Читать книгу: «Помню тебя», страница 2

— Завтра так завтра, — согласился Сашка. — Только, смотри, держись пока.

— Твоими молитвами.

Сашка потерял дар речи. Потом закашлялся.

— Э, да ты точно не в себе. Какие ещё молитвы? Срочно домой и спать, а завтра поговорим. Сон — это самое лучшее средство от плохого настроения. Мне если плохо, я сразу на диван заваливаюсь. Продрыхну часов пять и как огурчик! Чего и тебе советую.

Вика с грустью подумала, что сон в её случае никакое не лекарство, скорее наоборот.

Аля

Бася, как всегда, подкралась незаметно, обхватила руками за талию, прошипела в ухо:

— Я тебя съем!

И потянулась шутливо к левому Алиному уху. Аля расхохоталась, вывернулась из объятий и побежала к школе. Бася следом.

— Не догонишь! — кричала Аля.

— Догоню! — возражала Бася.

У школьных ворот остановились, раскрасневшиеся, задыхающиеся от бега. «Как же всё-таки здорово иметь такую подругу, с которой можно дурачится так словно нам всего по пять лет», — думала Аля.

Бася откинула за спину длинную рыжую косу, поправила школьное платье и попыталась изобразить серьёзное выражение лица, чего у неё, как впрочем и всегда, не вышло.

— Написала что-нибудь за каникулы? — спросила она. — Новые чудеса науки и техники придумала?

— Придумала. Я тебе в классе покажу.

Они дружили всегда, как себя помнили, и в девять лет договорились никогда не здороваться и не прощаться, потому что и приветствия и прощания всегда ставят точки, а их дружба должна быть непрерывной и бесконечной. Про точки никто кроме них не понимал. Аля пыталась объяснить родителям, но те лишь недоумённо пожали плечами, а отец Баси попросил их не распространять это правило на других людей.

— Показывай быстрей! — едва усевшись за парту, попросила Бася.

Аля положила перед ней раскрытый альбом.

— Здорово! — Бася пробежала глазами строчки, она всегда очень быстро читала, и полезла в портфель за карандашами. — Я думаю, что книгу можно будет назвать «Портреты». Ясно и лаконично. С одной стороны небольшой текст, с другой — рисунок.

Бася очень ловко набросала на свободной страничке изображение старой женщины с тюрбаном на голове. Аля поразилась тому, как портрет старухи схож с её собственными представлениями о героине рассказа.

— Вот тут я ещё про одного написала, — сказала она, переворачивая страницу. — Про одного мальчика.

«Все уже давно позабыли, что настоящее его имя Коля. Неуклюжий, состоящий, казалось, из нескольких шаров, он получил не слишком обидную, но всё же колючую кличку Медвед. Отсутствие мягкого знака на конце слова ранило ещё сильнее. Как будто он не заслуживал настоящего слова, только его обрубок.

Над его круглой фигурой смеялись. Его молчаливость принимали за презрение. На самом деле Коля был очень добрым и ранимым человеком. Если бы какой-нибудь режиссёр, взявшийся снимать очередную экранизацию «Войны и мира», взял его на роль Пьера Безухова, то он бы не прогадал. И внешне, и внутренне тот, кого называли Медведом, ничем не отличался от этого книжного героя».

— Интересно, — задумчиво произнесла Бася. — У тебя опять фантастика получается. Экранизация, что такое?

— Это вроде спектакля, — начала объяснять Аля. — Только он записан.

— Где записан?

— Где-то, — она не знала, как толком объяснить. — Потом его можно много раз смотреть.

— В коробочке специальной, да?

— Ну, не совсем в коробочке...

Бася рассмеялась.

— Нет, подруга, так не пойдёт. Если решишь писать фантастику, то нужно всё до мелочей продумывать. Что за коробочка? Как работает? Или вовсе об этом не писать.

— Ты же знаешь, — вздохнула Аля. — Я ничего не выдумываю. Оно само, но почему-то без подробностей.

— Алевтина! Василиса! — раздался звучный голос классной дамы. — Урок уже начался. На перемене договорите!

Аля едва досидела до конца занятий, хотя ей нравилась и словесность, и латынь, и даже алгебра с её громоздкими формулами. Но ей так хотелось поделиться с Басей последними событиями, что всё тело чесалось. К тому же она совершенно позабыла, что сегодня именно она дежурная по классу, и все перемены вместо того, чтобы общаться с подругой, Аля вытирала доску, поливала цветы и помогала в столовой. Бася не отставала, помогала ей во всём, но говорить спокойно в таких обстоятельствах не получалось.

По дороге домой разговор отчего-то не клеился. Бася конечно трещала без перерыва, не давая и слова вставить, всё как всегда, но Але и без этого было трудно рассказать о необычной встрече тогда у пруда. Что если Бася посчитает её сумасшедшей? Нет, сумасшедшей не посчитает! Это точно! Просто не поверит, решит, что Вика — всего лишь очередная выдумка. Впрочем, Аля и сама начала сомневаться в реальности произошедшего.

С той встречи прошло уже больше недели, образ девушки с короткой стрижкой начал потихоньку тускнеть, и Аля изо всех сил пыталась его восстановить, а ещё вызвать Вику на новую встречу. Она пыталась залезть ей в голову, предположить, о чём она думает, о чём мечтает, какие читает книги. Но ничего не выходило. Неужели, Вика и правда всего лишь иллюзия, просто очень реальная.

С Басей расстались недалеко от Алиного дома.

— Мне сегодня к тётке Мари ехать, — сообщила Бася. — У неё именины. Придётся посидеть часок, послушать местные сплетни. Надеюсь, вкусный тортик сгладит скуку. Знаешь, эта тётка Мари жуткая зануда, — шепнула она и убежала.

Жившую за городом тётю Баси Аля никогда не видела, но представляла её в виде длинной словно спица дамы средних лет. Такие всегда держат чашку, оттопырив мизинец, потому что считают это проявлением воспитанности, хотя воспитанность заключается совсем в другом.

Дома Алю встретила кот Степан. Он сидел на крыльце и невозмутимо намываАлся.

— Ну, и скажи мне, дорогой мой, — Аля упёрла руки в бока. — Где тебя носило все эти дни? Ах, ты, гулёна!

Степан вздохнул совсем по-человечески и принялся тереться об Алины ноги. На такого разве можно ругаться? В доме Аля наполнила кошачью миску, соорудила себе несколько бутербродов, завернула их в вощёную бумагу и, погладив кота, побежала на пруд. Там уроки делались не в пример веселей, чем дома.

На её тайном месте снова сидела Вика.

— Зашибись! — сказала она, а после добавила слово, от которого у Али покраснели уши. — Мне никогда никто не снится два раза. Поздравляю, ты первая!

— Я не снюсь! — обиделась Аля. — Я просто есть. И ты, пожалуйста, не ругайся!

— А ты нежный цветочек, да? Скажи мне лучше, что такое «теория, мой друг, суха...»

— Но зеленеет жизни древо, — ответила Аля. — «Фауст», Гёте.

— Значит, это ты у меня в голове порылась? — возмутилась Вика. — Я прямо чувствую, как в моём мозгу всё переставляется как ящики на чердаке. Своего ещё понапихала, стихи всякие.

— Я не нарочно. Просто понять тебя хотела и позвать.

— То есть, ты всё-таки думаешь, что ты меня выдумала?

— Нет, — покачала головой Аля. — Я думаю, что мы просто живём в разных мирах, а я могу в твой иногда заглядывать, а ты в мой перемещаться во сне. Здорово, правда?

Вика подумала, что ничего здорового во всём этом нет. Наоборот, дело пахнет сумасшедшим домом. Хотя чего она волнуется? Сон, просто сон.

— Что у тебя за книга, — примирительно спросила она, кивнув на томик в руках у Али.

— В школе задали, — Аля открыла книгу и с выражением прочитала:

— В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

— Это даже я знаю, — засмеялась Вика. — Булгаков. Я только одного понять не могу, откуда у вас «Мастер и Маргарита»? Кто у вас страной правит? Какая форма правления? По виду девятнадцатый век.

— Век у нас двадцать первый, а в стране конституционная монархия.

— И революции не было?

— Какой революции?

— СССР знаешь, что это?

— Что за СССР?

— Ясно.

Вика взяла в руки удивительно тонкую книгу. Листов в неё не хватает, что ли. Полистала: прокуратор, Иешуа, прокуратор, Иудея... А где Москва? Воланд? Бегемот? Вика взглянула на название: «Прокуратор Иудеи». Ясно, что ничего не ясно. Стало жутко и неуютно. Не столько из-за книги, сколько из-за необычной тишины, царящей вокруг. Слегка шелестели ветки кустов, где-то вдалеке чирикали птички. Вот и всё. Ни машин, ни самолётов. Людей и тех нет.

— У вас всегда так мало народа? — спросила Вика.

Аля пожала плечами:

— Разве это мало? Разве толпа лучше? Можно потеряться, споткнуться. Тебя могут затоптать.

Она поёжилась.

— Смотри, лучше, что у меня есть.

И достала из сумки альбом. Протянула Вике.

— Это воспоминания из вашего мира. Иногда приходят в голову, а я записываю.

— Забавно! — рассмеялась Вика, прочитав записи. — Эта Зинаида с тюрбаном на голове. Надо же было до такого додуматься!

— Да не в Зинаиде дело! Ты про Никиту прочитала?

— Прочитала. И что?

Аля набрала в грудь побольше воздуха, выдохнула, потом снова вдохнула и наконец решилась:

— Ты должна его найти! Понимаешь, я убеждена, что он существует и живёт в вашем мире.

Вика с шумом захлопнула альбом. Ей захотелось сказать что-нибудь едкое и остроумное, но у Али было такое умоляющее лицо, что она сдержалась.

— Как ты себе это представляешь? — только и спросила Вика. — Я его найду и притащу к тебе? Да и вообще ты представляешь, сколько человек живёт на земле? Даже если сузить число до русскоговорящих, то это десятки, может даже миллионы человек. Как я его найду? Найду его как? Эй, ты меня слышишь?

Аля слышала, но ответить ничего не успела. Вика снова исчезла, словно в воздухе растворилась.

Вика

В этот раз голова болела чуть меньше, хотя в висках непрерывно стучало. Вика лежала на диване, думая о том, что и сегодня в институт придётся не идти. Ещё и с Сашкой договорилась встретиться. Может, к вечеру боль пройдёт.

Вика окинула взглядом пустую комнату, прислушалась к тишине. Здорово конечно иметь собственную квартиру, доставшуюся в наследство от бабушки, но иногда хочется, чтобы кто-то был рядом, принёс стакан воды, погладил по голове, поцеловал и сказал, что всё пройдёт.

Вика всеми силами старалась быть независимой и самостоятельной, даже устроилась на подработку в продуктовый магазин. Сначала родители не хотели её отпускать, боялись, что пустится во все тяжкие, загадит квартиру. Вика и правда закатила пару вечеринок, но быстро поняла, что веселиться готовы все, а вот разгребать последствия не хочет никто. Убив целый день на уборку, починку сорванной дверной ручки и свёрнутого смесителя в ванной, оттерев с пола почти все пятна и сняв с люстры чьи-то трусы (смутно помнилось, что это результат игры в фанты), Вика твёрдо решила: никаких вечеринок в её квартире!

Идеальной хозяйкой она всё же не была. Спасало правило: меньше вещей — меньше бардака. Самыми большими её прегрешениями была одежда на стуле у кровати и немытая с вечера посуда. Родители могли спать спокойно.

Позвонила мама.

— Прогуливаешь? — сразу спросила она. И как только она обо всём узнаёт? — Ну, и ладно. Главное, не злоупотребляй. Я вот тоже дома. Зайдёшь?

Вика прислушалась к своей голове. Не шумит, вроде. И молоточки в висках замедлились. Почему бы и не сходить? Всё равно делать нечего.

Дома у родителей всегда работал телевизор. Мама не выносила тишины. Интернет она не любила. Там же такой огромный выбор! Не знаешь, что посмотреть. В итоге целый час выбираешь, а потом и не хочется уже ничего. С телевидением проще: что показывают, то и смотришь. И никаких мучений.

В этот раз местный канал показывал советский фильм про пионеров, иногда прерываемый рекламой городских магазинов и призывами вакцинироваться и проходить диспансеризацию.

Мама безуспешно пыталась накормить Вику морковными котлетами, которые так полезны для организма.

— Наверняка питаешься всякой дрянью, — утверждала она. — Нужно же хоть иногда и полезного съесть.

— Ничего другого у тебя нет? — Вика с отвращением взглянула на котлеты.

— Есть! — радостно провозгласила мама. — Вегетарианские голубцы.

— Спасибо, я лучше котлету съем. Одну!

— Как хочешь.

Вика не могла сказать, что отношения с мамой у неё плохие. Она конечно слегка раздражала своим здоровым образом жизни и непрошеными советами, но они никогда не ругались. Но и секретами не делились. Многое Вика утаивала, боясь маминых переживаний. Так было, когда в девять лет она провалилась под лёд городского пруда. Дело было у самого берега, но Вика пребывала в такой панике, что если бы не случайный прохожий, вытащивший её из воды, она могла бы и захлебнуться. Хорошо ещё, что дома никого не было, и Вике удалось кое-как высушить одежду и сохранить произошедшее в тайне.

— Может, ещё котлетку? — с надеждой спросила мама.

Вика отчаянно замотала головой. Вторая в неё просто не влезет. Мама вздохнула и погладила Вику по голове.

— Я тебе с собой положу вместе с голубцами. И сельдерея немного. Ты же сама не купишь, я знаю. Только не вздумай выкидывать! Поняла?

— Поняла, — теперь уже вздохнула Вика.

Пионеры на экране телевизора тем временем справились со всеми трудностями, что преподнесла им жизнь, и запели весёлую зовущую к новым свершениям песню. Фильм закончился, и на экране возникла румяная круглолицая девушка, призывающая посетить недавно открытую булочную. Её сменили три девушки в белых футболках.

— Даже если кажется, что про тебя все забыли, — начала одна из них.

— Стёрли из памяти и больше не ищут, — продолжила вторая.

— Знай, я помню тебя, — третья девушка сделала шаг вперёд.

— Я помню тебе, — повторили за ней остальные.

— Мы помним тебя! — прозвучало хором. — Знай, что мы никогда не сдадимся и найдём тебя!

— А что если человек не хочет находиться? — задумчиво произнесла мама. — Может, он специально скрылся от всех.

Как оказалось, организация с незатейливым названием «Помню тебя» занималась розыском пропавших. Была она очень маленькой и местечковой, но искала до последнего, даже тогда, когда сдавалась полиция. Мама объяснила, что в этой организации всего несколько человек. Главная, дочка или племянница директора местного канала, потому их рекламу и показывают время от времени.

На экране замелькали фотографии. Они сменяли друг друга слишком быстро, чтобы можно было опознать изображённых на них людей. Вика и не разглядела лица, но взгляд зацепился за знакомые имя и фамилию: «Алевтина Поленова».

Не может быть. Во рту у Вики пересохло. Кажется, и фотография знакомая. Разглядеть её Вика не успела. Уже дома открыла сайт организации, простой и незатейливый. В разделе «Помним и ждём» отыскала фотографию девушки со светло-русыми волосами, собранными в высокий хвост. Девушка казалась грустной с потухшим взглядом. Лицо более худое и взрослое, но это несомненно была Аля из недавних снов.

«Алевтина Васильевна Поленова ушла в институт из дома утром 17 сентября 20.. года. До института так и не дошла, дома тоже не появилась. Рост 165 см, глаза серые, волосы светло-русые. Была одета в синее платье, тёмно-синюю ветровку. На ногах чёрные туфли на невысоком каблуке. С собой чёрная сумка. Смартфон оставила дома. Сегодня Алевтине двадцать один год».

— Двадцать один, — повторила про себя Вика. — Старше меня. А пропала она два года назад, в девятнадцать. Интересно.

Интересно и страшно. Может, это игра подсознания? Увидела объявление о пропаже, не обратила внимания, а мозг зафиксировал, чтобы потом выдать таким необычным образом. Вот только разве можно было запомнить не только внешность, пусть даже слегка изменённую, но и имя? Бред какой-то!

С Сашкой встретились на лавочке в парке. Промозглая погода не способствовала прогулкам, и Вика охотней посидела бы в кафе, но пожалела Сашку, у которого не было лишних денег. Он ведь не позволит заплатить за себя из гордости да и саму Вику это смутит. Дело в том, что Сашка копил на квартиру, точнее на первый взнос. Откладывал понемногу и накопил уже приличную, но всё ещё недостаточную, сумму.

Иногда Вике становилось стыдно. Ей-то квартира ни за что досталась. И в институте она учится на бюджете, но если бы вдруг не прошла, то родители непременно бы заплатили за обучение. И вся её попытка самостоятельной жизни не что иное как игра. Спину прикрывают родители, дедушка и дядя с тётей. Они если что не только накормят, но и лишних денег подкинут, не интересуясь, на что именно она их потратит.

Сашка всегда один. Сам за себя. Не считать же в самом деле опорой безалаберных родителей, которые так и не научились планировать бюджет, и младшую сестру, студентку колледжа. В институт Сашка не попал, на бюджет не хватило баллов. Знаний, скопившихся в его голове, всё-таки было недостаточно.

— Эх, Корнеев, — вздохнула в тот год его бывшая классная Ирина Вадимовна, узнав о провале. — Как так? Ты же у нас гений.

— Как-то так, — ответил Сашка и улыбнулся. Он ведь никогда не унывал. Поступил в колледж, а после устроился на работу в сервисный центр. Ирина Вадимовна приносила ему сломанный телефон и снова вздыхала:

— Ты же отличник, Корнеев, золотая медаль! Как же так?

— Как-то так, — отвечал Сашка и улыбался.

При знакомстве он гордо заявлял, что работает в IT-сфере. Вику подобное забавляло. Она сразу вспоминала анекдот о женщине, говорившей о тридцати годах работы в авиации. «Уборщица я, аэропорт мою», — добавляла она. Так и Сашке приходилось чинить по большей части бытовые приборы, а не компьютеры с телефонами, но он конечно же не унывал и всегда имел в запасе пару забавных историй про странных клиентов.

— Представляешь, Краснощёкова, — начал он в этот раз. — Приходит к нам мужик. Просит починить смартфон. А потом протягивает пакетик полиэтиленовый. Он его так в кулачке зажал и перед собой вытянул. А внутри смартфон, только не обычный. Как будто его сначала с двенадцатого этажа на асфальт сбросили, а потом ещё молотком побили со всей комсомольской ненавистью.

— С какой ненавистью? — удивилась Вика.

— Комсомольской. Эх, Краснозобова, как тебя только в институт взяли с такими знаниями, — Сашка укоризненно покачал головой, но глаза его смеялись. — Так вот, почините, говорит. Он мне дорог как память. Я вроде всё собрал, до последней крошки.

Сашка расхохотался, но почти сразу замолчал.

— Ты чего, Краснощёкова? Случилось что?

Ещё как случилось! Вика собралась с духом и выложила всё, как есть.

— Ну дела, — протянул Сашка и почесал затылок. — Если хочешь знать моё мнение, то у меня два варианта: реалистичный и фантастический. С какого начать?

— Давай с реалистичного, — вздохнула Вика.

— Подсознание. Ты видела объявление о пропаже, не обратила внимания, а мозг информацию усвоил, а потом выдал в виде сна. Может, триггер какой был, вот и всплыло.

— Ты слишком высокого мнения о моём мозге. Не могла я такую историю из ничего воспроизвести.

— Ладно, версия номер два, фантастическая.

Сашка даже с места вскочил, так ему захотелось поделиться своими выводами.

— Представь себе мир, в который попадают потерянные вещи и потерянные люди, одинокие и никому не нужные. Они могут попадать туда случайно, а могут уходить специально, потому что здесь их уже ничего не держит. Вот и Аля твоя ушла. Может, ей здесь плохо было. А там хорошо.

Закапал дождь, мелкий и противный. Вика схватила Сашку за рукав и потянула в кафе. Плевать на все условности. Сама заплатит. Расположились у окна. Сашка, смущаясь, заказал только кофе. Вика из солидарности то же. Официантка шумно выдохнула и закатила глаза.

— А здорово ты придумал про другой мир, — сказала Вика. — Тебе бы книги писать.

— Да я не сам, — Сашка отхлебнул кофе и тут же замахал руками, едва не опрокинув чашку — горячо. — Я в книге одной прочитал у Сесилии Ахерн.

— Ты читал Ахерн? — Вика чуть не поперхнулась. — Это же девчачьи книги!

— Ну, знаешь, когда выбора нет... и почему сразу девчачьи? Книги они всегда книги. Я тогда болел, помнишь? Лежал дома, подыхал с тоски. Телефон кнопочный, интернета нет. По телеку всякую фигню показывают. Сеструха в библиотеку ходила и брала себе эту Ахерн и другие, как ты говоришь, девчачьи книги. Я её просил хоть раз принести Азимова, Брэдбери или хотя бы Лукьяненко, а она тащила своё. Пришлось читать. Кстати, Ахерн среди всех самая адекватная оказалась. Остальное так, сопли, слёзы, сахарная вата.

Но я с ней согласен. В том плане, что есть такое место. А у тебя просто способности туда во сне попадать. Вот и всё. И знаешь что, Красноносова? Я думаю, не надо тебе больше об этой Але думать. Ей здесь наверняка было плохо, а там хорошо. Пусть себе живёт, где ей нравится. А Никиту я бы попробовал отыскать. Так, ради интереса.

Вика задумалась. В чём-то Сашка прав, но ведь у Али наверняка есть родственники, которые любят, ждут и очень страдают из-за её отсутствия. Нужно побольше о них разузнать, а уже потом что-то делать. И начать следует с организации под названием «Помню тебя».

Славик

Славик ел грушу. Груша оказалась вкусной и очень сочной. Потому и пришлось принять неудобную позу, слегка наклонившись и вытянув шею. Кисть руки неестественно вывернулась, чтобы сладкий сок, стекая, не запачкал форму.

«Нужно было брать яблоко», — промелькнуло в его голове. Тревога усилилась, когда Славик краем глаза заметил барышню Поленову, шагавшую в его сторону. Что за невезуха! Засунуть остаток груши в ранец не было никакой возможности — замучаешься отмывать. Ещё и тетради наверняка придётся переписывать, учебники испортятся, но и представать в столь глупом виде перед Алевтиной Славику не хотелось. Поэтому он раскрыл рот как можно шире и запихнул в него грушу, запоздало подумав о том, что она была с веточкой. Или не было никакой веточки? Так и подавиться недолго. Судорожно жуя, Славик наблюдал за Алевтиной. Никакой ошибки быть не может. Она целенаправленно шла к нему.

Славик сделал над собой усилие и проглотил остатки груши. Горло неприятно царапнуло. Ветка? Ерунда, как вошло таки и выйдет! Славик захихикал. Алевтина удивлённо приподняла брови, бросила взгляд на его лицо и протянула тонкий батистовый платок с вышитыми в углу инициалами.

— Здравствуйте, Вячеслав!

— Угу, — только и смог выдавить он.

Славик кое-как вытер лицо. Пачкать белоснежный платок, обшитый кружевом показалось святотатством. Аля вздохнула.

— У вас есть с собой вода?

Вода конечно же была, в стеклянной бутылке из-под лимонада «Кислинка». Эти бутылки никогда не выбрасывали, сдавали в магазин, а несколько оставляли себе. Этикетка была великолепна: лимонная роща на фоне гор. Но и сама бутылка служила произведением искусства, а широкое горлышко было очень удобно для использование. Одна беда — бутылка тяжеловата, но стоит потаскать её с собой несколько дней, как уже и не чувствуешь лишнего веса.

Аля окрутила крышку, смочила платок водой и бережно оттёрла Славкин подбородок, отчего Славик покраснел и едва не грохнулся в обморок.

— Руки уж как-нибудь сами ототрёте, — сказала она. — Порселет.

— Опять этот ваш псефранц! — возмутился Славик. — Никакой я не этот самый, не поросёнок!

Аля рассмеялась:

— Я же любя!

— Вот этого не надо, — он едва не задохнулся от смущения. — Насмешничаете, а мне неловко становится.

— Хорошо, — Аля сразу стала серьёзной. — Просто мне нужна ваша помощь. Нужно, чтобы вы поездили со мной в ближайшие каникулы по окрестным городам.

— Почему я?

— Вы всё-таки мужчина.

Славик вытянулся, расправил плечи.

— Да и просить больше некого.

Славик сник.

— Умеете вы, Алевтина, поднять человека в небеса, а после безжалостно скинуть в самую глубокую пропасть, — произнёс он.

— О, да вы философ! — Аля засмеялась. — Но вы мне две вещи скажите: поедете? И, может, на «ты» перейдём?

— Можно и на «ты». Одно мне скажите, скажи, зачем нам ехать?

— Нужно найти одно место, старый сад. Только я не знаю, где он находится и существует ли на самом деле. Просто мне важно знать, насколько правдивы мои истории.

Ночью, лёжа в постели, Славик вспоминал тот разговор. Аля говорила сбивчиво и не всегда понятно. Нужно найти одно место. Она уже попросила кое-кого из другого мира, чтобы тот человек поискал там. Но сидеть и ждать не хочется. Нужно действовать. Можно было бы поехать с Басей, но у Баси отец. От него не скроешься. Он не отпустит.

Славик конечно же сказал «да», потому что не мог отказать. Человек посторонний и ничего не смыслящий в жизни мог бы решить, что Славик любил Алевтину, что было уж совсем неверно. Любил Славик Олю Белохвостикову, худенькую почти прозрачную девочку из соседнего подъезда. Она всегда заплетала две косы и укладывала их на голове в виде двух баранок, украшенных бантами, в школьные дни белыми, в выходные и каникулы — разноцветными. Оля была молчаливой и тихой словно мышка. Иногда она позволяла Славику нести её портфель, и тогда он воспарял в небеса от безграничного счастья. А когда Оля заводила с ним разговор, он едва не лопался от переполнявшей его радости.

Алевтина другое. Её Славик боготворил. Восхищался ей, как восхищался оперной певицей Тиной Милославской, чей дагеротип висел на стене над письменным столом в его комнате. Тиной невозможно не восхищаться. Темноволосая красавица с пронзительным взглядом и длинными ресницами имела огромное количество поклонников как среди мужчин, так и женщин. Последние если и завидовали её красоте и молодости, то предпочитали держать это при себе. Славик считал, что завидуют, все до одной. Иначе невозможно.

Рядом с изображением Милославской висел дагеротип Елены Разумихиной, актрисы столичного театра. Низенькая, некрасивая с круглым лицом и носом-картошкой, она играла роли обычных женщин, которых в отличие от героинь Милославской можно встретить на соседней улице. Славику было шесть, когда мама привела его на спектакль, а после представления подвела к Разумихиной. Славик застенчиво протянул ей букет, а сама Елена Павловна улыбнулась, присела перед ним на корточки и со всей силой обняла, прижав к своей объёмной груди. Славик почувствовал острый запах пота, но это не оттолкнуло его от Разумихиной. Его поклонение и обожание только возросли, ведь оказалось, что актриса на самом деле настоящая. Настоящая, но всё же иная.

Иной Славику казалась и Алевтина с её историями о другом мире, будоражащими воображение и порой заставляющими краснеть. Жаль, что её дагеротип не купишь в книжной лавке или газетном киоске при вокзале, а сам Славик совершенно не умел рисовать. Если бы ему вздумалось изобразить Алевтину такой, какая она есть на самом деле, у него получился бы смех один, рисоль, дурацкое псефранское словечко, которым барышни так любили дразнить незадачливых кавалеров.

Алевтина рассказывала странные вещи, которые никогда не могут существовать. Например, самолёты, огромные железные вагоны с крыльями, летающие по небу. Как, скажите на милость, могут летать такие тяжёлые механизмы. И почему, скажите пожалуйста, «само», если внутри должны сидеть люди и жать на всякие кнопки, чтобы эта махина летела и не падала. Бред же, хоть и забавный.

Или эти её автомашины. Железные ящики на колёсах. Внутри тоже должен сидеть человек и управлять ей. Так почему же «авто»? Глупость несусветная! Славик усмехнулся и замер, вспомнив, что именно истории Алевтины помогли оформиться его личному давнему кошмару.

Страшные сны он видел всегда. Раз в неделю, иногда чаще. Обычная улица, окутанная туманом. Он бежит через дорогу, а ему наперерез несётся нечто огромное, тёмное с двумя сверкающими жёлтыми глазами. После рассказов Алевтины чудовище обрело форму, превратившись в железный ящик на колёсах. Ревя и позвякивая, он нёсся прямо на Славика. Два ярких фонаря на передней его части слепили глаза. Славик каждый раз замирал, ожидая удара, но ничего не происходило. Он просто открывал глаза и оказывался в своей по-спартански обустроенной комнате: кровать у стены, стол и стул напротив, платяной шкаф, пара книжных полок и карта Империи над кроватью. И конечно же дагеротипы над столом: актрисы, места, поездки, мама в длинном вечернем платье на ступенях театра, отец в форме начальника поезда у вагона, дачный домик в цветах.

Славик повозился ещё немного, поворочался с боку на бок. Спать вроде бы хотелось, но было страшно: последний раз кошмар снился ему больше недели назад. Сегодня он непременно вернётся.

Славик поднялся, прошёл в ванную. Дома царила тишина. Отец был в рейсе, мама на гастролях. Она не актриса, а гримёр и костюмер. Славик подумал о том, что почти не видит своих родителей. Он попытался вспомнить те редкие моменты, когда они бывали дома, но не смог вспомнить ничего. Но ведь они бывали дома? Видимо не так уж увлекательны были эти моменты, раз стёрлись из памяти. Или Славик настолько привык быть один, что любил родителей странной хладнокровной любовью, если только могла существовать подобная любовь.

Единственное, что осталось в памяти — давние визиты в театр, когда он смотрел спектакли иногда из-за кулис, а иногда и из зала, а потом мама знакомила его с полюбившимися актёрами. Но было это очень давно и много лет не повторялось.

Славик включил холодную воду, сунул голову под струю, после взглянул на себя в зеркало.

— Ерихум! — произнёс он на псефрансе и засмеялся. — А по-русски «мокрый ёжик».

Так барышни называли опозорившегося парня. Девушек в таких случаях награждали словом «пулехум», мокрая курица. Кажется так. Попробуй пойми этих девчонок! Никогда не знаешь, в какую сторону извратят прекрасный французский язык. Всё им хиханьки да хаханьки.

Он снова посмотрел на своё отражение. Волосы тонкие, редкие, висят как сосульки и почти не растут. Что за мода их отращивать! Вот бы как в том выдуманном мире отрезать их и все дела! Засмеют. Скажут, тифозный, малатюф или просто тюфак.