, как рыбу с крючка, но я знаю, что крючок остался во мне, под кожей. — Ладно. Значит, обычное лицо. Извините. Профдеформация.
— Ничего, — говорю я. — У меня тоже. Я смотрю на людей и сразу вижу, как их снимать.
— И как нас снимать? — спрашивает Кирилл. В голосе — лёгкий вызов, та же игра, что три года назад на террасе, когда он спросил: «А вы всегда прячетесь за объективом, Аня?»
Аня.
Он не сказал «Аня». Он сказал «нас». Но эхо того вопроса бьёт по мне так, что я едва удерживаю ровное дыхание.
— Вас — на контрасте, — отвечаю я, спасаясь в профессию, как в окоп. — Вы — резкий свет, жёсткие тени, графика. — Я киваю на Кирилла. — А вы — рассеянный, мягкий, тёплый. — Кивок Максиму. — Если поставить вас рядом в одном свете, кто-то из вас всегда будет проигрывать. Поэтому я буду снимать вас по-разному. И собирать вместе уже потом.
Они молчат. Переглядываются — тем коротким, без слов, разговором, который я помню. Так они переглядывались тогда, на лофте, при мне. Так они, наверное, переглядывались все эти три года, ведя дело, которое выросло из пяти беспечных дней на острове.
— А она хороша, — говорит Максим Кириллу, будто меня нет в комнате. И сразу — мне, с улыбкой: — Это был комплимент. Вы правда нас уже разложили.
— Это моя работа, — говорю я.
— Тогда не будем мешать работе. — Кирилл смотрит на часы. — Перерыв пять минут, потом продолжаем переговорную часть. Анна, кофе? Чай?
— Воды, если можно.
Он кивает, отходит к столу с напитками. А Максим остаётся. Ставит чашку на подоконник — рядом с той самой фотографией Санторини — и складывает руки на груди.
— Знаете, — говорит он негромко, чтобы слышала только я, — а ведь я редко ошибаюсь.
Сердце пропускает удар.
— В смысле? — Я делаю вид, что проверяю настройки.
— В смысле, что мы где-то пересекались. — Он смотрит на меня спокойно, без нажима, почти лениво. Но за этой ленью — внимание хищника. — Я не помню где. Пока. Но я вспомню. Я всегда вспоминаю. Это вопрос времени.
Я поднимаю на него глаза. И впервые за всё это время решаю не убегать в шутку, не размывать себя в толпе. Я выдерживаю его взгляд — прямо, открыто. Потому что иногда лучшая защита — не прятаться, а смотреть в упор.
— Вспомните — расскажете, — говорю я ровно. — Будет любопытно узнать, на кого я так похожа.
Он чуть улыбается. Уголком рта. Той самой улыбкой, которую я каждое утро вижу на лице трёхлетнего мальчика. Мне кажется, я схожу с ума.
— Расскажу, — обещает он. — Обязательно.
Кирилл возвращается со стаканом воды, протягивает мне. Максим берёт свою чашку с подоконника. И они отходят к столу для переговоров, на ходу обсуждая какие-то цифры, — двое мужчин, которые построили общее дело и понятия не имеют, что между ними, тенью, прошла женщина, оставившая у себя дома их живое продолжение.
А я стою у окна со стаканом воды в руке.
И смотрю на фотографию синего моря.
И впервые за три года ясно понимаю: я не успокоюсь. Я не доработаю этот контракт спокойно. Потому что Максим вспомнит. Может, через неделю, может, через месяц — но вспомнит. И тогда вопрос будет уже не «узнали ли они меня».
Вопрос будет — что они сделают, когда узнают про Тёму.
Я ставлю стакан на подоконник, поднимаю камеру и иду снимать переговоры.
Тень. С камерой вместо лица.
Пока ещё — тень.
Глава 7
Переговорная часть длится ещё два часа. Я снимаю их так, как обещала, — порознь и вместе, ловлю жесты, наклоны, момент, когда Кирилл сжимает челюсть в споре, а Максим наоборот откидывается на спинку и улыбается, размягчая воздух в комнате. Я работаю безупречно. И всё это время чувствую на себе взгляд Максима — короткий, периодический, как маяк, который проходит лучом раз в минуту.
Он не оставил эту мысль. Он её отложил. Это разные вещи.
К пяти вечера всё заканчивается. Гости расходятся, администратор уносит чашки, Дарья из агентства пишет мне в чат: «Машина будет через двадцать минут, спасибо за работу!» Я собираю технику — медленно, методично, чтобы руки были заняты, пока в голове стучит одно: уехать. Уехать отсюда и больше не подходить к ним ближе чем на расстояние объектива.
— Анна.
Голос Кирилла. Он стоит в дверях гостиной, уже в пальто, с ключами в руке.
— Я еду в город. — Он смотрит на часы, потом на меня. — Отпущу вашу машину, подвезу. По дороге обсудим график на ближайший месяц. Сэкономим друг другу время.
Внутри всё сжимается. Машина с молчаливым водителем — это безопасно. Это коробка, в которой я могу выдохнуть. А полчаса в одном салоне с Кириллом, наедине, на тёмной подмосковной трассе — это совсем другое.
— Спасибо, не стоит, — говорю я. — За мной уже выслали.
— Я уже написал Дарье. — Он чуть улыбается. — Не люблю, когда две машины едут в одну точку. Это нерационально.
Рационально. Его любимое слово. Я помню, как три года назад он точно так же «рационально» решил, что нам всем удобнее ужинать вместе. И как из этого «рационально» выросли пять дней, перевернувших мою жизнь.
Спорить — значит привлекать внимание. Значит выдать, что мне есть чего бояться. А я тень. Тень садится в машину, когда заказчик предлагает.
— Хорошо, — говорю я. — Спасибо.
Машина у него своя — не та чёрная, на которой меня привезли, а низкая, тихая, пахнущая кожей и чем-то едва уловимо знакомым. Его одеколоном. Я узнаю запах раньше, чем понимаю, что узнала, и это узнавание бьёт под рёбра острее, чем всё, что было сегодня. Запах — самая верная память. Запах не обманешь профессиональной маской.
Я сажусь, ставлю кофр в ноги, пристёгиваюсь. Он трогается плавно, выруливает с участка в лес. За окном гаснет серый день, фары выхватывают мокрые стволы.
Какое-то время мы едем молча. Потом он говорит:
— На самом деле график — это предлог.
Я медленно поворачиваю голову.
— Вот как.
— Макс редко цепляется к людям. — Кирилл смотрит на дорогу, руки спокойно лежат на руле. — А к вам прицепился. И знаете, я ему верю. У него на это чутьё. — Пауза. — Так что я тоже задам вопрос. Только честно.
Сердце колотится так, что, кажется, он слышит.
— Спрашивайте.
— Вы из Питера?
Я едва не выдыхаю вслух. Не то. Совсем не то.
— Нет. — Я качаю головой. — Я не из Питера.
— Хм. — Он хмурится. — А мне почему-то показалось. Просто работа такая, — продолжает он. — Привыкаешь раскладывать людей по полочкам. Иногда ошибаешься.
— Бывает, — говорю я. И отворачиваюсь к окну.
Он больше не возвращается к этому. Переключается на дело — даты, локации, бюджет на свет, сколько съёмочных дней в месяц. Я отвечаю чётко, по-деловому, и с каждым километром дышу всё свободнее. Он не дожимал. Он спросил — я ответила — он отступил. Так ведут себя люди, которым действительно показалось.
Я почти убеждаю себя в этом.
— Кофе будешь? — вдруг спрашивает он, сворачивая к заправке на въезде в город. — Тут варят неплохой. Мне ещё час за рулём.
— Можно, — соглашаюсь я. Я расслабилась. Это была ошибка.
Он выходит, я остаюсь в машине. И от нечего делать скольжу взглядом по салону — по приборной панели, по бардачку, по подстаканнику между сиденьями.
В подстаканнике лежит телефон. Экраном вверх. Он погас, но от сообщения загорается снова — на секунду, без блокировки почему.
И на экране — сообщение.
Я не хочу читать. Честно. Но взгляд цепляется сам, против воли, как объектив за нужный кадр.
«Ты ее узнал?».
Экран гаснет.
А я сижу очень прямо, очень тихо, и слушаю, как у меня в ушах нарастает гул.
Максим узнал меня. С первой секунды на лофте. И, уверена, Кирилл тоже узнал. Потому что все это — рукопожатие, «динамика», «вы из Питера», предложение подвезти, «график — это предлог», кофе на заправке, — всё это была не вежливость.
Это была охота.
Я смотрю сквозь лобовое стекло. Кирилл стоит у стойки, ждёт два стакана, что-то говорит баристе, улыбается. Спокойный. Расслабленный. Тот, кому «просто показалось».
Лучший актёр из тех, кого я знаю.
Что если они ищут не меня.
Что, если знают о Теме.
Дверь открывается. Кирилл садится за руль, протягивает мне горячий стакан. От него пахнет кофе и тем самым одеколоном.
— Осторожно, горячий, — говорит он мягко. И улыбается мне — тепло, по-настоящему, той самой улыбкой с террасы.
— Спасибо, — говорю я.
И беру стакан рукой, которая, я очень надеюсь, не дрожит.
Глава 8
Кофе оказывается действительно хорошим. Я делаю маленький глоток и держу стакан обеими руками — он тёплый, и мне нужно это тепло, чтобы пальцы перестали быть ледяными.
«Ты её узнал?»
Три слова крутятся в голове, как заевшая плёнка. Я раскладываю их так и эдак. Может, это не обо мне. Может, у него десяток дел, десяток людей, десяток сообщений в день. Может, Максим спрашивает про какого-то клиента, партнёра, кого угодно.
Но я не верю в это ни секунды. Я слишком хорошо знаю цену совпадениям.
— Ты притихла, — говорит Кирилл, выезжая обратно на трассу. — Устала?
— Длинный день, — отвечаю я. — Свет, люди, переговоры. Я больше привыкла к тихой работе.
— Это заметно. — Он переключает передачу, машина мягко набирает скорость. — Ты весь день была будто в стороне. Даже когда снимала вплотную. Странное умение — быть в комнате и одновременно где-то ещё.
— Профессия такая, — говорю я.
— Удобная профессия.
— Чем удобная?
— Можно всю жизнь смотреть на других и не показывать себя. — Он говорит это без нажима, глядя на дорогу. — Я таких людей уважаю. Сам так не умею. Мне приходится говорить, убеждать, лезть на первый план. А вот Макс — он умеет молчать и смотреть. Вы с ним в этом похожи.
Я слежу за тем, чтобы лицо оставалось спокойным.
— Поэтому он ко мне и прицепился, наверное, — говорю я. — Узнал родственную породу.
— Может быть. — Кирилл улыбается. — Он, кстати, редко с кем так разговаривает. Обычно отмалчивается. А с тобой — целый монолог про физиономистику выдал. Это у него высшая форма интереса.
Мне не нравится эта форма интереса. Я мысленно делаю себе пометку, что Макс — опасный. Что с ним мне нужно видеться как можно меньше, потому что Кирилл он… другой. Спокойный, не лезет куда не надо, не пробивает комфортную зону.
Мы какое-то время едем молча. За окном тянется тёмная трасса, мокрый асфальт отражает фары встречных. Я допиваю кофе, ставлю пустой стакан в подстаканник — рядом с его телефоном, который снова погас и лежит как ни в чём не бывало.
— Расскажите про субботу, — говорю я, переводя всё в работу. — Что снимаем.
— Макс дома. — Он перестраивается в правый ряд. — Хочется живого. Не постановки. Как он работает, как живёт, какой он без галстука. Парадные портреты у нас уже есть, они мёртвые. Нужен человек.
— Один Максим? Или вы тоже будете?
— Я заеду. — Он бросает на меня короткий взгляд. — Ненадолго. У вас не будет проблем со мной как с моделью?
— У меня ни с кем не бывает проблем как с моделью, — отвечаю я. — Я просто говорю, куда встать.
— Командуешь, значит. — В его голосе — улыбка.
— За камерой я командую, — говорю я. — Это единственное место, где я командую.
— Запомню, — говорит Кирилл.
Город уже обнимает нас фонарями, светом витрин, потоком машин. До метро минут десять.
— Куда тебя везти? — спрашивает он наконец.
— К метро. «Аэропорт». Дальше я сама.
— Могу до дома.
— К метро, — повторяю я мягко, но твёрдо. — Мне ещё в магазин по дороге.
Он не настаивает. Кивает, сворачивает. И в этой лёгкости, с которой он принимает мой отказ, нет ни обиды, ни любопытства. Он спокойно едет, куда попросила, не настаивает. Вот это я имела в виду, когда говорила, что он не лезет туда, куда не нужно. Максим другой.
Машина останавливается у метро. Я отстёгиваюсь, беру кофр.
— Спасибо. За кофе и что подвезли.
— Аня.
Я уже взялась за ручку двери. Поворачиваюсь.
— Хорошо, что нам достались именно вы, — говорит он просто. — С камерой. На весь проект.
— Посмотрим, что вы скажете, когда увидите снимки, — отвечаю я и выхожу.
Дверь закрывается. Машина трогается, вливается в поток, и красные фонари растворяются среди сотни других.
А я стою у входа в метро с кофром на плече и понимаю, что мне совсем не туда. Что мне домой — в другую сторону, на другой автобус, к окну на четвёртом этаже, где горит свет.
Но я жду. Пока его машина точно скроется.
И только потом иду к остановке.
Автобус приходит почти сразу. Я сажусь у окна, ставлю кофр на колени и наконец-то позволяю себе осесть, опустить плечи, выдохнуть по-настоящему. Город плывёт мимо — мокрый, размытый, в жёлтых пятнах фонарей. Я закрываю глаза.
Всё закончилось. На сегодня закончилось. Я доехала, я не выдала себя, я не назвала адрес. В субботу — одна съёмка, потом ещё несколько, и контракт можно будет передать. Сошлюсь на загруженность, найду им другого фотографа из агентства, исчезну так же тихо, как появилась. Тень уходит, когда становится опасно.
Я почти успокаиваюсь.
Достаю телефон — написать Тамаре Петровне, что подъезжаю. Экран загорается, и я вижу пропущенные. Три. Все — с одного номера, незнакомого. И одно сообщение в мессенджере, от аккаунта без аватарки, без имени, просто цифры.
Я открываю.
Фотография.
Детская площадка во дворе моего дома. Та самая, жёлто-зелёная, с горкой в виде кораблика. Снято сегодня, при дневном свете — на лужах ещё блестит утренний дождь.
На горке — мальчик в синей курточке. Светлые брови вразлёт. Смеётся, запрокинув голову, и тянет руки к Тамаре Петровне.
Мой Тёма.
Фотография без подписи, просто прислана с незнакомого аккаунта.
По спине сползает липкий холодный пот. Не знаю, к чему эта фотография. Это они? Или кто-то другой? Звоню сестре. Она в истерике, потому что получила точно такую же фотографию с ее ребенком.
Выдыхаю. Господи, я правда выдыхаю?
Это не они, а кто-то другой, но еще неясно, какое зло хуже.
Глава 9
Автобус трясёт на остановке, кто-то входит, кто-то выходит, а я сижу с телефоном в руках и не могу пошевелиться. На экране — две фотографии. Мой Тёма на горке-кораблике. И через секунду пришедшая от Веры, которую она мне переслала дрожащими пальцами, — её Соня в коляске у подъезда. Оба ребёнка сняты сегодня. Оба — без нашего ведома. Оба — крупным планом, так, чтобы было ясно: я был близко. Я мог подойти.
— Аня, что мне делать? — голос Веры в трубке срывается. — Кто это? Это Игорь? Это его люди? Аня, я боюсь выходить из дома!
— Тихо. — Я слышу свой голос будто со стороны — он ровный, чужой, тот самый, которым я держусь, когда внутри всё рушится. — Вера, слушай меня. Соня с тобой?
— Со мной, спит, я её из коляски сразу занесла…
— Дверь заперта?
— Да.
— Никому не открывай. Я приеду, как только смогу. И давай не паниковать раньше времени. Может, это…
Я обрываю себя. «Может, это» — что? Шутка? Случайность? Две фотографии двух наших детей не бывают случайностью.
Я выхожу на своей остановке, почти бегу через двор, не глядя на ту самую горку-кораблик, мокрую и пустую под фонарём. Влетаю в подъезд, поднимаюсь на четвёртый, дрожащими руками поворачиваю ключ.
Тамара Петровна встречает меня в прихожей — спокойная, с вязанием в руках, и от одного её спокойствия мне становится чуть легче дышать.
— Тёма спит, — говорит она шёпотом и осекается, разглядев моё лицо. — Анечка, на тебе лица нет. Что стряслось?
— Тамара Петровна, — я хватаю её за руку, — сегодня на площадке кто-нибудь подходил? К Тёме? Незнакомый? Фотографировал?
Она хмурится, припоминая.
— Народу было… да как обычно. Мамочки, бабушки. — Она замолкает. — Хотя… был один. Мужчина. Молодой, в тёмной куртке. Стоял у скамейки, в телефоне. Я ещё подумала — папаша чей-то, ждёт. А он постоял и ушёл. Тёму не трогал, нет, я бы не подпустила.
— Как он выглядел?
— Да обычно. Среднего роста. Кепка. Лица толком и не видела. — Она встревоженно смотрит на меня. — Аня, да что случилось-то?
Я не отвечаю. Иду в детскую. Тёма спит на животе, подвернув ногу, держит край одеяла. Я опускаюсь на пол у кроватки и впервые за весь этот безумный день позволяю рукам дрожать по-настоящему.
Кто-то стоял в трёх метрах от моего сына. Снимал его. А потом прислал мне это фото — без слов, угроз или требований. Просто чтобы я знала: я вижу твоего ребёнка.
Я достаю телефон, открываю незнакомый номер. Набираю — длинные гудки, гудки, потом механический голос про то, что я могу оставить сообщение.
Пишу в мессенджер, под фотографией:
«Кто вы? Что вам нужно?»
Две галочки. Прочитано — мгновенно. Будто ждали.
Печатает.
Я смотрю на эти три точки, и сердце колотится в горле. Точки появляются, исчезают, появляются снова. Кто-то на той стороне выбирает слова. Наконец приходит сообщение:
«Игорь должен мне деньги. Большие. Он спрятался, но семья на виду. Передай Вере: или она возвращает долг, или я перестану просто фотографировать».
Я перечитываю дважды. Кровь отливает от лица.
Это не Кирилл. Не Максим. Это вообще не про Санторини, не про прошлое, не про Тёму-как-их-сына. Это про Игоря. Про того улыбчивого мерзавца, который снял со счёта всё, бросил Веру с кредитом и сбежал — но, оказывается, сбежал не только от неё. Он задолжал кому-то ещё. Кому-то, кто теперь пришёл за деньгами через нас. Через детей.
«Мы ничего не должны. Игорь нас тоже бросил. Мы не знаем, где он», — печатаю я, и пальцы скользят по экрану.
Ответ приходит почти сразу:
«Меня не интересует, кто кого бросил. Кровь одна. Срок — неделя. Сумму скажу позже. И не вздумай в полицию — я слежу за обоими подъездами».
Сообщение удаляется у меня на глазах. И предыдущее. И фотография. Чат пустеет, будто его и не было — остаётся только мой собственный вопрос «Кто вы?», висящий в тишине, обращённый в никуда.
Я сижу на полу детской, и в голове — звон. Неделя. Сумма, которую «скажут позже». Слежка за подъездами. И полная невозможность пойти в полицию — потому что я не знаю, блефует он насчёт слежки или нет, а проверять на детях я не стану.
И самое страшное — у меня нет денег. Тех денег, которые есть, хватает ровно на то, чтобы закрыть Верин кредит. Контракт ещё не оплачен — гонорар придёт в конце, по факту, через три месяца. Я связана по рукам и ногам договором, который сама же подписала не глядя.
Я смотрю на спящего Тёму и впервые ясно понимаю, в какую ловушку загнала нас всех.
Звоню Вере. Рассказываю — спокойно, по пунктам, как умею. Она плачет в трубку, и сквозь слёзы вырывается.
— Аня, я знала… я знала, что Игорь во что-то влез. У него последние месяцы телефон не умолкал. Звонки какие-то, он уходил говорить на лестницу. Я думала — любовница. А это…
— Вера. — Я закрываю глаза. — Ты знаешь, кому он мог задолжать? Хоть имя, хоть что-то?
Долгая пауза. Только её дыхание в трубке.
— Один раз, — говорит она наконец, тихо-тихо, — я слышала, как он сказал в телефон: «Скажи Лёве, я отдам, пусть не дёргается». Лёва. Больше ничего. Я не спрашивала. Боялась спрашивать.
Лёва. Я записываю это имя в заметки дрожащей рукой. Единственная зацепка.
Мы говорим ещё немного — о том, чтобы она не выходила из дома, чтобы заперлась, чтобы завтра я приехала. Потом я кладу трубку и долго сижу в темноте.
И тут телефон вибрирует снова.
Я вздрагиваю всем телом. Но это не незнакомый номер.
Это Максим.
Сообщение короткое, и от него по спине бежит холод не меньший, чем от угроз:
«Анна, мы можем встретиться завтра?».
Я смотрю на экран, и две беды — старая и новая — наконец сходятся в одной точке, надо мной, как две тучи перед грозой.
За окном опять висит мокрый снег, который не долетает до земли.
А я впервые за три года понимаю, что быть тенью очень тяжело.
Бесплатный фрагмент закончился.
