Читать книгу: «Помню тебя»

Часть первая

Аля

«Тот сад, по которому мы бродили когда-то, давно стёрт с лица земли. Пройдут года, столетия. Сменится несколько поколений, поменяется сама жизнь, страна изменится. О нас уж не вспомнят. Кто мы? Лёгкие тени. Мы не принимали участия в громких событиях, не стали творцами или политиками. Мы всего лишь любили бродить вдвоём по нашему дикому заросшему саду.

И вот оно, полузабытое детство, вновь является мне в вечерней дреме. Когда, утомившись от трудного дня, ложишься на веранде и засыпаешь, убаюканная тихим шелестом листвы и мягкими лучами уходящего солнца.

Я возвращаюсь в отчий край, где ивы дремлют над озёрной гладью, где поле расстилается до горизонта, где тишина… где ты ещё со мной…

Кто ты? Всего лишь детдомовский мальчишка, ходивший в наш дом обедать.

Так много лет прошло. Помнишь, как ходили с тобой в школу? Ты был самым маленьким в классе, я самой высокой. Ты носил нелепую шапку-ушанку и давал мне смешные прозвища. Твоя фантазия была неистощима.

Ты любил животных, не мог пройти мимо кошки, не погладив ее. Для бездомных собак собирал остатки со стола, и они бежали за нами до самой школы.

К шестнадцати годам ты очень изменился: стал выше меня на целую голову, твои глаза стали ещё синее, а волосы потемнели. Или мне только кажется, и ты всегда был таким?

Твоя экзотическая внешность пользовалась большим успехом, девчонки висли на тебе гроздьями. Но ты всё равно приходил ко мне, и мы гуляли, гуляли до темноты по заброшенному саду, ветки яблонь над нашими головами сплетались в тёмно-зелёный зонтик, и если шёл дождь, то мы его даже не замечали.

Любил ли ты? Возможно. Только не меня. Зачем же тогда приходил и сидел со мной вечерами на крохотном пеньке срубленной груши? Мы сидели так близко, я чувствовала тепло твоего тела и мне ужасно хотелось тебя поцеловать».

Аля взглянула на написанное. Светло-фиолетовые чернила на кремовой бумаге придавали словам оттенок старины. Казалось, будто бы их написали давным-давно, ещё до её рождения. Каждый раз когда Аля брала в руки перьевую ручку и принималась выводить округлые буквы на листах старого альбома, ей казалось, что пишет за неё другая девушка, взрослее и умнее её, шестнадцатилетней.

– Какая ты у меня затейница! – восклицала мама.

– И всё-таки, не погружайся слишком глубоко в свои фантазии, – предупреждал отец. – Иначе совсем потеряешься, перестанешь отличать вымысел от реальности. И что тогда прикажешь с тобой делать?

Он шутил. Конечно же шутил! Вон как улыбаются его глаза! Рта не не видно за очередной книгой, которую читает отец, но Аля уверена, что и губы у него изогнуты в улыбке.

И всё-таки было немного обидно, ведь она ничего не выдумывает! Просто не может вспомнить, где именно находится тот старый заросший сад. И что случилось с Никитой, тоже никак не вспоминается. Объяснить некому. За обедом отец очень удивился, когда Аля сказала, что скучает по Никите.

– Кто это? – спросил отец.

– Одноклассник, – ответила Аля. – Разве ты не помнишь? Он приходил к нам обедать.

– Деточка, в твоей школе нет мальчиков, – улыбнулась мама. – Это учреждение для девочек. Мальчики учатся в другом месте.

– Ах, это опять твои фантазии, – вздохнул отец. – Чудесно! Но всё же будь осторожней! Не погружайся слишком глубоко.

– Мальчики и девочки в одном классе! Надо же было такое выдумать! – засмеялась мама и добавила смущённо, – это же жутко неприлично!

Мама всегда была немного консервативной. Некоторые, порой самые безобидные, вещи вгоняли её в краску. Она тут же начинала смеяться и махать руками. Но полностью противиться прогрессу мама не могла.

– Не броди одна по закоулкам! – крикнула она вслед убегающей из дома Але (опять не отпросилась! Ну, что за девчонка!) – Оправь юбку и причёску поправь!

Аля лишь ненадолго задержалась перед зеркалом в прихожей, быстрым движением поправила выбившиеся из из пучка пряди, схватила расшитый бисером кошелёк-мешочек и выскочила на улицу. Лет пять назад пришлось бы дожидаться маму или отца, чтобы чинным неторопливым шагом проследовать в магазин. Какое счастье, что времена меняются, а мамина лень побеждает чопорность. Одной идти куда веселее. Можно даже бежать, пока никто не видит. Какое же это счастье – бегать!

Во дворе стоял Славик и грыз яблоко. Увидев Алю, он замер, сунул надгрызенный плод в ранец, поправил ремень с форменной бляхой и, вытянувшись во все свои полтора метра, сорвал с головы фуражку и поклонился:

– Добрый день, Алевтина! Прекрасный день, не правда ли!

Аля рассмеялась:

– Прекращайте, Вячеслав, двадцать первый век на дворе, а вы полиме компортите.

Славик огляделся, не нашёл ни одного взрослого и сразу расслабился.

– Ничего я не компортю, компорчу… тьфу ты! Этот ваш псевдофранцузский меня убивает. Честное слово, не могут нормально говорить, решили коверкать. И вы туда же!

Аля смутилась. Нелепый жаргон и ей не нравился, но в школе считалось шикарным, когда девушка невзначай бросала псевдофранцузскую фразу. Вроде бы неприлично, но и не откровенная ругань, которую только мужики в глухой деревне и используют. За действительно грубые слова можно было получить наказание, а над псевдофранцузским или псефранцем взрослые только посмеивались, хотя и грозили пальцем, прося больше никогда так не говорить.

Барышни в школе были искренне уверены, что сказанные, будто бы невзначай, при юношах подобные фразы придают им шарма. Вот и у Али вырвалось. Перед кем форсить решила, глупая? Перед четырнадцатилетним гимназистом? Вот смешная!

– Когда книгу напишете, Алевтина? – поинтересовался Славик. – Жуть, как прочитать охота, что вы там навыдумывали.

Меньше всего Але хотелось давать кому-то свои записи, тем более Славику. Знал бы он, что они почти все о любви, а это, как говорила мама, не очень-то и прилично. Чужой мир, который так увлекал его, был лишь фоном.

– Вот скажите, – не отставал Славик. – Как там в этом вашем выдуманном мире одеваются?

– Вы, Славик, будто барышня. Всё вам наряды интересны. Носят всё, что хотят. Нет никаких правил.

– Что совсем никаких?

– Ни одного. Женщины, к примеру, брюки надевают или шортики. Это такие штанишки выше колен, вроде трусиков у малышей, – объяснила Аля.

– Ой-ёй, – Славик покраснел и прикрыл лицо фуражкой. – Вы это больше никому не рассказывайте, запозорят за такие мысли.

– А у мужчин почти у всех короткие стрижки, – продолжила Аля. – С длинными волосами тоже некоторые ходят, но совсем мало таких.

– Ой, – Славик схватился рукой за жидкий хвостик, который он безуспешно отращивал и который служил причиной многочисленных шуток его более удачливых одноклассников, у которых волосы росли просто на зависть, густые и кудрявые. – Как без волос-то?

– Нормально. Там и женщины стригутся совсем коротко. А у кого длинные, те их распускают и так ходят.

– Безо всяких причёсок?

– Безо всяких!

– Ну, вас, Алевтина, – не выдержал Славик. – Вам видно голову напекло, раз такую ересь несёте. Ступайте домой да капустный лист к голове приложите, иначе и до беды недалеко.

Славик ещё раз поклонился и быстрым шагом зашагал по улице, подальше от сумасшедшей. Аля показала его спине язык и отправилась в книжную лавку.

В книжной лавке царствовала Маргарита Ивановна. Водрузив на прилавок пышную грудь, она с упоением читала любовный роман. Маргарите Ивановне с её пышными формами больше подошла бы работа в кондитерской или даже в мясной лавке. Но царство книг и письменных принадлежностей не отпускало.

– Алечка, – пробасила Маргарита Ивановна, отрываясь от книги. – Здравствуй, дорогая! Снова за чернилами?

И достала из ящичка две баночки с фиолетовыми надписями.

– Спасибо, – вежливо сказала Аля. – Я ещё книжки посмотрю.

– Давненько нам что-то ничего нового не привозили, – вздохнула Маргарита Ивановна. – Разве что вечных ручек немного. Не хочешь вечную ручку?

Аля засмеялась. Кто только придумал такое название? Ручки конечно же не были вечными. Просто внутри корпуса находился длинный стержень с чернилами, который при необходимости легко заменялся на точно такой же. Писали вечные ручки не так хорошо, как обычные, перьевые. В школе они и вовсе были запрещены: мешали красивому почерку.

– А скажи-ка, деточка, в твоей этой книжке, что ты пишешь, есть книжные лавки? – поинтересовалась Маргарита Ивановна.

Але хотелось ответить, что никакой книжки она не пишет. Так, записывает всё подряд, что приходит в голову. Но продавщица всегда очень живо интересовалась выдуманным миром и обижать её не хотелось.

– Там нет книжных лавок, – вздохнула Аля. – В городе точно.

– Как нет! – Маргарита Ивановна схватилась за сердце. – Ни одной? Даже у нас их шесть. Как без книг-то! Что же люди делают? По театрам-то не наездишься, а сидеть просто так скука смертная!

– У них есть такие… – Аля задумалась. – Ну, вроде коробочек плоских, а в них можно смотреть разные истории, ну, как будто в живую. – Она не знала, как точно описать придуманное. – Как живые картинки.

– Вот у тебя воображение! Какое занятное, но всё же без книг-то совсем скучно.

– Согласна!

Аля заплатила за чернила и выбежала на улицу.

– Как не стыдно, барышня, а носитесь словно мальчишка-сорванец! – по тротуару важно вышагивал Сергей Николаевич, учитель словесности. Суровый тон никак не вязался с озорными искорками в глазах и широкой улыбкой.

– Здравствуйте, учитель! – прокричала, быть может, громче приличного Аля. – Погода сегодня чудесная!

– И вам здравия желаю, Алевтина!

Сергей Николаевич исчез за дверью книжной лавки. Интересно, какую книгу он хочет купить? Или ограничится письменными принадлежностями? Аля любила своего учителя, единственного мужчину в их школе. Запрета преподавать у девочек для мужчин-педагогов не было, но всё же на эту должность брали только пожилых или совсем некрасивых, чтобы не вводить в соблазн подрастающих барышень.

Но Аля всё равно умудрилась влюбиться. Не так, как влюбляешься в ровесников, мечтая о поцелуях и страстных словах любви. Её чувство было соткано из уважения и безмерного счастья, что существует такой человек, добрый, умный, благородный, идеальный во всём.

Аля всегда замечала, какую книгу держит на своём столе Сергей Николаевич. Замечала и отыскивала в библиотеке или лавке и ей всегда нравился его выбор. Она жадно листала страницы этих книг, пытаясь хотя бы немного приблизиться к этому удивительному человеку.

«Её звали Таня. Высокая, хрупкая брюнетка с тонкими изогнутыми бровями. Когда я увидела её в первый раз, то не могла оторвать взгляд именно от этих удивительных бровей, пытаясь угадать, настоящие ли они.

Она забрала тебя. Я ждала тебя целую неделю, но ты так и не пришёл. А я плакала, стоя у зеркала, ведь у меня не было иссиня-чёрных волос, тонкой талии и красивых бровей.

Столько времени прошло, и я не плачу о тебе как прежде. Только кажется иногда, что самый счастливый момент моей жизни давно прожит.

Мне было тогда шестнадцать лет. Я сидела рядом с тобой на крохотном пеньке срубленной груши, чувствуя тепло твоего тела и мне ужасно хотелось тебя поцеловать».

Вздохнув, Аля отложила ручку. Ну, вот опять! Что за Таня? Вроде бы выдумка, но такая реалистичная, что страшно становится. Аля встала, прошла в ванную, ополоснула лицо холодной водой, взглянула на себя в зеркале.

– Кажется, я схожу с ума, – сказала она своему отражению и улыбнулась.

Вернувшись в комнату, Аля решила продолжить писать, но о чём-нибудь другом, не настолько пугающем.

«Старуха жила на окраине города. В частном секторе. Её дом был последним, сразу за забором начинался лес. Люди редко захаживали в этот район, а вот лосей бывало с избытком. Иногда в зарослях леса виднелись лисьи морды. Ни лисы, ни лоси её не пугали. Старуха сама оградила себя от общества, а животные хотя бы не лезли туда, куда их не просят: в постороннюю жизнь и в чужую душу.

Звали её Зинаидой. И лет ей было не так уж и много, около шестидесяти. Некоторые этот возраст и за старость не считают, но выглядела Зинаида намного старше своих лет. Вся согнутая, перекошенная на левую сторону, она походила на Бабу-ягу, по недоразумению оказавшуюся в современном мире. Отличительной особенностью Зинаиды был огромный тюрбан на голове. Внутри него она хранила самые ценные и нужные вещи. Просто удивительно, как её тощая шея выдерживала подобный вес».

– Ещё лучше! – воскликнула Аля. – Тюрбан на голове! Надо же такое выдумать! Всё! Ухожу из писателей! Окончательно и бесповоротно!

И отшвырнула ручку.

– Отчего буянишь, душа моя? – отец стоял в дверях комнаты. – Могу я войти?

– Конечно можешь! – обрадовалась Аля. Она никогда не любила излишней вежливости. Почему отец не может войти в комнату к дочери? При открытой-то двери? Если бы ей хотелось уединения, она бы непременно закрылась.

Отец был очень красив: высокий, подтянутый, длинные чёрные волосы перевязаны шёлковой лентой. Иногда Аля жалела, что пошла в мать с её блёклыми светло-серыми волосами. И лицо такое же круглое как у матери.

– Могу я присесть?

Ну вот опять! Дурацкий этикет!

– Конечно можешь! Знаешь, – призналась Аля. – Я решила перестать быть писателем.

– Почему? – улыбнулся отец.

– Мне не нравится то, что я пишу. Ерунда какая-то! И она почему-то сама собой выходит, без всякого обдумывания. А это неправильно, наверное.

Она протянула ему листок с рассказом про старуху. Отец внимательно прочитал строки, а потом сказал:

– Прекрасный отрывок. Знаешь, душа моя, мне кажется, в тебе есть та самая искра, которая отличает обывателя от небожителя. Не смейся над словом «небожитель». Я имел в виду людей, возвышающихся над действительностью, способных раздвинуть её границы. Ты станешь… нет, ты уже есть настоящий писатель.

– Настоящие писатели всё продумывают, – вздохнула Аля. – И только я пишу, что придёт в голову.

– Душа моя, все писатели разные. Неважно, как они пишут. Важно, что у них в итоге получается. А ты вместо того, чтобы чахнуть в доме и предаваться ненужной меланхолии, отправляйся-ка на улицу погулять. Погоды стоят дивные. Грех пропускать. Скоро каникулы закончатся, и засядешь в пыльном классе. Тогда и не погуляешь. Мороженого себе купи непременно.

Отец вложил ей в руку пару монет.

– Папа, слушай, – Аля решилась ещё раз его спросить. – Ты и в самом деле не помнишь Никиту?

– Видишь ли, душа моя, – отец нахмурился. – На самом деле мне кажется, что я помню. Очень смутно, но всё же. Но ведь это же невозможно, правда? Ты не могла учиться вместе с мальчиком да и мама наша клянётся, что никогда он к нам не приходил. А я, ты же знаешь, всегда на службе, откуда мне точно знать? Просто ты так часто говоришь об этом, что я почти поверил, что это правда.

– Наверное ты прав, – вздохнула Аля. – И всё это выдумки, просто глупые выдумки…

– Чудесные фантазии, – поправил её отец, притянул к себе и поцеловал в лоб. – Писательница моя дорогая.

Город, в котором жила Аля был маленьким, за час обойти можно. У главной и едва ли не единственной достопримечательности, городского пруда, Аля и отыскала тайное место, в котором можно было сидеть в одиночестве и думать. Густые кусты надёжно скрывали от посторонних небольшое бревно, но котором так удобно было сидеть.

В этот раз Аля захватила с собой альбом, решив перечитать написанное. Но ей помешали. Тайное место оказалось не таким уж и тайным. На бревне сидела незнакомая девушка.

– Это моё место, – хотела сказать Аля, но вид незнакомки заставил её замолчать. Слишком странно та выглядела. На ней были штаны, похожие на штаны рабочего, очень бедного рабочего, который не может купить себе новые и вынужден ходить в дырявых. Чёрная кофта с короткими рукавами. Такие предназначались для занятий спортом и по улице в них никто не ходил, засмеют. Волосы у девчонки были совсем короткими. Последний раз такие Аля видела на картинках в учебнике про старые времена, когда люди болели страшными болезнями вроде тифа и их из-за этого брили наголо. Незнакомка словно месяц как выписалась из больницы.

Внезапно Алю пронзила страшная догадка: девушка выглядит точь в точь как человек из придуманного Алей мира. Там тоже носили такие штаны и волосы стригли.

– Ой, мамочки! – воскликнула Аля и шлёпнулась на траву. – Галлюцинация.

Только этого не хватало! Теперь она и правда сумасшедшая.

– И никакая не галлюцинация, – произнесла девушка и протянула руку. – Я Вика.

Аля осторожно прикоснулась к ладони незнакомки. Горячая. И самая что ни на есть настоящая.

– Но ведь я тебя придумала, – начала она осторожно. – Что ты здесь делаешь?

– Лично я сплю, и это ты мне снишься, – ответила Вика. – Мне часто снятся разные люди. Так что не надо про выдумки и прочее.

– Значит я ненастоящая? – возмутилась Аля. – Ну, уж нет!

– Я сплю! – повторила Вика. – Чего тут непонятного?

– Всё непонятно. Ты только сейчас появилась, а я уже была. Значит, я настоящая!

По дорожке вдоль парка пробежала стайка гомонящих малышей. Спешащая за ними няня кричала им вслед:

– К воде не подходим!

Дети сразу остановились, замерли и, сбившись в кучку, терпеливо ждали пока подойдёт няня.

– Какие послушные, – удивилась Вика. – Точно сон. В жизни таких не бывает.

– Я поняла! – воскликнула Аля. – Просто ты из другого мира! Из того мира, о котором я пишу. Я его не придумываю, а просто вижу. Вот!

Вика закатила глаза.

– Слушай, давай присядем, – предложила она. – И поговорим нормально. Расскажи о себе и своём, так называемом, мире.

Словосочетание «так называемый» Але не понравилось, но она решила не подавать вида, села рядом с новой знакомой на бревно и начала говорить.

– Меня зовут Алевтина Поленова. Мне шестнадцать лет, и я учусь в городской женской школе. Братьев и сестёр у меня нет. Отец служит в историческом обществе советником первого ранга. Мама там же работает в канцелярии.

– Ясно, – Вика вытянула ноги, зевнула.

– А вот и не спишь! – воскликнула Аля. – невозможно во сне хотеть спать!

– Да скучно просто, говоришь будто личное дело читаешь: не привлекалась, не замечена, не судима. Скукота.

Вика прикрыла глаза. Тишина. Очень странная тишина. Кузнечики стрекочут, птички поют, детишки визжат у воды. Но чего-то словно не хватает.

– Стоп! – сказала она. – У вас есть машины?

– Нет, – покачала головой Аля. – А зачем?

– Поехать куда-нибудь.

– У нас маленький город, до всюду можно дойти пешком.

– А если в соседний надо будет?

– Так поезда ходят.

Вика задумалась.

– А электричество у вас есть?

– Есть конечно, – засмеялась Аля.

– Телевизоры? Радио? Компьютеры?

Аля энергично мотала головой.

– Телефоны?

– Телефоны есть. Домашние.

– Всё ясно, – поняла Вика. – Твой мир точно выдумка, или сон. Понимаешь, здесь нет ничего такого, чего бы не было у нас. В то же время ты знаешь о том, что существует в моём мире. Значит, ты мне просто снишься. Вот и всё.

– Нет, не всё! – не сдавалась Аля. – Ты же не всегда спишь, а мы здесь всегда.

– Совсем ты меня запутала! Говорю же, сон. Вот и всё.

Аля закрыла глаза и медленно досчитала до десяти. Говорят, это лучший способ успокоиться. Помогло.

– Знаешь, – начала она и остановилась.

Рядом никого не было. Вика словно испарилась.

Вика

Вика едва разлепила глаза. Во рту пустыня Сахара. Голова чугунная как после попойки. Странно. Вчера ведь и не пила ни капли. Или она чего-то не помнит? Точно! Во всём виноват этот дурацкий сон!

Все сны, которые видела, Вика делила на две категории. Первая — самые обычные, те, которые снятся каждому, слегка нелепые, порой абсурдные. После них просыпаешься отдохнувшей и почти ничего не помнишь. Так, обрывки. Другие — тяжёлые, заливающие голову свинцом, наполняющие усталостью. Открываешь утром глаза и как будто и не спала, а с заката до рассвета вагоны разгружала.

В этих снах всегда были люди: молодые, старые, женщины, мужчины. Одна старушка сидела на лавочке в окружении кустов сирени и вспоминала свою молодость, родительский дом, вокруг которого также цвела сирень. Как хорошо тогда было! Как прекрасно! Старушка улыбалась, а у Вики от запаха цветов начинала болеть голова. Так потом весь день и болела до вечера.

Снился и мальчик, лет пяти. Во рту леденец и кругом тоже конфеты, шоколадки и пряники. Мальчик совал ей в руки сладости и смеялся. Целую неделю после того сна Вика не ела сладкого.

Подобные сны она видела нечасто, раз или два в месяц. Последний и вовсе был почти полгода назад, и Вика думала, больше их и не будет. Зря надеялась. Такие сны она помнила до мельчайших подробностей. Они всплывали в памяти днём, мешали сосредоточиться на реальной жизни, вызывая приступы мучительной мигрени. Сегодня снова придётся страдать.

Вика вздохнула, пошарила рукой на другой половине кровати. Пусто. Вчера приютила Димона, разрешив поспать на кресле, а он взял и переполз на кровать. Спина у него видите ли болит! И совсем его не волнует, что они уже две недели как расстались.

— Я просто спать, — пробурчал он, укладываясь поудобней. Повернулся спиной к Вике и засопел.

Ей даже смешно стало. Всё-таки трудно серьёзно воспринимать человека, которого все вокруг называют Димоном.

Из кухни несло дошираком. Вика натянула штаны с футболкой и пошла на запах. Димон сидел за столом в кухне и, противно чавкая, поглощал лапшу.

— Ну, и вонища! — возмутилась Вика. — Ты где её взял?

— В шкафу, — Димон пожал плечами. В своём безразмерном худи он выглядел худее, чем на самом деле. Не лучше обстояло дело и с джинсами. Одежда висела на нём как на вешалке. Вика не понимала моды на оверсайз. Пока есть, что показать — нужно показывать, а прятать некрасивое тело станем в старости. Или не станем, если повезёт. Вика не считала себя красавицей, но и уродиной не называла. Обычная как и девяносто процентов людей на планете. Затеряется в толпе и не отыщешь, потому что вспомнить не сможешь. Но это как раз её вполне устраивало.

— Мазика добавить? — предложила Вика.

— Неа, им только портить.

— Вообще-то майонез всё делает только лучше. С ним и старую подошву сожрёшь.

— А зачем нужно жрать старую подошву? Ну, ты Вик, даёшь! Вечно что-то придумаешь, — Димон расхохотался.

А она вдруг вспомнила маму и её поучения:

— Викуся, выбрось этот жирнющий майонез! Нет ничего лучше, чем растительное масло, оливковое или хотя бы подсолнечное. Нам, женщинам, нужно следить за фигурой.

Вика тогда рассмеялась и сообщила маме, что в растительном масле больше калорий, чем в майонезе. Мама не обиделась, но нашлась, как возразить.

— Зато в майонезе холестерин! Вот! — сказала она.

Выглядело это по-детски смешно и нелепо и даже немного мило. Злиться на маму было невозможно.

Димон тем временем доел лапшу, облизал пластмассовую вилку и бросил её в мусорное ведро вместе с контейнером.

— Ну, я пошёл, — сказал он, надевая кеды.

— Иди, — ответила Вика.

— Ну, пока!

— Пока.

Хлопнула дверь.

«Как просто, — подумала Вика. — Будто и не было никакой любви».

А ведь и правда не было никаких признаний. Просто встретились, просто разошлись.

— Была без радости любовь, разлука будет без печали, — произнесла Вика и замерла.

Это ещё откуда? Стихи? Или поговорка какая? Но откуда она взялась в голове? Тупость какая-то. Не хватало ещё сойти с ума. В тот же самый момент раздался звонок телефона. «Сашка» засветилось на экране.

— Привет, Мегамозг! — ответила Вика. — Ты словно чуешь, что мне нужен.

— Нужен, да? — голос в трубке звучал радостно и чересчур возбуждённо. — Ну, всё, Красноухова, дождался наконец! Наконец я тебе нужен. После стольких лет...

— Эй, потише, — прервала она его речь. — Ты чего хотел-то?

— Ничего. Так просто. Почуял, что тебе нужен.

Сашка как всегда в своём репертуаре. Терпеть не может сообщения и всегда звонит, не понимая, что иногда его звонок не к месту. Вика знала его всю жизнь. Жили когда-то в соседних подъездах. Сашкины родители не маргиналы и не пьяницы были людьми безалаберными. Вроде бы и работали, но денег в семье никогда не хватало. Сашка и его сестра Лена ходили в одежде с местной барахолки, откуда их мать таскала вещи, замачивала их в ядрёном антисептике, стирала и гладила. Вид у вещей становился хуже, чем был изначально.

Лена всегда обижалась и плакала, а вот Сашкин весёлый нрав перебить было невозможно. У него в кармане всегда лежал волшебный скотч, которым он чинил всё, что подлежало хоть какой-то починке: лямки у рюкзака, шариковая ручка, подошва стареньких кроссовок, просившая каши.

А ещё Сашка прославился тем, что знал абсолютно всё на свете. Разбуди ночью, спроси, как переводится на тамильский слово «аэропорт», и он ответит, не зная при этом тамильского.

— Дело не в том, что я всё знаю, — признался он однажды. — Просто все вы задаёте слишком простые вопросы.

Так или иначе, но ещё никому не удавалось придумать вопрос, на который Сашка не знал бы ответа.

— Слушай, Мегамозг, — поинтересовалась Вика. — А что это за выражение: «Была без радости любовь, разлука будет без печали»?

— Лермонтов. В толпе друг друга мы узнали, сошлись и разойдемся вновь. Была без радостей любовь, разлука будет без печали, — процитировал Сашка. — Начинается так: Пускай толпа клеймит презреньем наш неразгаданный союз, пускай людским предубежденьем ты лишена семейных уз. Но перед идолами света...

— Всё-всё. Я поняла. Хватит.

Настроение окончательно испортилось. Где она, а где Лермонтов? Она и в школе-то терпеть не могла учить стихи, а этот, кажется, и не из школьной программы.

— Не ругайся, Краснощёкова, — засмеялся Сашка. — Нам ли быть в печали?

— Краснощёкова уже была, — поправила Вика. — Повторяешься.

— Старею потихоньку, что поделать. Первую двадцатку на днях разменял. А меня кое-кто даже не поздравил. Так, Красноперьева?

— Извини, — буркнула Вика и отключилась.

Больше говорить не хотелось. Хотелось подумать. О Лермонтове, Але из сна и о том, как избавиться от дурацких сновидений, потому что жить так дальше просто невыносимо.

Не успела Вика войти в здание института, как на неё налетела Ксюша. Как всегда излишне весёлая, задыхающаяся от волнения с раскрасневшимися щеками.

— Что опять случилось? — мрачно произнесла Вика. — Тебе подарили цветы? Пригласили на свидание? Признались в любви?

— Круче! — Ксюша даже подпрыгивала от нетерпения. — Майоров сказал, что он рад, что я поеду с ним в лагерь вожатой.

— Так и сказал, — усомнилась Вика. — Точно такими же словами?

— Ну, не такими же. Сказал: «Круто».

— Одно слово?

— Не одно. Ну, что ты меня пытаешь? «Да уж круто!» Так, кажется.

Вика вздохнула, представив интонацию, с которой Витька Майоров произнёс эти слова. Ничего нового. Ксюша вертелась вокруг Витьки, а тот и нагрубить не мог и с трудом переносил присутствие поклонницы. Ксюша и вожатой решила пойти только из-за Витьки. Тот каждый год ездил в лагерь на все смены. Теперь уже, наверное, больше и не поедет. Успокоить Майорова могло только одно: с Ксюшей он учился в разных институтах.

— Надо было и мне поступать в пед, — вздохнула Ксюша. — Мы бы тогда ещё чаще могли видеться. — Но ничего! Главное, что мы живём в одном доме! И чего меня потащило на экономический?

В отличие от подруги Вика точно знала, что, а точнее кто определил её будущую профессию. Когда родители, дедушка, тётя и дядя сплошь экономисты, трудно даже пытаться выбрать иной путь. Аргументы вроде того, что экономистов как и юристов сегодня пруд пруди, и конкуренция среди них очень высока, не принимались.

Если бы у Вики была мечта, то за мечту она бы поборолась, выгрызла бы зубами свою свободу и поступила, куда хотела. Но никаких желаний у Вики не было. Экономический, так экономический. Она даже втянулась, полюбила свою будущую профессию и легко представляла себя на рабочем месте, если бы не одно очень жирное «но»: все её родственники были не простыми экономистами. Они были учёными. Папа — кандидат наук, мама — доктор, дедушка — целый профессор. Дядя и тётя тоже отметились научными публикациями и наградами. И конечно же все они настойчиво намекали на то, что Вика после окончания института тоже изберёт научную стезю. А вот этого ей как раз очень не хотелось.

— Тебе хорошо, — протянула Ксюша. — Тебя потом предки пристроят, а мне куда? Надо было всё-таки в пед идти. Педагоги всегда требуются. Была бы рядом с Витей!

— Никуда меня не пристроят! — возразила Вика. — Потому что я и сама не хочу пристраиваться. Не нужна мне эта наука.

— Да почему?

— А потому, — Вика подняла вверх указательный палец. — Теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо.

— Чего? — не поняла Ксюша.

Действительно, чего? Вика внимательно посмотрела на кончик своего пальца, задумалась.

— Кажется, сегодня мне нужно прогулять, — наконец произнесла она. — Причём срочно, очень срочно.

И не попрощавшись, поспешила прочь из здания. Уже на улице набрала Сашку.

— Слушай, Мегамозг, а это откуда? Теория, мой друг, суха...

— Но зеленеет жизни древо, — подхватил Сашка. — «Фауст» Гёте в переводе Пастернака. В оригинале...

— Не надо, — прошептала Вика. Она никогда не читала «Фауста», даже близко к нему не подходила.

— Слушай, Сашка, — попросила она. — Если однажды у меня окончательно съедет крыша, то проследи, чтобы меня в нормальную дурку отправили, хорошо?

— О, Красноцветова! Видимо и правда что-то серьёзное. Давай пересечёмся, что ли. Расскажешь мне про свою уезжающую крышу.

— Давай, — согласилась Вика. — Только не сегодня. Завтра. Мне нужно хорошо подумать.