Читать книгу: «...В Сознании»
Посвящается моему отцу.
Ты по-прежнему рядом – в моих снах.
1.
Виктор закрывает глаза, потирая виски кончиками пальцев. В ушах гудит. В висках тяжело стучит пульс. От резкого подъема на ноги голова идет кругом. И не только от этого. От всего сразу. Мысль о потерянных годах впивается в череп, но где-то за ней, глубже, пульсирует другое. Что-то, что сейчас гораздо важнее. Важнее двухсот лет, выпавших из жизни. Он давит пальцами сильнее, пытаясь выдавить это наружу. Но что? Что сейчас может быть важнее? Ответ ускользает, рассыпается, едва он пытается за него ухватиться. В груди только ноющая тревога и информация, которую он только что получил. Худшие опасения подтвердились.
Несколько мгновений спустя, когда Виктор снова открывает глаза, молодой человек в красной куртке все так же стоит перед ним. Вокруг сплошной стеной высажены высокие темно-зеленые растения. Каждый ствол увенчан соцветием: плотные, чуть сморщенные листья собраны в кочан. Вылитая пекинская капуста. Виктор ведет ладонью по щетине. Растения стоят одно за другим, плотно, и полностью закрывают горизонт.
Виктор вглядывается в лицо парня. Знакомые черты цепляют до спазма в затылке. Он давит пальцами на переносицу, пытаясь сконцентрироваться. Где-то я тебя видел. Но где?
– Как ты сказал, тебя зовут? – голос выходит резче, чем рассчитывал Виктор.
Парень отрешенно смотрит сквозь него.
– Тед Андерсон. Можно просто Тед, – устало отвечает встречающий. Он, кажется, намеренно изображает безразличие. Делает короткую паузу, словно собирается с мыслями. Машет рукой куда-то в гущу растений. – Думаю, нам пора ехать, консул. Там ждет транспорт.
Не дожидаясь ответа, Тед направляется в указанную сторону.
– Идем. – Виктор смотрит ему вслед, повышает голос: – Ты можешь называть меня просто Виктор.
Он вдыхает полной грудью. Воздух теплый, влажный, пахнет прелой листвой и землей. Небо над головой переливается розовым. Он смотрит на удаляющуюся спину колониста в красной куртке и спешит следом. Уже было. Все это уже было.
Тамара стоит у прозрачной стены уже около получаса и смотрит прямо перед собой. За стеклом, в соседнем помещении, находится гипобиозная капсула. Серебристый корпус формой напоминает гигантский кокон, оплетенный сотнями трубок и проводов, которые сползают до пола и уходят куда-то в стену. На экранах терминалов вокруг камеры бегут логи данных, то часто и нервно мигают, то зависают с долгими, тягучими паузами. В воздухе почти нет запаха, только холод пластика и едва уловимая горечь антисептика. Слишком чисто. До раздражения. Холодное мерцание светодиодов делает пространство стерильным и безжизненным, даже дыхание кажется здесь излишним. Тамара так и стоит у стены, не шевелясь, и когда сзади щелкает дверной замок, оборачивается.
В лабораторию входит молодой человек в таком же светлом хлопчатобумажном костюме, шаги у него ровные, одинаковые, без заминки. Остановившись напротив Тамары, он смотрит не на нее, а чуть левее, на панель управления. Палец скользит по краю панели, останавливается, снова скользит, слишком долго и слишком обстоятельно для обычной проверки. Тамара натыкается на его закрытость, на ровный, глухой фон сознания, без единой вспышки, без тепла. Он отгораживается.
«Здравствуй, Тамара, давно не видел тебя здесь. Что-нибудь случилось?» вопрос привычно звучит в ее голове также холодно, как холодна и сама комната.
«Нет. Просто решила навестить нашего... подопечного. Узнать, как продвигаются попытки слияния.»
Тамара заканчивает фразу и мышцы у рта на мгновение каменеют. Она сглатывает. И одновременно коротким усилием закрывает ту часть себя, где пульсирует мысль о прошлой ночи. О том, как она снова безуспешно пыталась проникнуть в сон Виктора.
Где-то за стеной, в соседнем помещении, раздается громкое рычание. Оно приходит одновременно снаружи и изнутри, вибрирует в груди. Тамара вздрагивает. Тело на миг каменеет, взгляд упирается в стену. Она знает, что там. И знает, что это слышит не только она.
«Это...» произносит она.
«...оно», продолжает лаборант, кивая и отворачиваясь от дальней стены. Он всем видом показывает безразличие к происходящему в соседней лаборатории. Затем продолжает: «Посланники пробуют множество вариантов, ты сама знаешь. Но пока, безуспешно.» Голос все такой же ровный. «Он не поддается силе сознания. Словно закрывается от нас... не пускает... Прокручивает во сне снова и снова сотни комбинаций произошедшего там. Эмоциональный блок.»
«Эмоциональный блок...» Тамара сглатывает. Пауза затягивается. Она снова смотрит на капсулу. Виктор лежит неподвижно. Восковая маска. Ни дыхания, ни движения, и рой в ней на миг затихает. «Разве это возможно?»
«Это возможно только в том случае...» лаборант замолкает, будто не уверен, стоит ли продолжать. Где-то звучит глухой рокот. Лаборант отворачивается к стене, потом резко поднимает голову и впервые за все время смотрит Тамаре прямо в глаза. И сквозь ровный фон его поля пробивается что-то острое, колючее. «...Если бы ему кто-то помогал. Тогда это могло бы быть возможным.»
«Помогал?»
Тамара резко отворачивается к стеклу. Видит в отражении, как он тяжело и не мигая смотрит ей в спину. Рокот за стеной нарастает, переходит в глухой, вибрирующий гул. Но она почти не слышит его. Слова лаборанта застряли в голове, пульсируют в такт ударам сердца. Кажется, что ее собственная закрытость вот-вот даст трещину.
«Именно. Порой, когда смотришь на показания мозговой активности, кажется, что он там не один.» Лаборант пожимает плечами, и его отражение в стекле повторяет движение. «Или кто-то проникает к нему... чтобы помочь.»
Тамара замирает, даже задерживает дыхание. Потом делает шаг к стеклу, еще один, подходит практически вплотную и смотрит на капсулу не отрываясь. Виктор неподвижен, она тоже не двигается, даже не моргает.
– Пожалуй, мне пора. Шаттл до Марса уже ждет, – зачем-то произносит она вслух и голос без привычки выходит резче, чем она ожидала. Тамара разворачивается и идет к двери, не оглядываясь.
Дверь с шипением захлопывается за спиной. Привычный рой в сознании затихает. И потом его мягкий, чуть растянутый голос, с легкой усмешкой, которая просачивается даже сквозь ее закрытость:
«Конечно. Был рад тебя увидеть. Удачи на заседании сената.»
Тамара слышит это. Останавливается на мгновение. Хочет ответить. И не отвечает. Сжимает челюсти и идет дальше. Шаги глохнут в длинном коридоре.
Ночное небо сквозь энергокупол Нью-Сеула, марсианского мегалополиса, за сотни лет расползшегося по равнинам Утопии, Аркадии, Амазонии и Элизии, обычно кажется Фраю чужим и недружелюбным, но сегодня вечером, шагая по проспекту в самом центре Галактической Республики, он смотрит не вверх, а на вывески столичных ресторанов и баров, манящих средь смога купольного воздуха своим мерцанием. Он идет мимо них, не сворачивая. Каждую пятницу, после того как курсанты расходятся со службы, Фрай приходит в одно и то же место.
Над входом висит маленькая антикварная, не голографическая, неоновая вывеска. Такие редко встречаются даже на родной станции. Бар называется БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА. Говорят, это одно из самых старых заведений в этом районе города. Фраю всегда хотелось думать, что именно это место как-то связано с историями его детства. Может, здесь? Мать говорила: отец, возвращаясь после инспекций, собирался с друзьями в одном из ресторанов у центрального террагенератора. Фрай не знает, был ли тот ресторан здесь. Но ему хочется верить. Хочется, чтобы именно эта вывеска, это место, имело отношение к нему. К его отцу.
Фрай заходит внутрь, и привычный запах старой деревянной мебели и пролитого пива ударяет в нос. Он знает, что бар был открыт после его рождения. Узнал дату открытия в интранете. Да и мать говорила о престижном ресторане. Его стипендия тянет разве что на кружку самого дешевого пива. А того самого ресторана, скорее всего, давно уже нет. Но он все равно приходит сюда. Каждую пятницу. Садится на одно и то же место. Заказывает одно и то же. Цепляется за этот ритуал, как за остатки чего-то большего, чего-то, что связывает его с тем миром, который он так и не познал.
Внутри бара как всегда шумно. Голоса, смех, негромкая музыка. У края стойки, там же, где всегда, сидит Фрай. Курсанты РККП занимают дальние столики, их сложно не заметить сразу. Элита современного общества. Серые мундиры сидят на них идеально, позолоченные нашивки блестят при каждом движении. Один что-то рассказывает, размахивая руками, слова эхом разносятся по помещению, остальные хохочут, запрокидывая головы. Они не оглядываются, не проверяют, кто на них смотрит, им это не нужно. Фрай завидует им, их энергичности, их будущему, которое кажется таким ярким и полным приключений, и на их месте видит себя. Вот он, в таком же мундире, идет по проспекту Республика после службы, от старинного здания Управления Республиканского Консульства Колониальных Поселений, заходит в этот бар, и его окликают по имени. Друзья. Он зажмуривается на секунду, трясет головой.
Хватит.
Разрыв между мечтой и реальностью слишком велик, чтобы его не замечать. Он – всего лишь студент, застрявший в серых буднях, с расплывчатым представлением о будущем. Каждую пятницу он приходит в этот бар, но не для того, чтобы выпить или отдохнуть, а чтобы хоть на миг почувствовать себя частью этого мира, столь недосягаемого для него.
Фрай отворачивается от курсантов к окну. За витражным стеклом бесконечный поток аэромобилей и транспортных капсул, голограммы реклам мерцают, сменяют друг друга, лезут в глаза. Стены бара отделаны холодным гладким металлопластиком, и стойка такая же, под пальцами не чувствуется ничего. Сама планета все еще остается чужой для него. Он убирает руку со стойки. Внутри та же пустота. Не тоска по жизни или по мечте, нет. Просто пустота, которую ничем не заполнить.
О чем я вообще мечтаю?
Фрай делает небольшой глоток из высокого стакана. Пиво теплое, немного горчит. За соседним столиком шумно смеются и переговариваются курсанты, снова хохочут, и, пока он смотрит на них, под ребрами нарастает чувство одиночества. Он среди людей, но это не его мир. Его мечта – всего лишь иллюзия, мираж, а реальность, которую он видит вокруг, жестока и безразлична к его желаниям.
Он отворачивается от улыбающихся лиц курсантов и снова смотрит в свой стакан. Там, в мутной жидкости, плавают блики от мигающих голограмм. Красные, синие, зеленые. Они мельтешат, не останавливаются. Как и все вокруг.
– Привет, – приятный девичий голос вырывает Фрая из мечтаний о консульском кителе.
В воображении он уже с командой взбирается по трапу к скоростному шаттлу, который готов вот-вот отправиться на орбиту Марса. Там, после последних приготовлений на орбитальной космической станции, его ждет место в одном из новеньких быстроходных кораблей серии RQ, так часто мелькающих на городских билбордах. Рекламные слоганы призывают:
ВСТУПАЙ В РЯДЫ ДОБЛЕСТНЫХ КОЛОНИСТОВ
Или:
ПРОЙДИ МЕДОСМОТР И ПОСТУПАЙ НА СЛУЖБУ РККП
Но Фрай не может пройти медосмотр, ведь он не идеальный ребенок, зачатый искусственным путем. Мать всю жизнь напоминала ему об этом, опасаясь, что он вдруг станет другим и сбежит подальше. А может, даже отправится на поиски ее родной планеты, где героически погиб отец.
Фрай оборачивается на голос и не верит своим глазам. Перед ним стоит блондинка с подвыпившим видом и миловидным личиком, но самое невероятное – на ней тот самый, заветный серый китель курсанта.
– Эй, симпатяга, не угостишь скучающую девушку? – Она протягивает в его сторону пустой стакан из-под виски.
– Нет, нет... то есть, конечно же... конечно, угощу, – бормочет он, запинаясь и торопливо поправляя свисающий на лоб чернявый чуб.
Пальцы предательски дрожат, когда он поднимает руку, чтобы подозвать бармена. Отвернуться от нее – значит потерять контроль.
– Я Лиза, пришла сюда с теми идиотами, – она кивает в сторону шумной компании кадетов на другой стороне зала. – Они мне наскучили. Точнее, их дурацкие шуточки. И тут я заметила тебя... Как тебя зовут, офицер?
– Я... это... не офицер... еще, – отвечает он, запинаясь все сильнее. – Я пока только курсант-штурмовик.
Он смотрит на свою синюю форму, серебристый бейдж с именем и званием курсанта. Выпитый алкоголь глухо стучит в висках. Конечно, она это уже поняла. Уверен, что выглядит дураком.
– Вижу. И все-таки?
Лиза прищуривается, но не с насмешкой, а с легкой очаровательной улыбкой, заглядывая ему прямо в глаза. Фрая охватывает волнение, руки скованы. Он улыбается в ответ, хотя знает, что это лишь маска. Снова эта глупая заминка. Его поднятая рука застыла в воздухе.
– Я Фрай, Фрай Малышев, – быстро представляется он и протягивает наконец свою руку девушке. Тут же представляя себя со стороны, понимает нелепость своего поведения. – Я просто...
Этот разговор совсем не похож на десятки других встреч с девушками, где они сами подходили, говорили первыми. Сейчас все иначе. Тогда он знал, как действовать, но не здесь, не в этом странном контексте – не с Лизой, разговор с которой кажется испытанием.
Общение с девушками обычно не приводит его в ступор. Ведь он достаточно привлекательный молодой человек. Только вот ни одна из них не была кадетом РККП.
– Слушаю вас сэр, – словно из вязкого киселя мыслей, вытягивает его голос бармена.
– Ах, да. Повторите нам, пожалуйста.
Он приподнимает почти допитый бокал с пивом и кивает на стакан Лизы. В этот момент она ловко запрыгивает на высокий барный стул рядом с ним.
– А я Лиза Стоун, – серьезно заявляет она, аккуратно указывая на свой именной значок на груди. – Итак, Фрай, что такой симпатичный молодой штурмовик делает совершенно один в этом старом и убогом баре?
Фрай смущенно приподнимает свой бокал и, изогнув бровь, говорит банальную вещь:
– Отмечаю конец сессии.
– Это не объясняет, почему ты один. Скорее наоборот... у тебя есть друзья?
– Эмм... это своего рода традиция... ты, наверное, сочтешь меня сумасшедшим... я... мысленно общаюсь с отцом, – выдыхает он, сам не понимая, зачем это сказал.
Каждый раз, когда Фрай упоминает о нем, внутри все переворачивается. Он говорит не о человеке, а о призраке, который навсегда останется тенью прошлого. Это разговор с кем-то, кого никогда не знал.
– Любопытно, – Лиза подносит палец к щеке и, облокотившись на барную стойку, внимательно смотрит на него, ожидая продолжения. Но он молчит. – Нет, мне правда интересно.
– Он погиб, много лет назад, – говорит Фрай. Эти слова, касающиеся отца, в этот раз даются ему труднее, чем он ожидал.
– Твой отец, должно быть, был хорошим человеком. Прости, если заставила...
– Все нормально, – быстро отвечает Фрай, кивая в ее сторону. – Да, говорят, он был отличным малым, и кстати консулом РККП. Правда, мне не довелось его знать. Он погиб еще до моего рождения.
И тут же сам слышит, как это звучит. Эту справку он повторял столько раз, что она стерлась и ничего уже не значит. Как можно говорить о человеке, которого никогда не видел, не слышал?
– Даже так? Ммм... Еще раз прости, – Лиза пытается сделать серьезное выражение лица, но потом резко подскакивает. – Нет... – протягивает она. – Постой-ка! Фрай Малышев? Уж не сын ли ты того самого Виктора Малышева, который пропал сотни лет назад? Погоди, как это возможно? Мы недавно изучали этот кейс. Я знаю, что он погиб, а девушка по имени...
– Диана, – добавляет Фрай, и перед глазами всплывает образ матери. Ее история для него всегда была загадкой, которую он так и не смог до конца разгадать.
– Точно! – Лиза садится на место. – Она вернулась около двадцати лет назад с неизвестной колонии на пропавшем сотни лет назад инспекционном корабле...
Фрай кивает.
– Да, Диана – моя мать.
История о ее возвращении ему самому порой кажется невероятной, почти мифической. Но иногда, даже несмотря на то, что тогда он был только в ее утробе, ему кажется, он помнит все произошедшее на той злосчастной планете.
– Но ведь ты знаешь, что через пару лет после пропажи инспекции, РККП снова отправило миссию на Деметру, и они не нашли там ни колонистов, ни инспекции, ни уж тем более консула – твоего отца. Это максимально странный кейс.
Фрай снова кивает.
– А еще спустя годы была отправлена новая миссия по колонизации, и теперь там уже больше ста лет существует передающая станция, и колонисты живут вполне мирно...
– Да, я все это знаю, я знаю этот кейс наизусть. Этот кейс, собственно – моя жизнь... То была совсем не Деметра, как выяснилось... Не та Деметра, где родилась моя мать. Считаешь ее сумасшедшей?
– Нет, что ты. Извини. Я не это имела в виду... Но тот странный рассказ о монстрах, которые воруют тела людей... – Лиза зажмуривается.
– Мутные. Их называли мутные.
– Точно, – заключает она, снова вставая со стула. – Слушай, мне нужно в уборную, но я быстро вернусь. Не уходи, слышишь? Я познакомлю тебя со своими друзьями, – договаривает она уже на ходу.
Фрай боится, что своей историей отпугнул милую девушку, и уже жалеет, что вообще все рассказал. Допивает пиво, ставит второй пустой бокал рядом с первым. На другом конце стойки бармен, улыбаясь, болтает с каким-то парнем и не торопится выполнять свою работу, но Фраю не до жалоб, пиво уже ударило в голову. Не помешало бы сходить в туалет, только с места он не двигается, боится, что, если уйдет, то Лиза, вернувшись, увидит пустой стул и решит, что он сбежал.
У края стойки его внимание привлекает чернокожий мужчина в темно-синем форменном костюме корпорации ДЕМЕТРА, который стоит, будто замороженный, держа большой сверток с логотипом компании, знакомым с детства. Логотип тот же, что на этикетках бутылок с водой, которую добывают на Титане и поставляют на его родную станцию. Таких совпадений не бывает. Сверток чернокожий протягивает другому, замершему в тени человеку, и Фрай видит лишь руку второго, она тоже не шевелится. Оба стоят, ухватившись за сверток, и, хотя их губы не двигаются, Фраю кажется, что они что-то говорят друг другу. Нет, не кажется... Он слышит их, эти голоса пробиваются сквозь шум толпы, но слов не разобрать.
Фрай настораживается. Внутри нарастает тревога – образы рассказов матери о мутных всплывают в сознании. Возможно, те самые мутные всегда были рядом, но его разум отказывался верить в их существование, считывая это как миф. Он помнит, как мать делилась историями: о том, как они поджидают, как шепчут, как способны манипулировать сознанием, заставляя людей видеть то, чего нет. Возможно, часть этих рассказов выдумало его детское сознание. Теперь кажется, все это происходило не с ним, а с кем-то другим. Эта мысль не покидает его, обрастая новыми деталями.
Фрай пытается отогнать страх, заставляя себя усмехнуться, но это получается натянуто. Он сам себя уговаривает, что все это – лишь плоды его воображения, что это всего лишь алкоголь, играющий с его разумом. Но голос разума становится все тише, подавляемый нарастающей паникой. Позабыв на мгновенье об отлучившейся девушке, он встает и направляется в сторону незнакомцев. Но вдруг останавливается, не желая в очередной раз уличить себя в параноидальных мыслях и возвращается на место.
Чернокожий, отмерев, отпускает пакет и резким, совершенно неестественным движением разворачивается, и направляется к выходу. Второй растворяется в темноте коридора, с пакетом в руках.
Что это было? Фрай усаживается на высокий стул, вдоль позвоночника скользит струйка пота. Состояние паранойи захватывает его, каждое движение, каждый шорох в баре кажется предзнаменованием. Он не успевает за собственными мыслями, они сливаются в один поток, мол, это лишь его воображение, это всего лишь страх. Но что, если это правда? Он встает. Сердце колотится, предупреждая его о чем-то зловещем.
На этот раз Фрай срывается с места и, ведомый внутренним импульсом, выбегает на улицу. Теплый, спертый воздух подземных шахт террагенератора ударяет в лицо, сбивая с толку. Этот тяжелый запах кислорода, поддерживающий искусственную атмосферу города, все такой же чуждый. На секунду он начинает успокаиваться, в голове чуть проясняется. Но тревога до конца не покидает его: алкоголь всегда вызывает ненужные мысли, играя злые шутки с разумом. И теперь он не может отделаться от ощущения, что мутные могут быть ближе, чем он думает.
Наконец тремор отпускает. Сплюнув на асфальт и выругавшись вслух, Фрай разворачивается и медленно направляется обратно в бар. Лиза уже ждет его на прежнем месте, ее взгляд полон любопытства.
– Не хотелось верить, что ты убежал, – говорит она нежным голосом. – Думаю, мне стоит извиниться еще раз...
– Брось, все в порядке. Мне просто нужно было глотнуть свежего воздуха. Может...
– Что? – уточняет она, когда он замолкает, не решаясь продолжить.
– Я подумал... Вдруг ты согласишься прогуляться со мной? Если хочешь, я могу проводить тебя домой...
– Пожалуй... – Лиза смотрит в сторону своих друзей. – Да, – отвечает она, и ее улыбка освещает лицо. Она протягивает Фраю руку.
Он аккуратно помогает ей спуститься с высокого стула, его сердце начинает биться ровнее. Вместе они выходят из бара и направляются на проспект, где шумный город становится менее угрюмым.
Снаружи душно. Влажный и тяжелый ночной воздух последних весенних солов, плотным смогом окутавший столицу, прилипает к коже. Из входов в метро и вентиляционных решеток толчками вырывается горячее дыхание, напоминая, что там, внизу, тоже кипит жизнь. Никогда не засыпающий центральный проспект залит светом, наполняясь гулом толпы, голосами молодежи, смехом туристов со всех уголков Республики и пробивающимся сквозь все это грохотом музыки из ближайших баров и магазинов. Фрай скользит взглядом по голограммам и неоновым вывескам, которые пестрят названиями на синтаке и старинных галактических диалектах, сверкая обманчивым многоцветьем. А выше, до самых сводов защитного купола, вздымаются фасады-экраны, транслирующие назойливую рекламу, новости, чужие улыбки. Город заворачивает реальность в яркую упаковку иллюзий.
Фрай кивает на узкий проулок:
– Туда.
Они сворачивают, и Нью-Сеул меняется. Свет гаснет, только редкие фонари пробиваются сквозь смог, выхватывая из темноты куски асфальта, стены, мусорные баки. Воздух здесь приятно прохладнее, хоть и пахнет сыростью. Идут молча, слушая свои шаги, проходят мимо входа в метро, не останавливаясь, и выходят на соседнюю широкую улицу. Это тихая, с редкими пешеходами улица Основателей, не обремененная рекламными экранами. Фрай замедляет шаг, Лиза тоже.
Рассказы Фрая о незнакомой планете и приключениях его родителей похоже сильно заинтересовали Лизу. Вопросы сыпятся один за другим. И Фрай, позабыв о смущении, пускается в воспоминания. Выкладывает фантастическую историю знакомства родителей. Пересказывает все, что помнит со слов участницы событий, своей матери. Иногда неизбежно приукрашивает, сам замечает, но не может остановиться.
Он снова и снова в красках рассказывает о человекоподобных монстрах, захвативших город колонистов, о таинственных растениях, чья пыльца порабощала сознание, превращая людей в бездумных марионеток. Затем с жаром описывает, как горстка штурмовиков отчаянно защищала последнее тайное убежище колонии. С гордостью упоминает, что мать назвала его в честь друга, погибшего, прикрывая их с отцом.
– Они были как свет и тьма, – говорит он, а внутри разгорается огонь гордости и немного печали. – Я рассказываю тебе о них, словно пытаюсь восстановить их образы из тумана забвения.
Искра надежды мелькает в его повествовании, когда он доходит до Тамары – капитана консульского крейсера, одной из мутных, которой удалось перебороть влияние пыльцы и организовать побег для его родителей.
Но финал его речи тонет в горечи, когда он говорит о трагической случайности, о том, как отец погиб, спасая его мать – штурмовика Диану, которая уже носила его, Фрая, под сердцем. И когда он произносит эти слова, его собственное сердце сжимается.
– Так вот почему ты поступил в штурмовики, – заключает Лиза, полным понимания голосом. Она устремляет взгляд в небо, высматривая Фобос или Деймос за прозрачным энергетическим экраном купола. – А не хотел пойти служить в РККП?
Она тут же осекается, поняв, что сморозила глупость. Краснеет.
– Прости, я не подумала, – бормочет Лиза, стараясь скрыть неловкость. – Забыла, что ты... плод естественного зачатия. Но ведь в этом нет твоей вины. То есть, я хотела сказать... – ее голос смягчается, а взгляд становится заинтересованным.
Лиза вытягивает руку, показывая на спутники Марса. Фрай, поднимая взгляд к небу вслед за ее жестом, задумывается: не нарочно ли она это сделала, завела этот разговор, чтобы пристыдить его? Но она просто ждет, не опуская руки, пока он найдет над горизонтом нужную точку, и страх отступает, растворяясь в созерцании.
– Гляди, какие они сегодня яркие! – говорит Лиза. Неловкость улетучилась, остался только тихий восторг.
– Да... – отзывается Фрай, все еще глядя вверх.
Энергокупол делает небо плоским, слегка размытым, как через тонкое стекло. Фобос он замечает почти сразу. Темный. Неровный. Слишком близкий спутник Марса движется быстро, и от этого кажется беспокойным. Глаза сами цепляются за него. Со вторым как всегда сложнее. Фрай всматривается дольше, сомневается, не обманывает ли его зрение. Лишь спустя несколько секунд он находит и Деймос, эту тусклую, почти неподвижную точку среди звезд. Он не уверен до конца, что видит именно его, но не отводит взгляда.
– Правда, мне жаль, я не хотела обидеть тебя.
– Ничего, я все понимаю... – отвечает он уже спокойнее, хотя сердце его все еще колотится.
И ведь она по сути права, проносится у него в голове. Вот уже немногим более пятидесяти лет марсианское правительство расписывает рождаемость заранее, как партитуру: геномное редактирование, генетическое программирование, идеальные дизайнерски оплодотворенные дети – ДОДы, как записано в их свидетельствах о рождении. Они и занимают все почетные должности, формируя генофонд будущего, избавляя его от болезней и решая вопрос перенаселения. А такие, как он, естественные, по сути, дефектные, могут надеяться разве что на место капитана штурмовиков где-нибудь в удаленной колонии, на задворках галактики.
Откровенные разговоры о родителях всегда оставляют след. Он разговаривает с призраками, чьи судьбы предопределили и его собственную.
Конечно, ведь все решено еще до рождения, жестко констатирует Фрай про себя. Оптимальный набор хромосом формируются в Центральном Институте Генетики имени Гальтона. Без благословения его специалистов ни шагу. А роды – целая спецкомиссия, которая выдает разрешение, удостоверившись, что плод без отклонений. Конечно, запрета на таких, как Фрай, нет. Систему, еще не внедрили повсеместно, но все к тому идет. В каждой колонии, где есть филиал Института Генетики молодые родители все чаще заказывают себе идеальных детей.
Фрай чувствует, как эта система управляет его судьбой, вытягивая в мир, где он навсегда останется лишь тенью. Он смотрит на Лизу и понимает: она – все, о чем он мечтал, и одновременно все, чего у него никогда не будет. Внутренний конфликт разгорается с новой силой: имеет ли он вообще право на свои мечты, если само его существование – это изъян в глазах системы?
Лиза, явно замечая его замешательство, улыбается и спрашивает:
– Ты когда-нибудь задумывался о том, каким бы ты был, если бы твои родители не пережили тот ужас?
Фрай, с трудом сглатывая, отвечает:
– Иногда мне кажется, что я просто... результат их решений. Как будто все мои мечты и стремления – это лишь эхо их жизни. Моя судьба давно предрешена. Даже до моего рождения.
Лиза, присаживаясь рядом и глядя в его глаза, говорит:
– Но ты ведь не просто их продолжение. Ты – это ты. У тебя есть свои мечты, свои амбиции. Нельзя забывать о том, что твоя жизнь – это не только их история.
Ее слова пробивают защитную скорлупу Фрая и согревают что-то холодное и сжавшееся глубоко внутри.
– Я немного не об этом, но знаешь, ты права... Я не должен позволять генетическим стандартам определять, кто я есть.
– Ты же понимаешь, что быть штурмовиком не менее почетно? – Лиза пытается подбодрить его.
– Ага, правда не так почетно, как консулом... но все же...
– Я планирую стать... агентом секретного отдела РККП... – начинает Лиза вполголоса, а потом вдруг, подняв виновато глаза, спрашивает: – Обиделся?
– Нисколько! – бодро отвечает Фрай и, спохватившись, пытается резко сменить тему: – А чем занимаются твои родители?
Лиза молчит, теребит край куртки, но Фрай молча ждет. Между ними повисает некомфортная пауза, будто оба боятся нарушить хрупкое равновесие. Фраю хочется знать больше о ней, но он понимает: этот вопрос может открыть двери, которые она, возможно, предпочла бы держать закрытыми. Зачем я спросил? Проносится у него в голове. Разве ему это важно? Но ответа он не находит.
В этой тишине Фрай снова ловит себя на мысли о генетическом контроле. Он сжимает кулаки в карманах. Уверен: будь он идеальным ребенком, его жизнь сложилась бы иначе.
– Мой отец адмирал консульского флота, а мать сенатор Республики, – в одно мгновение разрывая тишину, выпаливает Лиза и, сразу замолчав, закрывает лицо ладонями.
Фрай застывает, в его груди растет смесь удивления и смущения. Адмирал и сенатор... Теперь ему ясно, почему Лиза стеснялась. Ее родители – сама вершина общества. Им, конечно, было легко выбирать ее будущее, когда судьба предрешена генетическим сертификатом. Но что-то подсказывает ему, что и у Лизы есть свои сложности. Осознав, как нелепо они оба выглядят, он со своим комплексом, она со своим статусом, Фрай вдруг громко смеется. Его смех, как ветер, разгоняет напряжение.
Лиза, растопырив пальцы, робко смотрит на него сквозь ладони. И сама смеется в ответ, уже не сдерживаясь.
– Дай свой коннектор1, – неожиданно протягивает руку Лиза. Фрай удивленно смотрит на нее.
– Давай, не бойся. Всего пару фото на память об этой прекрасной ночи.
Фрай вытаскивает коннектор, не скрывая легкого волнения, на секунду разворачивая его трещиной к себе. Он не привык, когда кто-то так уверенно берет контроль в свои руки, но что-то в Лизе заставляет его доверять ей, несмотря на внутренний дискомфорт. Она такая смелая, думает он, передавая ей ПКТ. Пальцы чуть дрожат. Неужели подобная раскрепощенность свойственна ДОДам. Или это, все-таки, часть ее характера?
Они стоят на пешеходной дорожке, парящей над пересечением дорог. Город мерцает миллионами огней, неугомонный и вечно бодрствующий, словно огромный организм, опутанный светящимися артериями транспортных потоков. А вдалеке видна Башня Справедливости, чей длинный шпиль, кажется, вот-вот коснется защитного купола. Фрай снова замечает, как величественно и чуждо это здание.
Лиза, прислонив свою щеку к его, улыбается в камеру, делает несколько снимков и хмурится, оставшись недовольной. Фрай смеется про себя, ему кажется забавным наблюдать за ней, такой заботливой в мелочах.
– Какой ты милаха. Ну же, улыбнись по-настоящему! – просит она.
Фрай подчиняется и в этот миг чувствует себя ближе к ней, чем за всю ночь. Ее маска кокетки спадает, и они оба теперь просто два молодых человека, делящих мимолетную искренность. Лиза показывает ему фотографии, и один снимок оказывается особенно живым.
– Может, скинешь свой линк? – спрашивает Фрай. Лиза, прищурившись, хитро смотрит на него. Он чувствует легкое волнение, не зная, о чем она сейчас думает. – Я скину тебе фотографии...
Лиза достает свой коннектор, и Фрай невольно задерживает взгляд. Корпус без единого шва, матовый, темный, и тонкая полоса света по ребру оживает, стоит ей взять его в руку. Такой он видел только в рекламе. Новый ВАНТА от АУРЭЛЬ вышел этой весной, и за него просят больше, чем мать зарабатывает за полгода. У него самого ПКТ с замененным экраном и трещиной на корпусе через весь угол, Фрай только сейчас соображает, почему промедлил, протягивая эту рухлядь Лизе.
И именно в этот самый момент ролик как раз идет над ними, на фасаде МАНДАРИН ОРИЕНТАЛ. Гостиница стоит в этом квартале дольше, чем существует станция, где вырос Фрай: массивное темное здание, каждый следующий ярус которого отступает от предыдущего, темные стеклянные фасады пересечены глубокими горизонтальными поясами, углы срезаны. Эстакады и корпоративные башни вокруг давно переросли его по высоте, и среди гладких громад оно выглядит старомодно и тяжело, но взгляд почему-то возвращается именно к нему.
Возможно, потому что все верхние ярусы занимает медиафасад, который повторяет геометрию небоскреба и огибает угол, уходя на другую сторону квартала. С эстакады он приходится почти вровень с ними, и прямо сейчас новенький коннектор на экране медленно поворачивается: сначала в пустоте возникает тонкий светящийся контур, потом его заполняет россыпь частиц, сходящихся в гладкий темный корпус. По ребру пробегает та же узкая полоса света, устройство разворачивается другой стороной и показывает почти незаметную линию сенсорной панели. Потом все гаснет, и на черном фоне остается одна строка:
АУРЭЛЬ ВАНТА А10
Лиза подносит свой коннектор к его, тот коротко отзывается вибрацией в ладони, и ее линк появляется на экране.
– Держи.
Оставшийся путь Лиза рассказывает о своем сложном детстве в семье высокопоставленных чиновников. О доме, где по утрам тишина тяжелее бетона. О матери, которая поправляет ей воротник и говорит: «дочь сенатора не может выглядеть иначе». Об отце, который видит в ней не дочь, а строчку в личном деле. Обычно звонкий, чуть нахальный голос, постепенно стихает, будто за ней тянется невидимый, но тяжелый шлейф чужих ожиданий и несбывшихся надежд. Вечных упреков, запретов и родительских планов на ее будущее. Но она продолжает.
Фрай внимательно слушает. Краем глаза видит, как она теребит край куртки. Сжимает, разжимает, снова сжимает. И думает: у нее тоже клетка. Только позолоченная.
– Если честно, я не хотела поступать в РККП. – Лиза смотрит под ноги, на трещины в асфальте. – Как ты понимаешь, это было их решение... Нет, мне, конечно, нравится учеба... красивая форма, атмосфера службы... – она криво усмехается. – Все это, блин, мне нравится. Но решение было не моим.
Лиза поворачивается к нему. Улыбается. Внимательно смотрит на лицо Фрая, будто видит его впервые, и Фрай догадывается, что она там высматривает. Точную копию Виктора Малышева – его отца, чье мужественное лицо она сотни раз видела на стенде почетных служителей в центральном холле Управления РККП. То фото сделано, когда отец был примерно в том же возрасте, что и Фрай сейчас. А возможно, она и подошла к нему в баре именно из-за того, что узнала это лицо. Его щеки начинают гореть. Опять этот ее взгляд. Как у коллекционера.
– Ну вот и пришли, – говорит он, поправляя челку, которая вечно лезет на глаза.
Они останавливаются и молча смотрят друг на друга. Фрай вдруг чувствует, как воздух между ними становится плотным, вязким, хоть рукой режь. Она ждет. Чего? Он не знает. Но хочется сделать шаг, сократить и до того небольшое расстояние, только тело не слушается, будто приросло к асфальту, и он думает, что выглядит нелепо, стоя как истукан.
Его охватывает жгучее желание поцеловать ее, как в романтических фильмах. Нет. Он точно этого не сделает. Лиза отводит взгляд.
– Может быть... встретимся завтра? – неожиданно предлагает она.
– Конечно, – выдыхает Фрай и тут же осекается. – Я не могу завтра...
– Ну, ничего страшного...
– Нет, правда, я бы очень хотел, но... – Он мнется, чешет затылок, снова поправляет непокорную челку. – Я завтра лечу на СОЮЗ-12. Ну, одна из тех колоний, что на орбите Сатурна...
– Да-да, я знаю, где это, – кивает Лиза.
– Вообще-то я сам оттуда. И там сейчас живет моя мама, – Он смотрит в сторону, на темные окна, за которыми никто не зажигает свет. – Я обещал провести с ней каникулы... мы давно не виделись...
– Не оправдывайся, я все понимаю, – останавливает поток его слов Лиза. Она мягко улыбается, без той кокетливой искры, что была в баре.
– Но когда я вернусь... если ты, конечно, захочешь... или будешь не против... я...
– Ты пригласишь меня на свидание? – Она заканчивает фразу за него, и в голосе снова проскальзывает что-то теплое, почти нежное.
Щеки Фрая заливает жаром. Он дышит часто, сбивчиво, как после утреннего кросса перед занятиями.
– Да... – наконец выдыхает он.
– Тогда увидимся после каникул, – говорит Лиза.
Она разворачивается, делает пару шагов, потом вдруг резко оборачивается, подбегает к нему, и Фрай чувствует на щеке теплое, быстрое прикосновение ее губ. А еще запах ее волос. Что-то сладкое, с ноткой ванили, кажется. Она смеется и убегает, бросив через плечо:
– Пока, юный штурмовик! Жду через неделю в МЕДВЕДИЦЕ!
Фрай стоит не двигаясь. Эта ночь, начавшаяся для него как скучная обязанность, обернулась чем-то настоящим. И теперь ему есть о чем мечтать всю предстоящую неделю. Щека еще горит там, где ее губы коснулись кожи. В бледном свете приближающегося рассвета он видит ее растворяющийся силуэт. Проводит пальцами по тому месту, и ускоряя шаг, чувствуя, как по спине бегут мурашки, направляется к метро.
Фрай совершенно не помнит, как добрался до общежития, ноги, кажется, сами принесли. Открывает глаза, видит над собой знакомый потолок своей кельи и только тогда понимает, что лежит на кровати, прямо в форме, даже ботинки не снял. Завалился и вырубился, видимо, потому что сил не было вообще. Но спать не получается, он так и лежит в форме, а Лиза никуда не уходит.
Горячая кровь медленно и тяжело приливает к паху. Член каменный. Упирается в ткань форменных брюк, натягивает ее. Немного даже неудобно, но он не торопится менять позу. Рука сама тянется и ложится поверх. Он не сжимает, просто лежит, ощущая этот набухший жар через ткань. Как будто так можно успокоить, попридержать, чтобы не расплескать. Глупо, конечно. Но руку он не убирает.
Ох уж эта ее улыбка. И то, как она кокетливо отводила глаза, а потом снова смотрела на него. Светлые, длинные, ухоженные волосы, совсем как у тех актрис из рекламы дорогих шампуней, которые крутят по телевидению. А как эти волосы разлетелись, когда они шли по улице и из подземного терраколлектора ударило теплым воздухом. Он запомнил это почему-то отчетливее всего.
И думает: кажется, я влюбился. Мысль дурацкая, потому что девушки у него были, и не раз, пусть и не серьезные, но отношения случались. Только с Лизой все иначе. Они ведь даже не целовались. Почти. Ну поцеловала же, в щеку, но это не считается, а он уже готов думать о ней сутками. И главное, с ней легко говорить. О том, о чем с другими никогда не получалось. Об отце, о матери, об этой истории, которая висит на нем с детства, как гиря.
Член под ладонью пульсирует, горячий, тяжелый. Фрай чуть сильнее надавливает, чувствуя, как кровь толчками проходит сквозь ткань. Твою же мать. Совсем с ума сошел. Но руку не убирает.
Потому что обычно, как только речь заходит об отце, все меняется. Обычно он видит этот взгляд. Сначала любопытство, потом недоверие, потом, если человек не умеет скрывать, даже брезгливость. И сразу понятно, что они думают: или его мать фантазерка и лгунья, или вообще из тех космических пиратов, про которых каждый день в новостях талдычат. Аферистка, которая умудрилась угнать пропавший консульский корабль и прикинулась вдовой героя.
Иногда, если честно, ему и самому рассказы матери кажутся странными. Мутные, пыльца, таинственная планета, гибель отца... Иногда он ловит себя на мысли: а вдруг она все это придумала?
Но потом он подходит к зеркалу, совсем как сейчас, например, когда встает с кровати и включает свет, потому что в темноте думать об этом невыносимо, и видит свое лицо. Он видит это лицо Виктора Малышева. Точно такое же, как на том стенде в холле Управления РККП. Консул, пропавший без вести больше двухсот лет назад, посмертно награжденный Золотой Звездой Республики. Ту звезду, кстати, матери так и не вручили.
Фрай садится на кровать, трет лицо ладонями, чувствуя, как щетина царапает кожу. Эрекция понемногу спадает, но в паху еще тепло, еще тянет где-то глубоко. Он помнит все эти разговоры на станции, все эти допросы, на которые мать таскала его с собой, потому что не с кем было оставить. Анализы ДНК, тесты на полиграфе, бесконечные комиссии. И ведь все подтверждало ее правоту. Но бюрократическая машина РККП оказалась сильнее. Без официального свидетельства о браке она для них никто.
Говорят, корабль, на котором она прилетела, до сих пор стоит в доке центральной орбитальной станции, мертвый, как камень. Фрай видел его один раз. Огромная серая туша, вся в подпалинах, с пустыми иллюминаторами. Говорят, когда он садился, от скачка напряжения даже городская энергостанция вырубилась на пару секунд. И сколько ни бились потом техники, ни одного байта информации из него вытащить не смогли.
Единственное, что спасло мать тогда от психушки, это именно тесты ДНК. Ребенок, которого она родила, оказался сыном героя. Фрай Малышев, официально сын консула Республики Виктора Малышева. Только вот Диана Малышева – никто.
Он снова ложится на кровать, смотрит в потолок. Перед глазами опять Лиза. Ее улыбка, ее волосы, ее смех. И приятное тепло в паху медленно, но верно возвращается. Рука опять ложится на ширинку, просто так, просто чтобы чувствовать.
Неделя. Целая неделя.
Фрай закрывает глаза и губы сами растягиваются в улыбку. Он вспоминает, как она быстро, украдкой поцеловала его в щеку, и убежала, смеясь. Щека до сих пор горит.
За маленьким окном келии светает. Где-то в коридоре хлопают двери, слышны голоса, но Фрай не обращает на них внимания, он думает о Лизе и о том, что через неделю они встретятся в МЕДВЕДИЦЕ. Твердый член под ладонью пульсирует в такт сердцебиению. Фрай закрывает глаза и проваливается в сон, прямо так, с рукой на ширинке, с улыбкой на губах.
Где-то на грани, когда мысли уже начинают расползаться и терять очертания, сквозь пелену Фрай осознает, что если поддастся чарам Морфея, то пропустит свой шаттл. Поэтому, резко, на одних лишь волевых усилиях, он распахивает глаза. Садится на край кровати, и голова сразу дает о себе знать. Под черепушкой гудит, в висках стучит, а во рту сухо, как после тренировок. В комнате серый предрассветный свет, а из коридора доносится далекий гул.
Фрай спрыгивает с койки, хватает дорожную сумку, швыряет ее на кровать. Движения быстрые, привычные. Джинсы и футболка вниз, кеды туда же, запасные трусы и гигиенический набор из тумбочки. Руки работают на автомате, а мысли плывут где-то совсем в другом месте. Ее улыбка, тот самый взгляд, когда Лиза стояла в полосе рассветного света у подъезда. Как она поправляла волосы рукой, сдувая прядь с лица.
Хватит. Соберись.
Он застегивает сумку. Резко дергает молнию, та застревает на полпути. Выдыхает, пробует аккуратнее. Внутри, под ложечкой, сидит это странное, доселе незнакомое волнение. Теплое, тягучее, совершенно некстати. Оно не уходит, даже когда он проверяет, взял ли зарядник для коннектора. Даже когда накидывает куртку и вылетает в коридор.
Шаг быстрый, почти бегом. Лифт с грохотом уносит его вниз, к вестибюлю. За прозрачными стенами кабины проплывают одинаковые этажи общежития. Фрай смотрит на свое отражение в стекле, поверх мелькающих огней, и ловит себя на том, что улыбается.
Сдурел совсем.
Автоматическая диспетчерская система регулирования дорожного движения, разумеется, заложила поправку на оптимальное использование транспортного потока. Фрай выходит из такси и сразу понимает: приехал слишком рано. Система рассчитала маршрут исходя из общего трафика, а не из его личных планов, а выбирать не приходилось. Подстройка маршрута под индивидуальный график стоит в три раза дороже. Можно было бы заказать такси на час позже, приехать ровно к регистрации, но он пожалел кредитов. И теперь ему предстоит торчать в большом зале, переминаясь с ноги на ногу и поглядывать на табло.
Предполетный мандраж мешает собраться с мыслями, но стоит вспомнить вчерашнюю ночь и Лизу, как волнение тут же сменяется теплой волной. Сжимая ручку дорожной сумки, он направляется к сияющему зданию терминала, уже представляя, как будет рассказывать матери о новой подруге. Боясь показаться наивным в глазах Дианы, он мысленно перечисляет достоинства Лизы. А потом прокручивает худший сценарий.
В груди екает при одной мысли о том, как Диана сидит на диване в их маленькой квартире на станции СОЮЗ-12, слушает, сцепив руки на коленях. И молчит. А потом говорит: «Легкая интрижка, не заслуживающая твоего внимания. Точно не любовь». Фрай морщится, перехватывая сумку поудобнее. «Тебе стоит сосредоточиться на учебе». Или: «В твои годы я была уже в числе лучших кадетов». А может и эту ее коронную: «Необоснованная привязанность». Он почти слышит ее усталый, ровный, безжалостный в своей правоте голос.
Он мысленно спорит с ее призрачным голосом, подбирая контраргументы. А потом решает:
Нет. Не сейчас. Я сам решу, когда говорить.
В конце концов, он уже не тот малыш, который делится с матерью каждым мигом. И нет, она не стала менее важным человеком в его жизни или менее любимой, но некоторые вещи взрослому человеку, наверное, и не обязательно рассказывать немедленно.
Он входит в здание терминала, и масштаб ударяет в глаза. Высокие своды уходят куда-то вверх, теряясь в полумраке под куполом. Панели на стенах отполированы до зеркального блеска, в них отражаются тысячи огней. Белые, желтые, синие, они мельтешат, переливаются, слепят. Толпа гудит, перекатывается волнами, и поверх всего звучат объявления, женский голос, механический и вежливый, называет рейсы, выходы на посадку, задержки. Все сливается в один непрерывный гул, в котором невозможно вычленить отдельные слова, только интонации. Предупреждения, приглашения, извинения.
Фрай идет сквозь все это, почти не глядя по сторонам. Ноги сами несут. Он пересекает главный зал, потом следующий, тот, где воздух становится плотнее. Здесь пахнет пластиком, дешевым кофе из автоматов, разнообразием парфюмов, мылом из туалетов, разогретой едой из фуд-кортов. И сигналы пропускных систем здесь другие, выше, мелодичнее. Везде автоматические стойки, и перед каждой в очередях люди с коннекторами и планшетами в руках, кто-то просто держит ладонь наготове у сканера, кто-то поправляет галстук, кто-то сжимает ремешок сумки, кто-то просто смотрит на табло не отрываясь.
Он наугад выбирает стойку с живым сотрудником. Почему-то сегодня хочется, чтобы с ним говорили. Очередь небольшая, он встает последним, смотрит, как девушка перед ним суетливо роется в сумке, долго не может что-то найти, краснеет, извиняется. Фрай почти улыбается.
Подходит его очередь.
– Ваше удостоверение личности, пожалуйста, – вежливо просит милая девушка в форменной блузке, со светлыми волосами, собранными в аккуратный пучок.
– Конечно, – Фрай протягивает руку к терминалу для сканирования чипа и неожиданно для себя добавляет: – Прекрасный сегодня день для полета, не так ли? И, кстати, вы великолепно выглядите.
Девушка за стойкой смотрит на симпатичного парня и расплывается в улыбке. Фрай не смущается, ему нравится это новое чувство легкой самоуверенности. Набравшись смелости, он на прощание ей подмигивает. Легко.
– Посадочный талон загружен. Выход на посадку сто семнадцать, – голос девушки чуть дрожит, она пытается вернуться к официальному тону, но улыбка не сходит с уст. – Приятного полета, гражданин Малышев.
– Спасибо, – только и говорит он, разворачиваясь к выходу. Уже на полпути к залу ожидания оборачивается и замечает, что девушка, чье имя он видел на бейдже, но не запомнил, еще какое-то время смотрит ему вслед, не в силах сдержать улыбку.
В зоне ожидания под потолком свисают массивные цилиндрические экраны, они ритмично сменяют расписание, и Фрай смотрит на них, пока не начинает рябить в глазах. Бесконечное множество магазинов: с сувенирами, алкоголем и парфюмом, уютные кафетерии. Откуда-то доносятся тихие звуки пианино, которое играет поверх объявлений, поверх шагов, поверх всего этого безликого гула. Тысячи людей идут мимо, откуда-то выходят, куда-то заходят, расходятся, сходятся. Бесконечный, как вода поток. Просторные залы, высокие потолки, стеклянные стены отражают их, блеклых, одинаковых, и только те, кто ждет своего рейса, замирают на месте, превращаясь в часть интерьера.
Пройдя вглубь, Фрай садится в кресло напротив выхода номер сто семнадцать, берет коннектор, набирает номер матери и нажимает вызов. Дисплей коннектора загорается привычной надписью:
СОЕДИНЕНИЕ ЧЕРЕЗ ТРАНСГАЛАКТИЧЕСКИЙ МАЯК СВЯЗИ – 01
Электронный голос коммутатора в динамике просит оставаться на линии и ожидать соединения, в связи с удаленностью, это может занять около пяти минут. Гудки. Один за другим. Еще не соединяют. В динамике тихо шипит, где-то далеко щелкает реле. А мысли уже проносятся: Что сказать? Лиза? Нет, о ней рано. Мама скажет, что это временно. Все, как всегда. Гудки.
В ожидании знакомого голоса матери, Фрай оглядывается по сторонам, пытаясь не думать, просто считать людей, стрелки часов, движения сотрудника службы безопасности космопорта в синей форме, который все поправляет козырек фуражки. Пальцы сжимают коннектор сильнее. Взгляд скользит по залу, цепляется за вывески, за рекламные экраны, за лица, за руки, за багаж. И вдруг... останавливается.
Этот парень. Нет. Сверток в его руке. Темно-синий, с белой полосой, с логотипом корпорации ДЕМЕТРА. Фрай узнает его сразу, еще до того, как успевает подумать. Тот самый логотип, что на бутылках с водой, которую они пьют с детства, на этикетках консервов, которые штабелями стоят в станционных магазинах, на форме техников, обслуживающих орбитальные фермы. Он видел его сотни, тысячи раз, но сейчас этот логотип на свертке, который держит в руках незнакомый сутулый парень, и внутри, под ложечкой, что-то сжимается. Невозможно, чтобы это был он. Неужели тот самый из МЕДВЕДИЦЫ? Ничем не примечательный парень лет двадцати пяти, сильно сутулясь, он вместе с другими пассажирами двигается ближе к выходу на посадку, заправляет свои вьющиеся рыжие волосы за ухо, сверток покачивается в такт шагам. Фрай закрывает глаза. Тот самый...
Не может быть. Наверняка показалось, решает Фрай, но снова поворачивает голову к этому человеку. Голос матери заставляет его вздрогнуть. Коннектор едва не выскальзывает из пальцев, он перехватывает его, прижимает к уху.
– Фрай, родной, ты уже на посадке?
– Да, мам, я здесь... Все хорошо. – Он говорит, а сам не сводит глаз с парня. Тот уже у стоек досмотра, достает коннектор, прикладывает ладонь к сканеру. – Уже в очереди. Ты не переживай.
А точно ли все хорошо? В груди теснит. Фрай поднимается с кресла, идет за ним, но держит дистанцию, говорит по коннектору, а сам следит, как парень кладет сверток на ленту транспортера, как сверток уезжает в темный зев сканера, как выезжает с другой стороны, и парень забирает его, небрежно, но крепко прижимает к боку.
– Слушай, мам, я уже иду на посадку, сейчас буду проходить досмотр, немного не рассчитал время звонка...
– Сынок, я узнала время прибытия твоего рейса. Я приеду в космопорт тебя встречать...
Пытается найти взглядом незнакомца со свертком. Почему этот сверток кажется таким важным?
– Нет, мам, не стоит, я возьму такси. – Он говорит, а сам уже в очереди к стойке, пальцы на автомате прикладывает к сканеру, и тот коротко пищит. – Я позвоню по прибытии.
Фрай отключает связь, даже не поняв, что она сказала в ответ. Он сует коннектор в карман и поворачивается туда, где только что стоял парень, но там уже никого. Фрай оглядывается по сторонам, вертит головой, встает на цыпочки, чтобы видеть дальше, но парень исчез. Прошел досмотр, слился с толпой, растворился. Уже сел в шаттл. Наверняка.
Что за дурацкий сверток? Почему он меня так притягивает? Мысль застревает под черепом, как заноза. Теперь не вытащить. Фрай осознает, что скорее всего, просто вытянул что-то странное из своих фантазий, как уже делал раньше. Но на этот раз тревога не уходит так легко.
Фрай проходит досмотр, заходит в шаттл. Осматривает салон, проходит по проходу, заглядывает в каждое кресло. Парня нет. На орбитальной станции, когда он выходит из шаттла и идет к пересадочному терминалу, он снова ищет. Стоит у табло, следит за выходящими пассажирами, проходит по залу, заглядывает в магазины, в кафе, в зоны ожидания. Парня нет. Свертка нет. Ничего. Фрай останавливается у панорамного иллюминатора, а за ним чернота и редкие, но такие яркие вспышки двигателей стартующих космолетов.
Показалось. Просто показалось.
Он заходит на борт космолета. Того самого, который за восемь часов доставит его на СОЮЗ-12. Андроид-стюард встречает его у трапа, приветствует, указывает путь в спальный отсек. Голос механический, жесты выверены. Бездумная машина. Фрай проходит мимо, сжимая ручку сумки, и на мгновение останавливается, оглядываясь. В отсек заходят другие пассажиры: кто-то с ребенком, кто-то с большим чемоданом, кто-то с коннектором у уха. Но нет ни рыжих волос, ни сутулой спины, ни свертка с логотипом ДЕМЕТРА.
Выдумываешь. Как всегда.
Фрай находит свою капсулу. Рядом, в стене, узкий шкаф с личным отсеком, он раздевается перед ним, как и все пассажиры: обувь, куртка, брюки, рубашка, в последнюю очередь трусы. В прошлый раз он провозился здесь дольше всех, стараясь проделать это незаметно, и до сих пор не привык, что на него никто не смотрит. Мужчина через проход складывает рубашку, не прерывая разговора по коннектору. Женщина у соседней капсулы, уже голая, зевая, выдергивает из раздатчика комбинезон.
В отсеке холодно, от решетки в полу тянет по ногам, и кожа тут же покрывается мурашками. Фрай только сейчас обнаруживает, что прикрыл ладонью член, но смущает его не собственная нагота, к ней он притерпелся еще в прошлый раз, а то, что холод сделал с его конечностью за эти полминуты: все сжалось и съежилось так, будто ему снова двенадцать. Он все же убирает руку, потому что держать ее там еще глупее.
Одноразовый комбинезон из рыхлого небеленого хлопка, он пахнет крахмалом и немного хлором. Синтетику в капсулу не пускают: сумчам-гель оседает в ней и спекается в корку. Фрай натягивает рукава, застегивает ворот под горло и забирается внутрь. У правого плеча, в изголовье, неглубокая ниша, подсвеченная по краю, единственное место, куда пассажиру разрешено положить что-то свое, потому что карманов у комбинезона нет. Фрай опускает туда коннектор, и подсветка гаснет.
Холодный ложемент принимает его тело, индикаторы на внутренней панели загораются зеленым. Крышка закрывается с мягким шипением, щелкнув замками. Сквозь прозрачный пластик он видит, как андроид-стюард идет по проходу, проверяя фиксаторы, как остальные пассажиры устраиваются в своих капсулах, как родитель напоследок целует дочку в лоб, прежде чем закрыть ее капсулу.
В динамике капсулы звучит голос системы, знакомящий пассажиров с инструкциями до погружения. Фрай пытается отвлечься мыслями о Лизе. Ложемент тянет тепло из спины и плеч, и от этого холода в кончиках пальцев начинается легкое покалывание, поднимается выше, по рукам, по шее. Тело тяжелеет.
Воспоминания о вчерашней ночи, отступают, становятся плоскими и чужими. Остается только одно, то чувство, которое не хочет уходить. То самое, с самого начала, с того момента, как он увидел этот сверток.
Что-то случилось. Или случится. И я ничего не могу с этим сделать.
Он закрывает глаза, и тело начинает проваливаться в темноту.
Но сознание нет.
Фрай до сих пор помнит свой первый и единственный в сознательном возрасте перелет на космолете. Тогда, год назад, он летел со станции, где прошло его детство, на Марс, чтобы поступать в академию. Путь занял почти девять часов, на час дольше, чем сейчас займет полет до СОЮЗА-12, потому что планеты в тот раз стояли дальше друг от друга. Космолеты, курсирующие внутри Солнечной системы, разгоняются почти до трети скорости света, и поле СС-двигателя гасит этот разгон так, что тело его не чувствует, зато нервная система, как Фрай отлично знает, выдержать такое поле в сознании не способна. Только криосон позволяет путешествовать между планетами и звездами. Воспоминание о том перелете, о первом шаге во взрослую жизнь, всегда вызывало у него тревогу. Да, у него однозначно есть причина для волнений. Но сейчас в воздухе витает что-то еще, какое-то интуитивное предчувствие, которое добавляет к старому страху новый, куда более гнетущий.
Электронный голос стюарда откуда-то сверху монотонно проговаривает:
Просьба пассажирам приготовиться к погружению в криосон
Сумчам-криогель проходит через испаритель и, обратившись газом, поступает в капсулу через множество распыляющих сосочков на стенках. Первого вдоха Фрай даже не замечает, он ничем не отличается от любого другого. Из легких сумчам поступает в кровь, и за два удара сердца его разносит по всему телу, до самых мелких сосудов на кончиках пальцев, о которых еще в школе говорили, что именно по ним и проверяют, взялся ли газ. Фрай медленно теряет контроль над телом. Сигналы мозга почти не доходят до конечностей, взгляд расфокусирован, а мысли, пойманные в водоворот, замедляются, но не растворяются полностью, готовые уступить место пустоте в его сознании.
И все же он с усилием приоткрывает глаза, прежде чем пелена сомкнется окончательно. И у дальнего конца ряда, через прозрачную крышку криокапсулы, видит того самого парня. Тот аккуратно укладывает сверток в багажную ячейку и раздевается. Мышцы уже ватные, но тело еще не до конца парализовано, Фрай с усилием заводит руку к плечу и вытаскивает коннектор из ниши. Едва живые пальцы с трудом активируют камеру, пытаясь поймать незнакомца в кадр. Но руки не слушаются. Камера дергается, а последние крупицы сил утекают.
Успел ли? Снял ли? – мелькает в затуманенном сознании, когда веки, отяжелевшие от газа, окончательно смыкаются. Тело к этому времени уже не его: согревшись, сумчам оседает в тканях и схватывает клетки тела изнутри, и то, что лежит в ложементе, становится цельным и неподвижным. Сердце под этим гелем продолжает биться, редко и глубоко, кровь густеет и еле ползет по венам, но ползет. Последнее, что он успевает ощутить – легкая вибрация двигателей космолета.
Не прошло и нескольких секунд, как Фрай с леденящей ясностью осознает: забвение криосна снова не пришло. Впереди ждут восемь часов анабиоза, но, как и в прошлый раз, его сознание отказывается отключаться. Вопреки обещанной неге сна, оно остается намертво запертым в парализованном теле, воспринимая мир вокруг в мутной, приглушенной форме.
Но почему это опять происходит? – навязчиво стучит в висках. Это странное состояние не отпускает. Он чувствует себя пациентом на операционном столе, который все слышит и понимает, но не может пошевелить и пальцем. Он выяснял, такое случается при наркозе. Но то, что его организм игнорирует анабиоз, кажется чем-то куда более жутким. Аномалией.
Фрай никому об этом не рассказывал. Даже матери. Боялся, что его признают дефектным – куда уж хуже клейма естественного ребенка – и вышвырнут из академии. Он давно убедил себя, что в прошлый раз был просто сбой. Разовый случай. Но теперь, в тесной темноте капсулы, старый страх вернулся, обступив его со всех сторон.
Что же будет дальше? – медленно накатывающие мысли заполняют пустоту так и не наступившего сна. Фрай остается в сознании. Один на один с тишиной, страхом и восемью часами полета.
2.
Сквозь пелену анабиоза доносится настойчивый электронный голос. Слова из динамиков над головой пока не складываются в смысл. Просто назойливый, повторяющийся шум. Ритмичный, настойчивый, от которого начинает ныть затылок. Возможно, это даже не ему, но Фрай с упорством, рожденным от беспомощности, пытается разобрать хоть что-то. Он цепляется за эти звуки, и как за ниточку, пытается вытянуть себя из этой липкой, неподвижной темноты. Наконец, процедура пробуждения медленно и с сопротивлением, словно тело не хочет возвращаться, берет свое: по ложементу проходит холод, от которого сумчам в тканях наконец отпускает, и тот же голос, уже более внятный и четкий, врезается в сознание:
НЕ РАССТЕГИВАЙТЕ ЗАЩИТНЫЕ РЕМНИ
НЕ ОТКРЫВАЙТЕ КРЫШКИ КАПСУЛ САМОСТОЯТЕЛЬНО
Значит, уже подлетаем, – проносится в его проясняющемся сознании. Он ощущает, как тепло разливается по грудной клетке, пытается пошевелить пальцами, с облегчением отмечая, что тело наконец-то начинает подчиняться.
И действительно, голос объявляет, что пассажирский космолет, сбросив ультравысокую скорость, закладывает вираж, нацеливаясь на стыковочный узел космопорта. Тот приютился на краю центральной оси станции СОЮЗ-12 – одной из многих, что веками кружат на дальней орбите гигантского и загадочного Сатурна.
Уже через несколько минут давление в капсуле падает, и Фрай чувствует, как перепад долгим чужим выдохом выдавливает сумчам из легких. Шипит сброс, и крышка капсулы поднимается. Фрай отстегивает ремни, садится, и голова наливается тяжестью. Сказались восемь часов в парализованном теле, восемь часов на грани сна и яви. Он потирает переносицу, жмурится, привыкая к свету.
Пассажиры выходят в коридор, тянутся к выходу. Фрай идет в потоке, и хоть станция еще не видна, но он уже чувствует ее по знакомой, едва ощутимой вибрации, которая передается через корпус космолета, по легкому толчку, когда стыковочные узлы смыкаются, по запаху, который вползает в открытые люки: смесь переработанного, наэлектризованного воздуха и запаха влажной, слегка прелой ткани, тот самый запах, который он помнит с детства.
Фрай вместе с остальными пассажирами выходит в зал прибытия и останавливается у панорамного окна. Сатурн заполняет собой все пространство. Кольца тянутся в обе стороны, плоские, как лезвие, с едва заметной рябью теней, подсвеченные тусклым солнечным светом с краю, и желтовато мутный Титан, в ореоле дымки, медленно проплывает по лику гигантской планеты.
Двенадцатая колониальная станция класса СОЮЗ, как говорят учебники – типичное детище своей эпохи, видна отсюда целиком: четыре пятнадцатикилометровых в диаметре тора, вмерзших в центральную ось, связаны паутиной спиц-тоннелей. Стандартная конструкция, отточенная веками. Как и десятки ее сестер по Солнечной системе, станция вращается вокруг материнской планеты, даря почти миллиону обитателей привычную марсианскую гравитацию и искусственную атмосферу. Одним словом – искусственный космический город. Родной дом Фрая.
Фрай смотрит на станцию и ощущает, как где-то под ребрами разжимается ком, который давил всю дорогу. Вон тот сегмент в крайнем торе, ближе к спице АЛЬФА, там их квартира. Мать выбрала это место когда-то, потому что только оттуда иногда можно увидеть Солнце. Как же он любил стоять у того окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотреть в темноту космоса, пока мать готовила ужин на маленькой кухне, пахло жареным луком и еще чем-то, чем пахнет только дома.
Вокруг, на темном бархате, россыпью мерцают другие спутники: Энцелад, Диона, Рея, Тефия. Фрай знает о них все: периоды вращения, траектории до и между ними, наклоны орбит, температуру поверхности. Но сейчас они просто серебряные монеты, брошенные в бесконечность. Хитросплетения зеркал растягивают солнечный свет в стандартный республиканский сол, согревая целый внутренний мир станции, но сейчас, сегменты торов обращены к тьме. Там, где он вырос, сейчас вечер. Фрай смотрит и не может оторваться.
Именно сюда когда-то перебралась Диана, желая оградить сына, да и себя от косых взглядов и предвзятого отношения в марсианской столице. Хотя Фрай и родился в столице Республики, все его детство и юность прошли здесь, на СОЮЗЕ-12. Именно здесь он, глядя на мать, решил пойти по ее стопам и подал прошение на службу в академию штурмовиков.
– Какая красота, – Фрай слышит восторженный девичий голос прямо за спиной.
Он оборачивается и видит девушку с короткой стрижкой, волосы чуть взлохмачены, будто она только что сняла шапку, и в ней нет ни капли мальчишества, только спокойная уверенность, которая сразу выделяет ее из толпы. Рот у нее чуть приоткрыт, и на лице тот самый восторг, который Фрай помнит по себе, когда он впервые вышел на смотровую галерею Музея Истории Человечества в Нью-Сеуле и увидел всю грандиозность великого города.
– Да, впечатляет, – соглашается он, и неожиданная улыбка сама срывается с губ, смывая часть напряженности полета.
– Все никак не решусь покинуть космопорт, – незнакомка с легкой усмешкой над собой кивает на окно. – Каждый раз, как вижу это, чувствую себя словно в кино.
Фрай отмечает, что она стоит в простом сером комбинезоне, подчеркивающем не столько ее стройность, сколько юность. За спиной розовый рюкзак, такие носит молодежь в столице, и морские свинки Топпер и Путта, популярные мультяшные герои, то подмигивают, то машут Фраю с голографического значка на одной из лямок. С плеча свисает небольшая дорожная сумка. Веки подведены вызывающе ярко, во все цвета радуги, а сама она не отрывается от уплывающей окольцованной планеты и даже слегка приоткрыла рот, завороженная масштабом зрелища. Фрай улыбается, ее немой восторг наполняет пространство вокруг.
– Впервые на орбите Сатурна? – спрашивает он, стараясь казаться невозмутимым, хотя непосредственность незнакомки его подкупает.
– Впервые за пределами Марса, если быть точной, – девушка поправляет выбившуюся розовую прядь, прячет ее за ухо, с другой стороны ее волосы синие. Дерзко, замечает Фрай. Подростки любят эксперименты. На ее лице искренний, незащищенный восторг.
Эта ситуация кажется Фраю причудливо нереальной.
– Никогда раньше не путешествовала дальше центрального купола, – добавляет она и смеется, виновато хмурясь.
Фрай поднимает бровь, снова смотрит на незнакомку, смущенный ее откровенностью.
– Если уж совсем честно, то большую часть жизни я провела на отцовской ферме, – быстро говорит она и тут же умолкает. Потом добавляет: – Отец помешан на своей ферме, – ее голос дрожит на грани смеха и сожаления. – Она в двухстах километрах от большого купола Нокс-Мириам. Такие космические пейзажи могли мне только сниться.
Фрай кивает, чувствуя, как ее слова подчеркивают контраст между тем миром, в котором он вырос, и ее жизнью, связанной с простотой и изоляцией.
– Далековато тебя занесло, в первый-то раз, – замечает он, глядя на нее. – Меня зовут Фрай, я вырос здесь, но учусь на Марсе. Прилетел к матери на каникулы. Как прошел первый в твоей жизни сумчам-сон?
– Ах, это, – девушка тычет указательным пальцем в висок. – Голова немного побаливает, но, кажется, я в порядке, спасибо. Как здорово, должно быть, наблюдать за такой красотой каждый день, – ее глаза на мгновение вспыхивают, отражая свет СС-двигателя космолета, только что стартовавшего от станции. – Мне всегда казалось это невозможным, жить так далеко от... Меня, кстати, зовут Саманта, – она протягивает Фраю руку. – Саманта Штарт, можно просто Сэм.
– Очень приятно, Сэм. Как долго планируешь пробыть на СОЮЗ-12?
От нее пахнет свежестью и дешевым шампунем, но ее одежда не выглядит простой или дешевой. Фрай оглядывается. Зал постепенно пустеет, пассажиры уходят по своим делам, и платформа снова наполняется тишиной, которую нарушают только приглушенные, привычные звуки станции: гул вентиляции, далекое шипение стыковочных узлов, объявления, в которых Фрай уже не разбирает слов, потому что они вросли в фон.
Он вздыхает с сожалением, понимая, что, отвлекшись на Сэм, прозевал своего незнакомца с загадочным свертком. Фрай суматошно роется в карманах брюк, находит коннектор и быстро проверяет камеру. На экране размытое, дерганое изображение, но фигуру и лицо узнать можно: слегка сутулый, рыжий, в руке держит темно-синий сверток с белой полосой.
– Да! – восклицает он с неожиданной для себя радостью.
Оказывается, Фраю удалось сфотографировать незнакомца через прозрачную крышку криокапсулы, но сам до сих пор не понимает, зачем это сделал.
Сэм с любопытством смотрит на него.
– Не обращай внимания, – говорит он, убирая коннектор назад в карман. – Только что выиграл в лотерею. Так на долго ты в наши края? – возвращается он к разговору, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
– Пока точно не знаю, – Сэм пожимает плечами. – Я как бы это сказать... просто уехала наобум.
– Даже так? Похоже, ты сбежала, – замечает Фрай, скользя взглядом по ее сумке и рюкзаку со смешными мультяшными свинками.
– Вообще-то, так и есть. – Она замолкает, осознав, что сказала лишнее. Потом, помедлив, добавляет: – Мне надоела ферма. И все, что с ней связано.
Фрай не спрашивает, что именно. Он мягко улыбается.
– Ничего страшного, все нормально.
На мгновение между ними повисает молчание. Фрай смотрит на Титан, который уже почти скрылся за краем окна. Восемь часов в парализованном теле, восемь часов в темноте. Все это кажется сейчас далеким и нереальным. Он трет виски. В голове все еще звучит гул, но внутри, где-то глубоко, есть странное спокойствие. Я выдержал. Снова.
В этот момент в тишину снова врывается знакомая мелодия вызова.
Фрай извиняется. Он достает коннектор, смотрит на экран и улыбается.
– Да, мам.
Диана стоит у окна, ее взгляд скользит по центральной улице. Внизу, прямо под окном, парадный вход многоэтажного здания. Подсветка вывесок дрожит в зеркальных лужах, оставленных уборочными дроидами. Она крепче сжимает коннектор в руке и набирает номер сына. Подносит коннектор к уху. К ее удивлению, он отвечает почти мгновенно.
Сначала она слышит короткое Извини, явно обращенное не к ней, а затем привычное Да, мам.
– Что значит да, мам? Ты где? Сказал не встречать тебя, а сам пропал. – Она слышит, как он пытается что-то вставить, но уже не может остановиться: – Я знаю, что рейс уже час как прибыл! – Затем добавляет саркастически: – Неужели АДСР2 не может назначить маршрут для твоего такси? А как же экспресс? Они ходят каждые пятнадцать минут! Если надо, я приеду и заберу тебя. И с кем это ты там? Может, привез свою девушку?
Диана говорит быстро, без остановок, словно заранее заготовила весь этот текст. Наконец замолкает, ожидая ответа. В динамике коннектора слышится шум голосов, чей-то смех, потом Фрай, торопливый, сбивчивый:
– Мам, ты все не так поняла, – его голос бурчит из динамика. – Я еще в порту... Стой, какую девушку? О чем ты? А... это...
Диана по-прежнему стоит у окна. В комнату проникает холодный свет далеких рекламных экранов, играющий на ее лице, и внезапно ее возраст ощущается острее. Ей скоро сорок пять. Окно, отражающее усталое лицо, делает ее образ еще более одиноким. Она смотрит на себя и думает: сорок пять. Сорок пять, а чувствую на все сто. За стеклом, далеко внизу, по центральной улице тянутся редкие пешеходы, над ними горят вывески магазинов, а еще выше мерцает энергетический купол кольца, его опоры уходят в темноту, теряются в черной глубине. Центральная ось станции, диаметром в пять километров, окружена множеством отсеков, лабиринтами коридоров и ангаров, в которых люди, техника и грузы перемещаются с почти автоматической точностью, от которой у Дианы иногда сводит скулы. Огромные солнечные батареи, раскинувшиеся на фоне звездного неба, обеспечивают станцию энергией, собирая свет далекого солнца. Иногда ей кажется, будто она живет внутри часового механизма, заведенного неведомой рукой. Это ее крепость. Ее клетка.
Фрай продолжает что-то говорить в свой коннектор, но она не разбирает слов, вспоминает, как прилетела сюда, на СОЮЗ-12, через год после возвращения на Марс и родов. Сдала экзамены, стала капитаном штурмовиков. Работа, единственное, что держало ее на плаву все это время, единственное, что она умела. Сколько раз она пробовала построить что-то другое и каждый раз возвращалась к одному и тому же. К форме. К оружию. К приказам. К одиночеству.
Она так и осталась матерью-одиночкой. Понимает, что скорее по собственной воле и решимости, нежели из-за отсутствия возможности и вариантов. Все попытки найти кого-то, кто мог бы заменить мужа и стать отцом для Фрая, закончились ничем. Все это время она посвящает сыну и службе в подразделении штурмового отряда.
Фрай вырос, все эти годы слушая ее рассказы о подвигах родителей. Диана смотрит на его фотографию на тумбочке, академия, первый год, он еще не знает, что его ждет. Впитавший ее силу и упорство, он однажды заявил, что хочет следовать ее примеру и поступить в академию штурмовиков. Неожиданностью это для нее не было, но и радости не принесло, ведь Диана хотела другой жизни для сына, более безопасной и стабильной, чем та, которую выбрала сама.
Диана закатывает глаза, но губы сами тянутся в улыбку.
– Так, сгребай свои вещи, девушку, и кого ты там еще с собой притащил, и дуй домой. Слышишь? Ты же не хочешь, чтобы я сама за тобой приехала? – Она делает паузу, добавляет тише: –Я серьезно. Очень соскучилась. Ушла с работы пораньше и приготовила ужин. Жду тебя.
– И мою любимую рыбу запекла? – в голосе Фрая проскальзывает то самое озорство, которое она помнит с его детства.
– Ну конечно, запекла. Как я могла оставить тебя без рыбы?
– Хорошо, мам, мы выезжаем, – Трубка отключается. Диана продолжает смотреть в окно.
Внутренние энергетические купола, парящие за темными контурами зданий, несомненно, защищают жизнь обитателей станции от жестокого вакуума космоса. Но здесь нет ни настоящего дня, ни ночи, лишь искусственный свет, подражающий смене суточных циклов, неспособный до конца обмануть человеческое тело. Всюду на станции слышен приглушенный гул – это звуки работы систем жизнеобеспечения, вентиляции, переработки воды и воздуха. Эти звуки, всегда присутствующие и которые не заглушить, со временем становятся фоном жизни на станции – напоминание, что ты всегда внутри гигантского механического организма, чье сердце бьется где-то в глубине.
Станция живет по строгим правилам, где каждая секунда расписана. Даже люди на СОЮЗ-12 движутся по своим маршрутам, по нитям сложной сети, созданной для поддержания порядка и выживания. Диана замечает яркие вспышки света СС-Двигателей. Это на станцию прибывают и убывают космолеты и грузовые корабли, доставляя людей, товары и технику с ближайших планет и спутников. Да. Это огромный, самодостаточный город, не уступающий любой планетарной колонии, где жизнь никогда не останавливается, и который никогда не спит. И не дает уснуть по-настоящему другим.
Диана привыкла к этим условиям, к обязательным протоколам, к тяжелому воздуху станции. Но иногда она чувствует себя заключенной, пойманной в этот металлический лабиринт, откуда нет выхода. Точно так же, как и много лет назад, чувствовала давление стен родного бункера на Деметре. Тем не менее, теперь СОЮЗ-12 – ее дом, ее крепость, где она снова и снова пытается построить жизнь для себя и Фрая.
Еще несколько секунд Диана смотрит в окно. Внизу, улицы кажутся далекими и пустыми, как ее мысли. Она улыбается своему отражению, тихо вздыхает и откладывает коннектор на журнальный столик. Затем отправляется на кухню, чтобы закончить сервировку.
– Мы? Выезжаем? Забыла уточнить, сколько их там, – шепчет она себе, задумчиво стуча пальцами по краю стола. – Может, все-таки привез девушку... или просто друзей?
Фрай втискивает коннектор в узкий карман брюк. На большом рекламном билборде, в конце зала над стойкой вспышками мелькают детские лица. Сменяют друг друга с той самой навязчивой и однообразной настойчивостью, которая не дает просто пройти мимо. Девочка со смешными косичками. Мальчик с оттопыренными ушами. Еще один. Он кажется совсем маленьким, щурится, будто его сфотографировали против воли. У другого, что постарше, приметное родимое пятно на шее. Десятки маленьких жизней, скрытых за надписью:
ВНИМАНИЕ! РОЗЫСК!
Фрай смотрит на предупреждение внизу, читает:
ЕСЛИ ВЫ УВИДИТЕ КОГО-НИБУДЬ ИЗ ЭТИХ ДЕТЕЙ, НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО СООБЩИТЕ В БЛИЖАЙШИЙ ОФИС ШТУРМОВОГО ОТРЯДА
Он хочет отвернуться, но не может. Девочка с темными волосами и серьезным взглядом смотрит прямо на него, и внутри, в груди, что-то застывает. Пальцы впиваются в ткань куртки. Он поворачивается к Сэм, но краем глаза все еще видит, как на экране сменяются детские лица.
– Слушай, Сэм, а у тебя есть где остановиться? – спрашивает Фрай. Голос выходит хрипловатым, он откашливается, прочищая горло. – Или, может, тебя кто-то ждет?
Сэм молчит, потом пожимает плечами, опускает глаза.
– Эмм... – Ее слова доносятся сквозь гул в голове: – Не совсем... я думала, по прилете сниму какой-нибудь номер в мотеле, на первое время, пока не найду работу и подходящее жилье...
Фрай понимающе кивает, ее робость кажется ему чем-то знакомым. Она сжимает лямку рюкзака так, что пальцы белеют на розовом пластике застежек, и у него по коже бегут мурашки. Фрай вспоминает, как сам однажды прибыл в Нью-Сеул, ощущая себя чужаком в этом огромном городе среди холодных стеклобетонных улиц и голографической рекламы, которая никогда не спит. Вокруг чужие люди, голоса, объявления, а он не знал, куда идти. Только сумка в руке и голос матери в наушниках.
– Мама как раз приготовила ужин и ждет меня... – говорит Фрай. – С друзьями. – Усмехается, поправляет челку, которая падает ему на лоб, и подхватывает свою дорожную сумку с глянцевого пола. – Которых я, конечно же, не привез. Да и нет у меня таких друзей, чтобы...
Голос из динамиков перебивает, объявляя прибытие очередного рейса. Он замолкает, отводит взгляд, снова поправляет сумку на плече.
– В общем, если ты не против, можешь поехать к нам. Поужинать. Переночевать. А завтра утром... я помогу найти тебе хорошее место.
Сэм поднимает голову, быстро смотрит ему в глаза, снова опускает. Фрай видит, как у нее перестают подрагивать пальцы на лямке.
– Мне так не хочется стеснять вас с мамой своим присутствием... – говорит Сэм, не поднимая глаз.
– Да брось ты, какое стеснение! – Фрай уже протягивает руку к ее сумке. Она секунду держит, потом отпускает. Кажется, его новая уверенность действует на девушку лучше любых слов. Фрай перекидывает сумку через плечо, рядом со своей.
– Ну, веди.
Сэм снова улыбается. По-настоящему. Фрай направляется к выходу, и она, не отставая, идет рядом, разглядывает бездушные металлопластиковые конструкции, которые только и умеют, что сиять искусственным светом, устаревшие инсталляции, свисающие с потолка, автоматические стойки такси, у которых никого нет. Саманту можно понять, все это она видит впервые. А для него это давно стало скучной, провинциальной обыденностью.
Они проходят прямо под билбордом. Там реклама колбасы местного производителя КРАСНЫЙ БЫК, сменяется роликом с питьевой водой ДЕМЕТРА. Фрай смотрит на логотип, внутри что-то екает, и он ускоряет шаг.
Впереди, под яркими огнями, ждут такси.
Воздушный поток, вырываясь из туннеля шоссе, настигает человека в капюшоне, который стоит у внешней стены космопорта станции, в тени массивной опоры. Человек смотрит на выход из терминала. Автоматические двери разъезжаются, выпуская пассажиров, свет из проема выхватывает их лица, багаж, руки. Он не двигается, только голова медленно поворачивается вслед каждому, кто проходит мимо. Пальцы левой руки сжимают край свертка, прижатого к груди, правая безжизненно висит вдоль тела. Капюшон натянут низко, лицо в тени, только подбородок и уголок рта подсвечены голографической рекламой с соседнего билборда.
Из дверей выходят двое. Молодой человек с черными волосами, в куртке и с сумкой перекинутой через плечо. Следом она. Девушка с короткой стрижкой, розовый рюкзак за спиной. Они останавливаются, оглядываются. Человек в капюшоне отворачивается, делает шаг к стене, прикрывая лицо рукой, поправляет капюшон. Он ждет, пока они пройдут мимо, и только тогда поворачивается, провожая их взглядом.
Пара направляется к стоянке такси. Человек в капюшоне ждет, пока они пройдут половину расстояния, потом отклеивается от стены. Ровным шагом, без спешки, направляется за ними. Сверток прижат рукой к груди. Свет фонарей ложится на плечи, на спину, на руки, которые не делают лишних движений.
У края стоянки молодой человек и девушка останавливаются у такси. Человек в капюшоне замедляет шаг, останавливается у опоры освещения, лицом к стене, будто проверяет коннектор, но пальцы не касаются экрана. Он стоит неподвижно, пока дверца такси не захлопывается и машина не отъезжает.
Тогда он поднимает голову, смотрит какое-то время вслед. Потом разворачивается к следующему свободному такси, которое только что подлетело к краю стоянки. Идет к нему, не оглядываясь. Корпус чуть согнут, сверток по-прежнему прижат локтем к ребрам, капюшон все так же скрывает лицо.
Дверца отъезжает с мягким шипением. Он скользит внутрь, садится прямо, сверток кладет на колени, руки поверх. Взгляд вперед, на затылок водителя.
– Следуй за той машиной, – говорит ровным, без интонации голосом.
Водитель оборачивается, секунду молчит, потом кивает и касается панели АДСР. Экран вспыхивает желтым светом. Водитель вводит запрос, и система почти моментально выдает маршрутный лист. Такси трогается.
Человек в капюшоне смотрит в боковое стекло аэромобиля. Здание терминала со стеклянными стенами, в которых отражаются огни рекламных экранов, быстро удаляется. Такси покидает стоянку, обгоняя длинные ряды машин и въезжает в туннель. Уже через пару минут выныривает и выруливает на центральную магистраль, где открывается вид на внутреннее пространство станции: сверху, далеко над головами, смыкаются сегменты огромного тора, его поверхность усеяна огнями окон жилых секторов, световые полосы вдоль стыков, мерцающие огни навигационных маяков. Дорога уходит вперед, в туннель из зданий, стоящих по обе стороны. Склады, магазины, жилые блоки, их фасады подсвечены снизу и сверху, создавая длинные, уходящие вдаль коридоры искусственного света. Впереди, в этом же потоке, несется такси, которое он выбрал ориентиром.
Он не двигается. Только когда зеленое такси сворачивает в боковой проезд между двумя жилыми блоками, его тело чуть подается вперед. Водитель что-то говорит, но он не отвечает, смотрит, как зеленая точка исчезает за углом.
Такси набирает скорость, и в стекле, поверх огней и темных провалов между зданиями, проплывает его отражение. Лица не разобрать, капюшон все еще натянут, тень падает на глаза, виден только подбородок и губы, сжатые в нитку.
– Ты не запросил мои полномочия.
– Что, простите? – Тед поворачивается к нему, брови приподнимаются, и недоумения он даже не пытается скрыть.
– Я просто заметил, что ты даже не спрашиваешь удостоверение, и задаюсь вопросом: как ты можешь быть уверен в том, что я тот, за кого себя выдаю? – не спеша произносит Виктор, но интонация жестче, чем он планировал.
Тед отворачивается к приборной панели, что-то поправляет на ней, потом снова оборачивается к Виктору. В его лице нет той настороженности, которую ждешь от человека, проверяющего чужака. Скорее похоже на усталость.
– Мне, собственно... по правде, мне до этого дела нет, – Тед говорит с паузами, будто Синтак не его родной язык и ему приходится выуживать каждое слово из глубин памяти. – Меня отправили проверить приземлившуюся капсулу, совсем без надежды, что там будет кто-либо живой... А там вы. Ну, назвались вы консулом... ну, допустим, зовут вас Виктор... Комендант разберется на месте. То есть... я думаю, вам нет смысла обманывать...
Виктор долго смотрит на него, ощущая только сухость во рту и тяжесть где-то в груди. Двести лет эти люди ждали вестей из Республики, и теперь, когда кто-то наконец прилетел, встречающий даже не проверяет документы. Он хочет спросить: «Ты вообще понимаешь, что происходит?» Но вслух говорит только:
– Да, ты, наверное, прав.
Он осматривает кабину автомобиля. Рычаг переключения передач старого образца, с резиновым набалдашником, который давно потерял форму. На панели приборов, только механические циферблаты, пожелтевшие от времени, стрелки застыли на нуле. Обивка кресел исхудала, в нескольких местах порвалась, из-под нее выглядывает серый, слежавшийся наполнитель. В щели между сиденьем и дверью скопилась пыль, смешанная с мелкими крошками. Виктор проводит пальцем по пластиковой панели, на коже остается серый след. Эту машину явно собирали еще до того, как он надел консульский китель.
– Зато она еще на ходу, – Тед произносит это с легкой усмешкой, и Виктор ловит себя на мысли, что парень, кажется, читает его мысли. Он усмехается краешком губ, но ничего не говорит.
Тед проводит рукой по панели, задерживается на кнопке зажигания, будто видит этот пикап впервые. Нажимает. Двигатель оживает с хриплым, надрывным гулом. Спидометр едва заметно дрожит, когда двигатель набирает обороты и машина резким толчком выруливает на дорогу.
Снаружи, вдоль обочины, тянутся поля. Растения с толстыми, сочными стеблями и листьями, которые скручиваются в плотные кочаны, поднимаются выше человеческого роста. Виктор смотрит на них, и вопрос вылетает раньше, чем он успевает его обдумать:
– А эти растения... они и должны быть здесь?
Тед поворачивает голову, смотрит на него, потом снова на дорогу.
– Думаю, да... – Пауза. – Да. Сейчас же лето, самая пора для выращивания растений.
– То есть они были здесь всегда?
Тед молчит. Только поправляет свои волосы, спадающие на лоб, переводит взгляд в зеркало заднего вида, слегка сбавляет скорость. Губы у него сжаты, и Виктор замечает, как напрягаются пальцы на руле.
Взгляд снова и снова непроизвольно возвращается к новому знакомому, к его профилю, к тому, как свет от приборов ложится на скулы, и Виктор все пытается вспомнить, где раньше видел это лицо. Но память молчит, только пульсирует где-то в затылке, не давая ответа.
Тишина в кабине становится плотной, тяжелой, и Виктору кажется, что воздух между ними сгущается, превращается во что-то вязкое и осязаемое. Он не знает, что это, усталость, последствия анабиоза или еще что-то. Консул только сидит и смотрит в окно, на поля, которые тянутся до самого горизонта, и пытается понять, откуда в нем это странное, настойчивое чувство, будто все это уже было. И он знает, что будет дальше. Только, почему-то, не помнит.
– Ну и чего ты там встал? Так и не обнимешь любимую мамочку?
С детской улыбкой на лице Фрай смотрит на мать. Диана стоит в дверях, уткнув руки в бока, брови сдвинуты, но в уголках губ прячется та самая, ее фирменная улыбка, которую она не может сдерживать, глядя на сына. Темно-бордовый флисовый костюм, в котором она ходит дома уже третий год, топорщится на плечах, будто ей тесно в собственной одежде. Фрай ставит сумки на пол, разводит руки, и когда она шагает к нему, чувствует, как ее пальцы впиваются в спину, прижимают, не отпускают. Голова матери утыкается ему в грудь, и он слышит, как часто и глубоко та дышит, будто боится, что он исчезнет, если разжать руки.
– Привет, мама, – протягивает он нежно.
– Мой маленький сынок, как же я по тебе соскучилась, – Какое-то время кажется, что она не собирается его отпускать. Но затем отстраняется, но не отпускает. Ладони ложатся на его щеки, и он чувствует, какие они горячие, чуть шершавые от спортивных снарядов. Она смотрит на него снизу вверх, и в ее глазах блестят огоньки освещения с лестничной клетки, отраженные, но кажется, что светится она сама. – Как же ты возмужал за этот год! Вы только посмотрите на моего Фрая, настоящего мужчину.
– Да ладно тебе, мам...
Щеки наливаются жаром, и он знает, что сейчас пунцово-красный, как помидор, потому что рядом стоит Сэм и все это видит. Он хочет добавить что-то вроде ну прекращай, но не успевает, потому что она поворачивается к девушке, и голос у нее становится сладким, почти приторным:
– Прошу прощения, юная леди, – Диана округляет глаза. – Но разве тебе самой не хочется тискать этого плюшевого медвежонка без передышки? – Она щипает его в бок, и он дергается, потому что это то самое место, где она всегда щипала, когда он был маленьким, и пальцы у нее все такие же цепкие. Сэм смотрит на них, и Фрай чувствует, как его уши горят.
– Мам, познакомься, это Сэм, она... в общем, она... не моя девушка. Мы познакомились всего полчаса назад в космопорте, – быстро говорит Фрай. – Просто ей сегодня некуда идти, и я сказал, что ты будешь не против...
– Ой, извини, я... ну ничего, пусть все видят, как сильно я тебя люблю, – она выдавливает виноватую улыбку и расширяет глаза. – Так чего встали у порога? Быстро заходите внутрь.
Фрай хватает дорожные сумки и несет их в гостиную. Диана, махнув девушке рукой, спешит на кухню, откуда продолжает доноситься ее голос, она что-то двигает, звенит посудой.
– Хорошо, что он тебя привел... – кричит она из кухни. – Давай там не стесняйся, устраивайтесь поудобнее... Я тут наготовила на целый отряд, так что...
– Извини за нее, – Фрай ставит сумки у стены, поворачивается к Сэм. Он машет рукой в сторону дивана. – Просто она очень сильно меня любит.
– Что ты, все нормально. – Сэм присаживается на край дивана, и ее пальцы пробегают по обивке, будто проверяют, можно ли здесь сидеть. – Если бы моя мать... то есть мачеха так меня любила, я бы хотела, чтобы все об этом узнали, – Она улыбается, но улыбка получается виноватой. Фрай смотрит на нее, и в груди становится немного тесно.
Диана все еще что-то выкрикивает из кухни, затем приглашает их к столу, и они заходят на кухню. Здесь пахнет рыбой, травами, свежим хлебом, и этот запах из детства. На столе выпечка, румяные булочки, в сахарной пудре, и он знает, что мать не любит возиться с тестом, значит, покупала в пекарне у станции метротранспортера, специально, к его приезду.
Диана весь вечер говорит и говорит. Спрашивает об учебе, о новых друзьях, о столице, и он отвечает, а сам краем глаза смотрит на Сэм. Сидит она на самом краю стула, готовая в любой момент исчезнуть, плечи сведены, будто хочет стать меньше, незаметнее, салфетка на коленях скомкана, пальцы то сжимают ее, то разжимают и снова сжимают. Саманта кивает, когда мать поворачивается к ней, но слов не вставляет, и кивки эти короткие, быстрые.
Фрай отвечает на очередной вопрос, а в голове пульсирует лишь: Сэм не скучно, ей неуютно. Она здесь чужая, на обочине их семейной близости, которая, кажется, лишь подчеркивает ее одиночество. Он пытается втянуть ее в разговор, сказать что-то, что заставит ее улыбнуться по-настоящему, но мать снова перебивает, снова спрашивает, снова смотрит только на него, и ее голос заполняет всю кухню, не оставляя места для кого-то еще.
Сэм сидит с прямой спиной, и кажется, что ее не касается этот запах, этот уют, это тепло. Она будто в своей, холодной, комнате, которую он не может согреть, сколько ни старается.
У него сжимается сердце. Он привел ее сюда, чтобы помочь, а вместо этого устроил показательные семейные объятия, поток материнских вопросов, от которого ей нет места. Каждое слово Дианы, каждое ее сыночек, каждая шутка про медвежонка теперь отдаются в нем глухим, стыдливым толчком.
Фрай смотрит на скомканную салфетку в руках Сэм и понимает, что ту смущает не их гостеприимство, не то, что ее привели в чужой дом. Ее смущает их близость, та, в которой для нее нет места. А главное, что его раздражает, что он не знает, как это исправить.
Пока мать помогает Саманте устроиться в его комнате, Фрай стелет себе постель на диване в их маленькой гостиной. А когда он выходит из душа, слышит, что Диана еще возится на кухне с посудой. Вскоре звуки затихают, и Фрай, отложив коннектор, встает с дивана, неспеша заходит на кухню и останавливается в дверях. Под потолком горят только желтые ночные софиты, свет их мягкий, лежит на столешнице, на тарелках в сушке и на плечах матери. Диана сидит за столом, уткнувшись в рабочий планшет, и пальцы ее неспешно скользят по экрану, рассеянно, без остановки листают страницы. На плите стоят остывшие кастрюли, а в воздухе еще держится запах чеснока и трав, въевшийся в стены, в ткань штор, в его одежду. Он садится напротив, и свет лампы падает ей на лицо, когда она поднимает голову.
– Ты в порядке? – спрашивает Фрай.
Она улыбается, глядя прямо в его глаза и на секунду ему кажется, что все нормально. Но что-то там, за этой улыбкой, такое знакомое, и в то же время чужое, не дает ему поверить тому, что он видит.
– Конечно, родной.
Только вот в глазах матери Фрай видит тот же холодный ужас, что застыл в глазах пропавших детей из сообщений о поиске.
Странно. Он, конечно, не мог увидеть такого на лицах тех детей. На билбордах дети улыбались или даже смотрели серьезно. Обычные детские лица. Никакого ужаса. Просто неестественно яркие, почти ядовитые краски школьных фотокарточек, врезавшиеся в безликие стены зала прибытия. И все же именно это отсутствие следов паники в их знакомых, бытовых портретах и таило в себе самый настоящий ужас. И сейчас он читает это самое страшное в глазах своей матери: знание о беде, которая приходит так внезапно, что на лице не успевает отразиться ничего, кроме обычной, повседневной маски. Под которой... пустота.
– Я тебя давно такой не видел, мам. Что-нибудь случилось на службе?
Диана вздыхает, уголки ее губ на мгновение дрожат в подобии улыбки.
– Ты как всегда очень проницательный, мой маленький Фрай. Разве кто-то может знать меня лучше тебя?
– Значит, я прав. Это как-то связано с пропавшими детьми?
Диана замирает, глаза расширяются, и Фрай видит, как на секунду она задерживает дыхание.
– Ты уже в курсе этого? Откуда?.. – Мать замолкает, плечи опускаются, и она вся сжимается. – Неужели даже на Марсе об этом говорят...
Диана закрывает лицо ладонями, и он видит, как дрожат ее пальцы.
– Я видел плакаты. – быстро говорит Фрай. Он старается, чтобы голос звучал спокойно. – На всех билбордах в городе мелькают лица этих детей. Я сразу понял, что что-то серьезное происходит.
– Что-то серьезное, Фрай? – Она убирает руки от лица, и голос у нее дрожит, срывается. – Двенадцать детишек, понимаешь? Семь мальчиков и пять девочек. Всего за три месяца. Они словно сквозь землю провалились. – Диана нервно смеется. – Землю... Слышишь? На станции... – она бессильно машет рукой, не в силах закончить ни каламбур, ни свою мысль.
– Но ведь на станции не так много места...
– В том-то и дело! – ее голос срывается на высокой ноте. Она ударяет ладонью по столу, и чашки позвякивая подпрыгивают. – Мы обыскали каждый уголок этой чертовой станции, везде эти ролики и листовки. И... ничего. Ни единой зацепки.
Диана смотрит на него, и Фрай вдруг понимает, что она видит не сына. Она смотрит так, как смотрят на последнего солдата в резерве, когда больше некого отправить в бой.
– Ужасно. – Он прочищает горло. – Может, все-таки запросить поддержку из Центра?
Фрай делает ударение на последнем слове, как бы проверяя свою догадку о том, что местное руководство не торопится обращаться за помощью к РККП. Она сжимает губы, и в голосе появляется жесткость, которую он знает по ее рассказам о службе.
– Штаб-квартира и Центральное Управление РККП не любит подобные истории, – сжимая губы, поправляет она. Ты уже взрослый, думаю, должен понимать... Для начала они пришлют дотошного консула. Инспекция станет все проверять, копаться в документах, вынюхивать и лезть во все дела станции. Они обязательно найдут виноватых на местах, а потом... Так ничего и не решив, вернутся в столицу.
– Так, – Фрай обходит стол, обнимает ее за плечи, чувствует, какие они острые под тканью кофты, и смотрит в экран планшета. Там фотографии. Те самые, что он видел в космопорте. – Давай-ка подумаем. – Он старается, чтобы голос звучал деловито, как у нее, когда она разбирает служебные дела. – Может, что-то объединяет всех этих детей? Район, школа, родственники?
– Абсолютно ничего. Разный возраст, пол, место жительства...
– Место рождения? – неуверенно добавляет Фрай, ловя себя на мысли о своем статусе естественного. Он чувствует, как внутри все сжимается. – Или... способ рождения? Может, родильный дом... я не знаю... или...
– Что ты имеешь в виду? – Диана поворачивается к нему, и палец, скользивший по экрану планшета, замирает.
– Погоди-ка... – резко говорит она, перебивая саму себя, и замолкает, задумавшись.
Она забирает планшет, открывает дела одно за другим, листает, и он видит, как ее палец останавливается на одной строке, потом на другой, потом на третьей.
– Что там?
На экране снова мелькают фотографии детей, виденных им ранее. Досье не объемные, ведь многие из них только успели пойти в школу, а из данных о пропаже известно только одно: они пропали. Ни свидетелей, ни следов, ничего.
– Подожди, нужно проверить всех, – говорит Диана, и он понимает: ее интересует только одна строка в каждом из досье.
В строке: способ зачатия в каждом из открытых дел написано:
ДОД/ИСКУССТВЕННОЕ ОПЛОДОТВОРЕНИЕ
А напротив строки ГЕННАЯ МОДИФИКАЦИЯ стоит соответствующая галочка.
– Почему я раньше об этом не подумала? – Она смотрит на него, и в голосе появляется удивление, почти восторг. – Эти дети, они все... идеальные. Фрай, я всегда знала, что ты гений, такой же умный, как твой отец...
Она обрывает фразу, закрывает глаза на секунду, потом снова открывает, и лицо у нее становится деловитым, собранным.
– Возможно, это и есть зацепка.
Она снова утыкается в планшет, листает, что-то бормочет под нос, и Фрай понимает: она уже не здесь, она уже в работе.
Он наклоняется, целует ее в щеку. Ее кожа горячая. Обнимает ее крепко, чувствует, как мать на мгновение прижимается к нему, и выходит в гостиную.
Фрай ложится на диван, достает коннектор. Загружает фотографии, которые Лиза делала в последнюю ночь на Марсе. Она смеется, и он видит свое отражение в ее глазах, и свет от фонарей падает на ее волосы, и он помнит, как пахнет ночной город, и как она прижималась к нему, когда они стояли у перил.
Он смотрит на эти улыбки, но видит другие лица. Детские лица с билбордов. Яркие, неестественно яркие, как на школьных фото. И он думает о том, что у тех детей не было страха на лицах, и именно это было страшно.
Фрай листает фотографии, пытаясь прогнать тяжесть, но она не уходит. Усталость наваливается медленно, вязко, и он чувствует, как пальцы слабеют, коннектор выскальзывает, падает на грудь, и он уже не может его удержать. Свет на экране гаснет, и он засыпает.
Станция переключается на ночной режим. За окном гаснут верхние ярусы освещения, и только аварийные огни продолжают тянуть свои тонкие красные нити вдоль стыковочных узлов. В гостиничном номере свет тоже моргает. На долю секунды. Ровно настолько, чтобы панель под потолком успела вздрогнуть, сменить тон и выйти на ровное, блеклое свечение. За стеклом, где-то далеко внизу, слышен низкий, едва различимый гул. Это дыхание старой станции. Оборудование перекачивает воздух, гоняет воду по трубам, переваривает отходы тысяч людей, которые сейчас расходятся по своим квартирам, затягивают шторы и гасят свет.
Воздух в гостиничном номере теплый и неподвижный. Пахнет отработкой устаревшей системы вентиляции, сыростью и пылью, въевшейся в стены за много лет. И еще чем-то неуловимым, тем, что остается от долгого присутствия человека. Где-то за стеной тихо шипит радиатор, и этот шипящий звук кажется единственным живым в этой комнате.
Артем поднимает голову. Прищуривается не от мерцания света, а от тишины, которая вдруг сгущается внутри. Не в комнате. Внутри. Тот самый привычный рой, который не стихает годами. Гул тысяч голосов и образов в сознании, переговаривающихся, думающих, ощущающих что-то одновременно с ним. Этот рой замирает. Сначала становится тише, потом сходит на нет, и на его месте остается только ровная, настороженная пустота, будто все эти тысячи замерли, задержали дыхание и ждут. Даже вентиляция за стеной, кажется, притихает, подстраиваясь под этот момент. И в этой тишине каждый звук становится тяжелым: скрип половицы под ногой, шорох одежды, тихое чш-ш-ш радиатора, который продолжает свою монотонную работу, не обращая внимания на людей.
Человек в темно-синем костюме с эмблемой корпорации ДЕМЕТРА на лацкане стоит у противоположной стены, возле узкого окна, за которым проплывают редкие огни транспортных капсул и автомобилей. Не двигается, почти не моргает, и эта неподвижность делает его похожим на часть интерьера, такого же безликого, как эти пластиковые панели на стенах, как дешевый темно-зеленый ковролин на полу, как старый светильник, который давно пора заменить. Артем снимает плащ, аккуратно складывает его и кладет на спинку стула, потом берет со стола небольшой бумажный сверток. Они смотрят друг на друга, и в этой неподвижности начинается разговор, которого снаружи не слышно.
«Все прошло по плану?»
Мысль – осязаемый образ. Она ложится ровно, без вспышек, и собеседник принимает ее моментально. Артем чувствует, как его сознание – его голос, образ, присутствие – на секунду становится громче, чем эта напряженная тишина, а потом снова возвращается в нее, растворяется, оставляя лишь смутное эхо.
«Да. Передача выполнена.»
Артем протягивает сверток. Сквозь картон проходит слабая пульсация живого металла. Стиллениум. На мгновение ему кажется, что он слышит, как на грани восприятия тот тонко и высоко поет.
«Здесь передача от комитета партии посланников и образцы исследований с Земли от мутных. Все нужно доставить в лабораторию на Титан.»
Собеседник только чуть опускает подбородок, берет сверток и прячет во внутренний карман пиджака, затем достает из портфеля увесистую папку, перевязанную темным шнурком.
«Разумеется. А здесь отчеты партии мутных с Титана для центрального комитета.»
Он замолкает. Артем ждет, не торопит. За окном проплывает еще одна транспортная капсула, и свет от ее огней на секунду скользит по потолку, по стенам, по лицу собеседника, выхватывая резкие скулы и плотно сжатые губы.
«Но все-таки... Что с девочкой Штарта? Ты ведь должен был...»
Артем закрывается, не грубо, но жестко, одним усилием мысли, будто захлопнул дверь. Собеседник вздрагивает. Артем ощущает короткую, острую волну непонимания, удивления, почти обиды, но собеседник не отступает. Его мысль настойчиво ударяет в барьер, как ладонь, которая пробует дверь на прочность. Артем чувствует это давление, но не поддается. В комнате по-прежнему тихо, но между ними теперь стена, и эта стена плотнее, чем пластиковые панели, покрытые слоем старой краски.
Парень. Тот, что был с девочкой. Он вылитый Виктор. Его невозможно не узнать.
Мысль Артема выскальзывает. Слишком легко. Артем на секунду не удержал дверь. Собеседник замирает, и Артем видит, как у того на секунду застывают глаза, как он пытается пробиться, заглянуть за барьер, найти хоть какую-то щель. Но Артем теперь не пускает. Он стоит у окна, и свет от проплывающих огней теперь падает на его лицо, делая его еще более неподвижным, почти каменным.
– Какой парень? О чем ты? И при чем здесь Виктор?
Артем отворачивается к окну. За стеклом тусклые огни станции, медленные потоки транспорта, выпуклый диск Сатурна, который висит тяжело и неподвижно, будто приклеенный к черноте. Где-то далеко внизу, под слоями металла и пластика, спят люди, которые не знают, что в этом номере, в эту секунду, решается что-то важное. Артем чувствует, как собеседник делает шаг вперед, и в сознании настойчивость, почти давление.
– Артем, не уклоняйся от ответа. Операцию нужно завершить. Завтра уходит грузовой шаттл на Титан. Ты должен был привести девочку. Нам нужна точка влияния на этого фермера.
Артем поворачивается обратно. Лицо спокойное, почти безразличное.
– Шаттл может подождать. Возможно, у нас появилась цель куда важнее.
Собеседник делает еще один шаг – теперь не физически, а ментально. Его сознание на секунду становится тяжелым, давящим, будто он пытается продавить барьер весом всего роя, стоящего за его спиной. Но Артем не двигается. Не открывается.
Он берет папку, перекладывает ее из руки в руку, взвешивая. Стиллениум где-то под лацканом пиджака собеседника поет свою тонкую, высокую песню, и Артем чувствует, как вибрация проходит сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь кости. В сознании.
«Я сам доложу руководству. Тамара поймет и поддержит.»
«Ты понимаешь, что ты делаешь?» мысль собеседника становится острее, в ней проскальзывает что-то похожее на предупреждение. «Если ты ошибаешься, последствия лягут на всех.»
Собеседник стоит неподвижно. Он пробует пройти барьер еще раз. Осторожно, почти неслышно и снова упирается в закрытую дверь. Тогда он разворачивается и идет к выходу. Дверь открывается бесшумно, закрывается так же.
Рой в голове возвращается не сразу. Сначала тишина, потом далекий, едва различимый шорох, потом голоса. Один, другой, третий. Они не спрашивают. Они просто есть, и этого достаточно, чтобы Артем понял: его решение уже стало событием. Одни напряжены и осуждают. Другие заинтересованы и ждут развития. Но никто не вмешивается.
Он остается один в номере. За окном все так же проплывают редкие огни транспортных капсул, все так же висит Сатурн, тяжелый и неподвижный, все так же шипит радиатор за стеной, выпуская горячий воздух в холодную трубу. Артем смотрит на планету, на ее кольца, на тонкие черные прорези между ними, а в сознании тяжесть только что принятого решения.
– Надеюсь, я не ошибся, – произносит он среди пустых стен.
Голос глухо разносится в пустой комнате, и радиатор, будто услышав, отвечает ему коротким, усталым шипением.
Едва перевалило за полдень, когда взрыв материнского смеха выдернул Фрая из сна. Он лежит с закрытыми глазами, пытаясь ухватиться за обрывки сновидений, но сквозь дремоту уже пробиваются запахи: горьковатый чай, слабый душок подгоревшего тоста и что-то сладкое. Варенье? Или его фантазии. Из-за двери доносятся приглушенные голоса, щелчок посуды, новый сдавленный хохот. Свет, пробивающийся сквозь веки, говорит, что за окном яркий искусственный день станции. Нехотя он открывает сначала один глаз. Солнечный зайчик с зеркального купола СОЮЗ-12 лежит на полу ровной, пыльной полосой. Из кухни доносятся голоса, приглушенный звон ложек о керамику, еще один взрыв хохота, который тут же затихает. Он все еще надеется, что это сон.
Диана и та девушка...
...как же ее... Саманта...
...сидят за кухонным столом. Их разговор то затихает до шепота, то взмывает всплеском смеха, который они тут же пытаются подавить, фыркая в ладони. Глаза у него уже полностью открыты.
– И представь, я тогда решила, что не выйду с экзамена живой! Думала, что точно провалюсь! – слышится сдавленный девичий голос.
– Не верю! – искренне парирует Диана. Фрай слышит улыбку в ее тоне. Он слишком хорошо знает мать. – У тебя такой вид, что самого строгого надзирателя растрогаешь. Чем же ты ее в итоге разжалобила?
Ответ тонет в шепоте, но за ним следует короткий всплеск смеха Дианы и довольное:
– Я и не сомневалась!
Фрай зажмуривается, натягивает плед на замерзшие ноги, свисающие с дивана. Движение оказывается настолько неловким, что коннектор, пролежавший всю ночь на груди, соскользнув, стукается о край и, сделав кувырок в воздухе, с глухим стуком валится на пол.
– Ну конечно... – бурчит он себе под нос, приподнимаясь на локтях.
Нехотя стягивая с себя плед, тянется за коннектором. Экран, пойманный полосой света, показывает время. Четверть первого.
– Все, каникулы кончились, – ворчит он уже громче, зевнув так, что хрустит челюсть. – Можно было бы и потише...
Он встает. Оглядывается в поисках хоть какой-нибудь одежды. Ничего, кроме вчерашних носков, скомканных под диваном. Накинув плед на плечи, словно пончо, плетется к кухне.
– Эмм... А что это у нас за утренний женский клуб здесь открыли?
И только теперь, видя Саманту, сидящую по-свойски за их столом, к нему приходит осознание. Чужая. Он вчера привел в дом абсолютно чужого человека. И теперь не знает, что с этим фактом делать. От неловкости ситуации щеки мгновенно вспыхивают.
– Малыш, ты уже встал? – Диана оборачивается, ее лицо сияет. – Прости, если разбудили. Саманта такие истории рассказывает!..
– Да мы просто вспоминали школу, – легко подхватывает Саманта, и ее взгляд, быстрый и искренний, скользит по Фраю. – Ты не представляешь, какая у нас была учительница по алгебре!
– Уверен, мама Диана тебе уже все свои байки про службу выдала, – Фрай скептически хмыкает, направляясь к холодильнику.
– О, милый, это отдельный цикл лекций! – рассмеявшись, Диана одергивает Саманту за рукав. – Мой Фрай мог бы целый учебник написать по уклонению от домашних обязанностей. Он у меня гениален во всем. Да, дорогой? И и-де-а-лен!
– Мам, – протягивает он, – ну хватит уже... – Фрай прикрывает ладонью начинающее пылать лицо.
Новый взрыв смеха, уже на две громкие трели, разносится по кухне. Фрай, хмыкая, подходит к холодильнику, открывает дверцу. Холодный воздух ударяет в лицо. Он берет первую попавшуюся бутылку воды. На этикетке красуется знакомый графический силуэт Сатурна с его кольцами и жирная надпись:
ДЕМЕТРА
Он отщелкивает крышку, делает глоток прямо из бутылки. Вода газированная, ледяная, как он и любит, от нее сводит скулы. Уже собирается отставить ее, но большой палец задерживается на этикетке, на знакомом с детства логотипе. Почему сегодня он кажется таким... притягательным и чужим одновременно? Фрай резко ставит бутылку на стол, и та с глухим стуком ударяется о столешницу. Диана вздрагивает и замолкает на полуслове.
– Не нальешь стаканчик и маме, дорогой? – просит Диана. Фрай вспоминает, что мать до сих пор не очень справляется с кориолисовой силой.
Он снова берет воду и наклоняет ее чуть поодаль от края стакана. Струя, изгибаясь, описывает привычную дугу. Уже тянется поставить бутылку, как взгляд, скользнув за струей, падает вниз на собственные голые ноги. И только сейчас до него доходит, что он стоит перед ними в одних трусах и пледе, накинутом на манер тоги. Фрай резко разворачивается и почти выбегает в гостиную.
– Ты не видела, куда я джинсы дел? – кричит он, уже роясь в дорожной сумке.
– Я их в стиралку отправила, родной. Кстати... – голос Дианы приобретает ту особую, подчеркнуто небрежную нотку, за которой всегда скрывается что-то важное. Он оборачивается. – Я предложила Сэм пожить у нас. Пока она не найдет нормальное жилье. Не хочу, чтобы она по этим затхлым мотелям шаталась.
Слова повисают в воздухе тяжелой глыбой. Фрай замирает, скомканная футболка в руке. Их глаза встречаются, и Саманта тут же опускает голову, принимается теребить край рукава, будто не знает, благодарить ей или извиняться за эту стремительную материнскую опеку.
– Это... очень мило, – тихо проговаривает она, глядя в свою чашку. – Но я не хочу быть обузой...
– Какая нахрен обуза! – Диана обнимает ее за плечи. – У нас просторно! Я всегда мечтала о большой семье.
Фрай, сгребая оставшиеся вещи, скрывается в ванной, щелкнув замком. Он слышит, как Диана на секунду замолкает. Поймала ли она сыновнее раздражение? Но тут же, мастерски сменив тему, громко предлагает Саманте еще чаю.
– Фрай, сынок! – кричит она так, чтобы было слышно через запертую дверь. – Мне нужно в участок съездить, по тому делу. Может, ты сегодня Сэм станцию покажешь? В Мега Молле, говорят, в игровой комнате новые симуляторы поставили...
– Мам, я уже не ребенок, – кричит он, стараясь придать голосу серьезности, и выходит снова к ним.
– Конечно, нет, – быстро соглашается Диана, бросая на Саманту быстрый, понимающий взгляд. И добавляет уже шепотом, но так, чтобы сын наверняка услышал: – Только не для меня.
– Спасибо, что привез меня сюда, – говорит Сэм, не отрываясь от панорамного окна космопорта. Она прилипла к стеклу, пальцы растопырены, будто хочет коснуться каждого огонька на фоне угольно-черного космоса. Свет далеких звезд, вспышки светоскоростных двигателей и блики станции скользят по ее лицу, заставляя кожу светиться холодным, призрачным сиянием.
Фрай смотрит на нее и думает: Девчонке не больше пятнадцати. Но она же с Марса добралась... как она, такая наивная, могла оказаться одна в этом огромном и чужом мире? В голове не укладывается. Это дитя, которое сейчас, открыв рот, следит за грузовым челноком, тайный беглец.
За толстым стеклом разворачивается картина, привычная Фраю до тошноты, но сейчас, глядя на Сэм, он впервые видит ее. Сатурн висит в черноте космоса. Его кольца, состоящие из миллиардов частиц льда и камня, мерцают в свете Солнца. Здесь оно такое маленькое. Спутники, среди которых величественный Титан, чей оранжевый диск хорошо виден в эту фазу, плывут по своим орбитам. На этом фоне, словно мошки у гигантского фонаря, снуют космические корабли: юркие служебные шаттлы, оставляющие короткие голубые шлейфы; тяжеловесные плавучие элеваторы с гравитационными захватами, медленно, как слоны, переваливающиеся между причалами; изящные пассажирские космолеты, чьи полированные корпуса отсвечивают медным и серебряным блеском.
– Меня, если честно, удивила твоя просьба приехать именно сюда... – начинает он. Внутри живота что-то сжимается в комок необъяснимого сопротивления.
– А куда же еще? – Сэм оборачивается, и ее улыбка разбивает напряжение с его плеч. Глаза горят, он видит эту улыбку, и выдыхает. – Это единственное место на твоей станции, где видно все. Здесь где-то еще можно увидеть такую красоту?
В ее голосе не слышно фальши. Только чистая, детская жажда этого зрелища. Для нее это не экскурсия. Ритуал. Первый шаг в тот самый огромный и чужой мир, в котором она теперь оказалась. Фрая вдруг пронзает мысль: а справится ли она с миром, который не прощает наивности? Выживет ли?
– Согласен, – кивает он, отгоняя наваждение. – Развлекайся.
– Местные достопримечательности подождут. – Она замолкает. Снова смотрит в стекло. Потом говорит: – А знаешь, ведь у моего отца есть собственная звезда. И когда-нибудь, я улечу туда.
Фрай моргает. Ослышался? Не верно понял ее слова. Он трет ухо.
– Серьезно-серьезно! – похоже, замечает его недоумение и торжествующе поднимает подбородок. – Ты наверно не знал. Раньше, когда люди жили на Земле и еще не могли летать к звездам, любой желающий мог купить себе звезду.
– Невероятно, – удивляется Фрай, скептически улыбаясь.
– Честно-честно! – утверждает она. – Наш предок купил такую. Он назвал ее... Цесаррия, в честь своей прапрабабки. А буквально несколько лет назад он узнал, что астрономы нашли у нее три планеты. Теперь он мечтает добраться до нее и построить там свою ферму. Только вот обычные межпланетные космолеты туда не летают. Да и полет на таком займет много лет. А собственного светоскоростного межзвездного корабля, как понимаешь, у него нет.
Она говорит это так просто, будто речь о покупке нового комбайна. Фрай отступает на пару шагов и опускается на холодную скамью из полированного сплава. Достает коннектор, но экран расплывается перед глазами. Звезды... фермы...
– Фрай, мать твою, Малышев? Братишка, это ты? Глазам не верю! Неужели столичный парень снизошел до родной станции...
Голос, грубоватый и раскатистый, вырывает его из оцепенения. Фрай поднимает голову. Перед ним Кайл. Друг детства. Но не совсем тот мальчишка, которого он помнит.
– Охренеть, гражданин Кайл Левин Меир, собственной персоной! Дружище, как я рад тебя видеть! – Фрай, улыбаясь, вскакивает с места. И тут же обнимает друга, ощущая под ладонями непривычную ширину плеч и напряжение мышц. От него пахнет пластиком, машинным маслом и чем-то еще химически-чистым. Работает здесь, мелькает мысль.
– И почему же я не знал, что ты уже здесь? Неужели собирался тайком провести каникулы? Мы же друзья! – шутит Кайл. – Или год в столице изменил твои предпочтения? Как же мы скучали без тебя, Фрай!
– Ты как здесь?..
– А я тут всегда. Смотрю, уж не столичный штурмовик ли к нам прилетел? – Кайл отстраняется, держит Фрая за плечи, и его улыбка та же, что и раньше. Немного кривая, с хитринкой. Но глаза. В этих родных глазах, кажется, пропала та самая, вечная искра озорства, они стали плотнее, быстрее. Он подрос. Не вверх, а вширь, стал приземистым и крепким, как буксировочный крюк. На нем синяя утилитарная униформа. На груди знакомый, как собственное отражение, логотип:
ДЕМЕТРА
– Я тоже по всем вам скучал, даже не смей думать, что мог забыть своих близких. Особенно тебя, братишка. Я только вчера вечером прилетел на станцию. Стой, погоди, а ты теперь работаешь на Деметру? Работаешь значит на них? – Фрай не может отвести взгляд от шеврона.
Оба замолкают.
– Да, – Кайл опускает глаза, пальцы непроизвольно теребят край нашивки.
Простой жест, но в нем целая история. Стыд? Усталость? Признание поражения? В юности они презирали корпорации, обвиняя их в том, что они превращают людей в винтики системы. Осуждали корпоративную систему за монополию и жадность. За то, что лишает людей права на собственное дело. Теперь Кайл носит их нашивку.
– Возим водичку. Отличная возможность подзаработать. Все знают, что ДЕМЕТРА исправно начисляет корпоративные кредиты... А у их кредитов хороший курс республиканских вонов, – он отводит взгляд куда-то за спину Фрая, в пространство, где снуют такие же, как он, люди в синей форме.
Между ними снова повисает пауза. Не та, удобная, дружеская, а густая и неловкая. Фрай открывает рот, закрывает. Он ищет слова, цепляется за прошлое. Потом говорит:
– Повзрослел ты, братишка.
– Жизнь, – отрубает Кайл, и его улыбка становится короткой, технической, одними губами. Потом он спохватывается, сбрасывает маску. – Да ладно тебе! Все нормально. Это временно. Вожу грузовой корабль корпорации, в основном с Титана на СОЮЗЫ и до МГТ. Просто работа. А ты-то, академия, Марс... – Он усмехается и теребит край нашивки ДЕМЕТРЫ, но уголки губ опускаются. – Повезло тебе, – в голосе прорывается знакомая зависть, тут же прикрытая бравадой.
– МГТ?
Позади них раздается девичий голос. Кайл удивленно оглядывается.
Саманта, все это время тихо стоявшая у окна, отодвигается от него еще на шаг. Она не отрывает взгляда от грузового терминала.
– Межзвездный Грузовой Транспортер, – поясняет Фрай.
– Кстати, а ты кто такая? – Кайл поворачивается к ней, и его брови, густые и черные, ползут вверх. Кайл окидывает ее своим хищным взглядом ловеласа с ног до головы, усмехается. – Не слишком молода для тебя, дружище? Ей и шестнадцати нет, навскидку.
– Кайл, познакомься, – Фрай еле сдерживает взрыв смеха. – Это Саманта, она наша гостья с Марса.
– Восемнадцать, – четко, почти холодно говорит Саманта. – И я не его девушка.
– Она не моя девушка, – бросает Фрай почти одновременно, и Кайл фыркает.
– Расслабьтесь, господа, шучу же. Фрай, ты не меняешься. Слушайте, – Кайл выпрямляется, поправляет воротник. – У меня как раз рейс. До МГТ. Нашу деметровскую водичку теперь и в других системах хлещут. Хотите прокатиться? Посмотрите, как мы, чернорабочие космоса, кормим и поим цивилизацию.
Саманта замирает, ее глаза становятся огромными.
– Правда? Конечно, желаем! Фрай, давай! Пожалуйста. А мы можем?
Фрай смотрит на Кайла и узнает в его усталости тот самый азарт, что гнал их когда-то на самые дурацкие авантюры. Он чувствует, как что-то тающее и теплое разливается у него внутри. Дом. Вот оно.
– Конечно, можем. – Фрай хлопает друга по плечу.
– Тогда поспешите, нам вон на тот причал! – Кайл кивает на частную стоянку, где стоит отцовский шаттл. Он ухмыляется, и Фрай сразу узнает эту ухмылку.
– А порулить дашь? – уточняет Фрай, не шутя.
– Пф-ф. Спрашиваешь? – фыркает Кайл. – Конечно нет, братишка, мечтать не вредно, – Кайл качает головой, но уголки его губ дергаются. – Но научу прокладывать маршрут. Идем, пока диспетчер не передумал.
– Супер.
– ...МГТ... – Кайл постоянно смотрит на Саманту. Говорит быстро, без пауз, потому что тишину он всегда заполнял болтовней. Фрай помнит это еще со школы. Рычаг под его рукой дергается, и шаттл мягко, почти неслышно, отрывается от причала. За иллюминатором, удаляясь, плывут огни станции СОЮЗ-12. Сотни желтых окон, которые тают в черноте, как россыпь угольков. – Удобная штука, знаете ли. Как поезд на автопилоте, только между звездами. Крупняки...
– Крупные компании, корпорации... – поясняет Фрай для Саманты, потому что Кайл всегда сыпет терминами, не объясняя, а Сэм с ее фермерским прошлым смотрит на них обоих, как на инопланетян.
– ...срубают миллионы республиканских вонов на грузоперевозках между системами...
– Миллиарды... – перебивает Фрай.
– Что? – переспрашивает Кайл и бросает на него взгляд через плечо. Фрай узнает в нем ту же смесь удивления и усмешки, что и раньше. Например, когда они спорили, кто быстрее добежит до транспортной станции, а Кайл вдруг начинал подсчитывать, во сколько встанут новые кроссовки в ТЦ, потому что эти он наверняка сотрет в пыль.
– Говорю, наверняка миллиарды чистых вонов. И это вам не какие-то корпоративные кредиты, которые нужно еще умудриться обменять по выгодному курсу...
Они оба смеются. Коротко, хрипло, одновременно. В этом смехе Фрай слышит то же, что и десять лет назад: Кайл совсем не изменился. Любую шутку, любой спор или серьезный разговор он так или иначе сводит к деньгам. И Фрай смеется, потому что узнает друга. Это свойство Кайла такое же верное, как и его кривая соблазняющая девчонок ухмылка.
Двигатели гудят ровным, низким тоном. Тяжело, как дышит большое животное. Корабль разворачивается, и в лобовом иллюминаторе повисает Сатурн. Желтый серп с едва заметными кольцами. Уменьшающийся, похожий на старую фотографию, которую держишь на вытянутой руке теперь, уходит куда-то вбок. Станция СОЮЗ-12 давно уже скрылась из виду, только навигационный экран еще показывает ее удаляющуюся метку – бледно-зеленую точку, которая мигает, прощается и гаснет.
– Значит, говоришь поезд? – Фрай усмехается. – Может, тебе и платят как межзвездному капитану? Всем известно, как отец твой на перевозке людей поднялся.
– Ну да, отец перевозил людей между звездами. А я вот вожу грузы. За людей-то, братишка, всегда платят дороже. – Кайл щелкает тумблером, проверяя показания на панели, и свет от приборов падает на его лицо, подчеркивая мелкие морщины, которых раньше не было. – Хотя я не жалуюсь. Не бедствую, сам понимаешь. На жизнь хватает.
Оба замолкают. В тишине кабины, нарушаемой только гудением систем и едва слышным свистом воздуха где-то в переборках, их последние слова повисли жестче, чем предполагала шутка. Фрай сжимает челюсть так, что скулы сводит, потому что смех, который должен был последовать, застревает в горле, и смеяться вдруг становится не над чем.
Тем временем, старенький грузовой шаттл с розовым логотипом на борту набирает скорость и уверенно покидает пределы орбиты Сатурна, устремляясь в противоположную от планеты сторону. Несется туда, где за россыпью звезд навигационный экран показывает яркую точку цели. В иллюминаторе она еще маленькая, но Фрай знает: чем ближе, тем больше она будет расти, пока не заполнит собой весь обзор.
Саманта сидит рядом с Фраем, прильнув к иллюминатору, и ее дыхание оставляет на стекле слабый, быстро тающий след. Кабина тесновата. Рассчитана на экипаж из двух, максимум трех человек, и все остальное пространство, как объяснил Кайл, забито под завязку армированными контейнерами. Жидкий груз. Вода с Титана. Воздух пахнет пластиком и машинным маслом, тем самым тяжелым, сладковатым запахом старого летательного аппарата, доставшегося Кайлу от отца. Фрай вдыхает его и на секунду закрывает глаза, потому что этот запах – тоже дом, такой же родной, как запах жареного лука на кухне матери.
Фрай смотрит не в космос, а на Саманту. На ее профиль, освещенный мерцанием приборов, на то, как свет от далеких звезд скользит по ее щеке, по шее, по выбившейся розовой пряди. Ее восторг настоящий, без фальши, детский, и Фрай ловит себя на том, что его это и умиляет, и настораживает. Что-то не сходится. Нахмурившись, он трет переносицу. Не обманывает ли она насчет своего возраста? Не прибавила ли себе пару тройку лет, чтобы сбежать с фермы? Она сама сказала, что сбежала. Разве в восемнадцать сбегают? Разве совершеннолетняя девушка не найдет другой способ, разве будет врать про возраст, и смотреть на космос с таким изумлением, будто впервые видит звезды?
Неумело нанесенная косметика не скрывает, а, наоборот, подчеркивает ее юность. Сколько ей на самом деле? Пятнадцать? Шестнадцать? Он не знает, и это сидит где-то под ложечкой холодным комком.
– ...в общем, эти баржи и есть кровеносная система колониальной Республики, – голос Кайла врывается в его мысли, разрезает их, как ножом, и Фрай вздрагивает. Кайл снова говорит, потому что тишина для него – враг, и Фрай помнит это так же ясно, как свой первый полет на Марс. – Таскают все. И нашу воду в том числе.
– Нашу, – с легкой издевкой повторяет Фрай, но в голосе нет злобы, только усталая констатация факта. – Видел ее на Марсе. Но не думал, что и в других колониях ее пьют.
Кайл подмигивает Саманте. Его лицо на секунду становится прежним мальчишеским, без этих новых морщин вокруг глаз.
– На станциях вроде наших СОЮЗОВ точно пьют, – заявляет он. – Не знаю, как на планетарных колониях, по большей части у них есть свои скважины. А тут... – Его пальцы бегут по сенсорной панели, вводя какие-то команды, которые Фрай не успевает разобрать. – Титан – это как гигантская ледяная гора посреди пустыни. Спасает миллионы людей от жажды...
Кайл принимается за работу, не красуется, а именно работает, и Фрай чувствует это по тому, как меняются его движения. Пальцы навигатора порхают над сенсорными панелями, выводя на экран сложные схемы орбит, гравитационных колодцев, точек перехода. Фрай, как по команде, подается вперед, впиваясь взглядом в его руки. Быстрые, уверенные, привычные движения, которые Фрай старается запомнить.
– Любой корабль, от этой коробки до крейсера, программируется по схожему принципу, – ворчит Кайл, вбивая координаты. Его голос теперь глубже, сосредоточеннее. – Главное, точно определить пункт назначения, для этого важны азы навигации. Дальше, при необходимости или возможности, остается только контролировать и корректировать путь. Все. Если, конечно, ты не в анабиозе и можешь эту коррекцию внести. Остальное – забота СС-двигателя и автопилота.
Кайл снова тянется к пульту. Фрай медленно выдыхает, переключая внимание на его руки, на то, как они скользят по панели, как нажимают, как замирают на секунду перед следующим движением.
Фраю, с его неиссякаемым любопытством и любовью ко всему, что касается межпланетных полетов, такого объяснения недостаточно. Он хочет не слушать, а делать, не смотреть, а пробовать, но он не перебивает, потому что Кайл сейчас в своей стихии. Перебивать его, когда он рассказывает о кораблях, все равно что остановить транспортную капсулу на полном ходу. Всю дорогу он не отрывается от маневров друга, запоминает каждое движение, каждый щелчок, каждый введенный код. К концу маленького путешествия он почти уверен, что сам, без единой заминки, справится с управлением этой машиной.
Почти.
Кайл едва ощутимо притормаживает. Он вносит корректировки в маршрутный навигатор и снова запускает двигатели на полную мощность. Но судно плавно выходит на новый маршрут.
– Смотрите, – выдыхает Саманта, и в этом выдохе столько изумления и восторга, что Фрай невольно поднимает голову.
Впереди, в черной, бесконечной глубине космоса, вырастает силуэт. Сначала он похож на еще одну станцию. Такая же россыпь огней, такая же паутина стыковочных узлов. Но по мере приближения он растет, обретая чудовищные, нечеловеческие пропорции. Это не постройка. Это ископаемое. Космический кит, выплавленный из темного металла и бронированного стекла. МГТ. На его фоне их старенький грузовой шаттл кажется букашкой, случайно приблизившейся к спящему левиафану.
– Он... – голос Саманты срывается на шепот. – Какой он огромный. Размером со станцию? Да?
– Поменьше. Но ненамного, – Кайл тоже смотрит вперед. Его лицо в свете приборов становится жестче. А голос на фоне МГТ приобретает горделивый оттенок. – И да, размеры потрясают, как и вид. Это же чертова...
Он замолкает, не договаривая. Фрай видит, как его пальцы на секунду замирают на рычаге управления. Потом Кайл выдыхает и говорит уже спокойнее, будто ничего не случилось:
– Неприступная крепость. Вид, конечно, давит.
– Настоящая крепость, – кивает Фрай, но его мысли уже далеко. Он снова смотрит на Саманту, на ее широко открытые глаза, в которых отражается гигантский корпус корабля. Что ты ищешь здесь, девочка?
– Что-то не так? – Она оборачивается, и Фраю на секунду кажется, что она действительно чувствует тяжесть его взгляда.
– Нет, – он опускает взгляд на свои руки, на швы между пластинами металла, на отражение огней в стекле иллюминатора. – Просто задумался.
Шаттл замедляет ход, приближаясь к исполину. На боку МГТ, среди паутины лучей и шлюзов, на дверях одного из причалов горит надпись:
ДЕМЕТРА
Такая же, что на бутылках с водой, которую Фрай пил с детства. Та же, что на этикетках консервов, на форме техников, на свертке того странного парня в баре. Теперь это уже не логотип, а клеймо, выжженное, грубое, намертво впаянное в броню космической крепости. Неужели настолько влиятельной и стратегически важной стала эта добывающая корпорация, что заполучила в свое распоряжение собственный постоянный складской отсек на МГТ.
Ворота отсека медленно раздвигаются, поглощая их шаттл в свою металлическую утробу. Свет люминесцентных ламп в этом просторном и холодном ангаре отражается от полированного металла, размножается, слепит. Автоматические погрузчики, похожие на стальных пауков, уже двигаются навстречу, их гидравлические конечности бесшумно перебирают воздух.
– Э-эй! – рявкает Кайл, когда Фрай и Саманта, не сговариваясь, подскакивают со своих мест в надежде выйти наружу и рассмотреть махину изнутри. – Так, сидим! Куда намылились? Даже не вздумайте.
– Я думал, у нас будет время прогуляться, – говорит Фрай, и морщится от обиды. – Пока ты будешь разгружать эти канистры...
– Во-первых, разгружать я сам ничего не буду, – Кайл кивает на роботов-погрузчиков, которые уже подъезжают к шаттлу и начинают быстро, ловко отстегивать контейнеры. – А, во-вторых, я уже открыл грузовой отсек. А там, знаете ли, нет кислорода. МГТ полностью автоматизирован, присутствие людей для его работы не требуется, а значит, и дышать там нечем. Понятно объяснил?
Фрай опускается в кресло. Внутри все сжимается. Кисло. По-детски обидно. Он хочет там быть. Хочет выйти, пройти по этому ангару, поднять голову и увидеть, как далеко вверх уходят стены. Почувствовать масштаб.
Но, лишь молча кивает.
Молчание в кабине сгущается, и первым его нарушает Кайл. Конечно, Кайл, который всегда не выносил тишины.
– Ну что, Фрай, рассказывай, – он откидывается в кресле, смотрит на друга в упор. – Не отказался еще от своей идеи фикс запилиться на службу в РККП?
Фрай кривится.
– Ты же прекрасно знаешь, что это невозможно...
Мечты на то и мечты, – перебивает Кайл, и в его голосе появляется та самая внезапная, почти злая энергия, которую Фрай помнит по их мальчишеским спорам, когда кто-то отказывался от своей мечты, а другой – Кайл – не мог этого понять, – чтобы быть невыполнимыми!
Фрай тычет пальцем в иллюминатор, пытаясь сменить тему:
– Слушай, а пройтись там... ну, хоть немного... вообще нельзя? Тебе же самому должно быть любопытно?
Кайл тяжело вздыхает, и его широкие, напряженные плечи опускаются.
– Был я там. Много раз. Не очень-то и хочется. Но... если честно...
– Говори давай, – Фрай настораживается, слыша в его тоне слабину. – Не тяни.
– Ну... если только в скафкостюмах... – еле слышно бормочет Кайл, будто сам не верит в то, что говорит.
– У тебя есть скафкостюмы? – голос Саманты звучит неожиданно громко. В нем смешиваются удивление и та самая затаенная тревога, которая появляется, когда кто-то предлагает тебе то, чего ты боишься, но очень хочешь.
– Конечно, – Кайл пожимает плечами, делая вид, что это очевидно. – Целых два. А как же? Мало ли что может случиться во время разгрузки. А если какая-то поломка? Я же должен все проверить... я обязан...
– И когда ты собирался нам об этом рассказать? – спрашивает Саманта. Ее полуулыбка не скрывает напряжения. Она смотрит на Кайла так, будто он только что открыл люк в бездну.
– Ого-го!
Его собственный возглас оглушительно грохочет внутри гермошлема, искаженный усилением динамика. А снаружи, в вакууме огромного дока, царит гробовая тишина. Звук не может преодолеть пустоту, поэтому роботы-погрузчики скользят по полу на магнитных подушках в полнейшем, неестественном безмолвии. Фрай, резко отпрыгнув от одного из таких призраков, тяжело переводит дух. Вес скафандра и слабая гравитация делают его движения увальне-медленными. Он раскидывает руки, пытаясь ощутить масштаб этого места, и разворачивается к поспешающей за ним Сэм. Его лицо за толстым стеклом забрала сначала расплывается в чисто детской, восторженной улыбке, но уже в следующее мгновение улыбка гаснет. Все потому, что где-то там, глубоко внутри, будто отзвук чужого кошмара, начинает зреть такая знакомая, даже родная тревога. Та самая, которая всегда приходит перед чем-то нехорошим.
– Ты видала? – собственный голос в наушниках звучит сдавленно, будто он пытается перекричать нарастающий шум в голове. – Внутри он... он кажется бесконечно огромным!
Безжалостно яркий свет люминесцентных ламп отражается от белых панелей, бьет в стекло шлема, создавая блики. Освещающий высокие стены склада до самого потолка, он искрится и, кажется, проникает в каждый темный уголок, коих в таком большом пространстве должно быть немерено. Свет заливает это стерильное царство, подчеркивая безупречную геометрию контейнеров и даже полную, абсолютную тишину вакуума. Фрай непроизвольно прищуривается, и вот оно – напряжение сжимает виски знакомым обручем. Пустота. Мертвая, беззвучная пустота, которая кричит без голоса. Так же, как кричали пустые улицы затерянного города колонистов в рассказах матери. Ощущение накатывает, физическое, тошнотворное. Не просто энергия. Память. Память, которая даже не его.
– Да-а, невероятно, – приглушенно звучит голос Сэм в общем канале интеркома. – Даже не верится, что мы на космическом корабле.
Он молча кивает, не в силах выдавить ни слова, потому что все внутри, каждая клетка, отвергает это место. Тишину в наушниках – почему она такая густая? – нарушает только его собственное тяжелое дыхание и ровный гул систем скафкостюма. Беззвучные роботы скользят мимо, и их движения кажутся теперь не автоматическими, а ритуальными, как в немом кино ужасов.
– Ты видишь? – продолжает Сэм, показывая на роботов. – Это так забавно. Все автоматизированно, нет ни одного человека. Они как танцующие тени...
И тут же перед глазами мелькают другие тени: бар на Марсе, незнакомец со свертком, замерзшие лица в космопорте. А сквозь них проступает смутный образ: что-то темно-зеленое, извивающееся, увенчанное странным соцветием. Образ, которого он никогда не видел, но который узнает всем нутром. От этого воспоминания, которое не его, в горле встает ком.
– На ферме... у вас... тоже так тихо? – выдавливает он, и голос срывается на сиплый хрип, который странно громко звучит в замкнутом пространстве шлема.
– Фрай, ты в порядке?
– Угу... – Фрай машинально кивает, не слушая, потому что мысли уже далеко. Он пытается отвлечься на праздный разговор: – Ты что же, не видела ни одной машины на Марсе? А как же отцовская ферма? Разве вы собираете урожай вручную?
– Нет, конечно, только у нас там огромные и неуклюжие полевые комбайны. Но... Это все не то... Фрай, с тобой точно все хорошо? – Ее прикосновение через толстую, жесткую перчатку, как разряд молнии.
Он оглядывается, и взгляд, скользнув мимо синих контейнеров с водой, цепляется за другой ряд. Его притягивают те, что в дальнем углу. Не стандартные деметровские. Другие. Матовые, без опознавательных знаков. И от них, сквозь вакуум и стенки скафандра, исходит та самая, знакомая вибрация, тот немой зов, что сводил с ума его мать в ее рассказах. Он слышит этот зов не ушами, а кожей.
– Я... я не знаю, – голос Фрая теряется, потому что пространство вокруг давит, сознание плывет. – С самого начала что-то не так.
– Кайл, – его шепот в динамиках гермошлема звучит как скрежет.
– Что... – В динамиках раздается глухой стук, затем Фрай слышит короткий выдох и раздраженный голос Кайла: – Что случилось, братишка? Ты меня до инфаркта доведешь. Я, итак, нарушил все возможные инструкции, взяв вас собой.
– Что в тех контейнерах?
– В каких? – голос друга в интеркоме сразу становится натянутым, неестественно-ровным.
– Ты не говорил, что ДЕМЕТРА поставляет в другие миры еще что-то, кроме воды и метана.
Кайл отвечает безразлично, слишком безразлично:
– Да с чего ты это взял?
– Ну... смотри сам, – Фрай вытягивает руку в сторону дальнего угла склада, заставленного достающими до самого потолка ровными рядами пластиковых контейнеров. – Как думаешь, что это? Не похоже на газовые баллоны.
– Не гони, Фрай. Просто контрактный груз. Со столицы. Хрен его знает, я даже не задумывался об этом. Это не наше дело.
Но в этой фразе Фрай слышит не заботу, а предупреждение и страх, тот самый, который Кайл пытается спрятать за деланным безразличием.
– Может... возможно, там бутилированная вода или... – Сэм пытается успокоить не только Фрая, но и себя, но ее голос дрожит. Эта дрожь передается ему через общий канал, заставляя мышцы спины напрячься еще сильнее.
Фрай уже не слушает, он идет туда. Тяжелые, громоздкие шаги ботинок скафкостюма отдаются гулом в его собственном гермошлеме. Не слышит нарастающих в канале предостережений Кайла, не замечает, как Сэм пытается его догнать, потому что весь его мир сузился до этого ряда ящиков с матовыми, непрозрачными стенками. И до запаха, которого здесь быть не может. В шлеме сухо пахнет пластиком и переработанным воздухом, вокруг вакуум, между ним и этими ящиками нет ничего, что донесло бы хоть что-то, и все-таки Фрай чувствует слабый, сладковато-терпкий шлейф, будто дышит им прямо сейчас. Запах пыльцы. Он знает его, хотя никогда им не дышал. Откуда? Из тех самых кошмаров, что мать рассказывала. Из ее вскриков по ночам, из тех историй, что звучали как бред, но пахли вот так, гнилью и бесконечной тоской.
– Нет, – говорит Фрай спокойно, вполголоса. – Я уверен, что там что-то другое. Я это чувствую.
– Это похоже на...
– Нет... это точно не вода. – Его голос едва слышен, тяжелый, и в этой тяжести столько всего, что даже Сэм замирает, не договаривая.
– Фрай? – ее голос дрожит. Этот зов повисает в тишине канала, не находя ответа.
– Мы должны вернуться, – твердо заявляет Кайл. – Грузовой отсек уже пуст. У супервайзеров могут возникнуть вопросы.
Но Фрай стоит неподвижно. Ему кажется, что если он сейчас отвернется, то упустит что-то важное. А это что-то, он чувствует, может изменить все.
– Неужели вам неинтересно, что там?
Прикованный к металлическому полу, Фрай стоит неподвижно. Первый шок уже отпускает, оставляя после себя только липкое, холодное любопытство. Но сердце все еще глухо отдается в висках. Эта назойливая пульсация пронизывает его разум, не давая сосредоточиться ни на чем, кроме давящей тишины дока. На маленьком экране в углу шлема лицо Кайла. Тот смотрит куда-то в сторону, губы сжаты. Эта его невозмутимость только сильнее раскаляет напряжение, потому что Фрай знает это выражение лица, знает, что друг не хочет ввязываться, но молчит, потому что спорить с Фраем бесполезно.
– Ну, как бы не очень, – голос Кайла в наушниках звучит равнодушно, почти скучающе, и он едва приподнимает плечо, не отрываясь от приборов. Этот жест Фрай знает с детства: отстань, это не мое дело, и от этого воспоминания внутри становится только тревожнее, ведь сейчас не самое подходящее время для отстранения.
А потом Саманта, стоявшая все это время рядом, вдруг делает шаг вперед. Без единого слова, без колебаний, просто шаг. Потом второй. И ее фигура в громоздком скафкостюме начинает медленно удаляться вглубь склада, к тем самым матовым контейнерам. Она не оглядывается, будто его молчаливый страх показался ей приглашением. Даже вызовом. В полной тишине вакуума ее шаги не издают ни звука. Эта неестественная беззвучность делает движения почти призрачным, как сцену из сна. А чужая энергия, та самая давящая, которую Фрай ощутил еще на подходе к контейнерам, с каждым безмолвным шагом Сэм начинает нарастать. Эта энергия не в воздухе – его здесь просто нет. Она в самой ткани пространства, вибрирует где-то на грани восприятия. Невидимая, но до боли знакомая с детства. С тех самых ночей, когда он просыпался от материнских стонов, не понимая, что ей снится.
Фрай задерживает дыхание, когда Саманта останавливается в паре метров от цели и оборачивается к нему. Ее живое лицо, за стеклом шлема немного гасит панику, но ощущение, что здесь все неправильно, не уходит. Оно въедается глубже, как чужеродная спора, пускающая корни в сознании, как густой туман, в котором тонут все мысли, кроме одной: смотри.
– Бутилированную воду, кстати, перевозят в других ящиках, – спокойно, с нарочитой обыденностью произносит Кайл. Его голос ложится плоским пятном на фоне нарастающего внутреннего гула. Фрай слышит в этом тоне не заботу, а усталое раздражение и что-то еще... Сдается. Кайл опускает руки, он знает эту черту друга, слепое, животное упрямство, с которым Фрай всегда лез в самое пекло, и сейчас, как мотылек, уже неумолимо тянется к своему пламени. Только пламя это холодное и пахнет... сладкой гнилью.
– Давайте только недолго, – нехотя, уже совсем тихо, добавляет Кайл. И это окончательная капитуляция.
Фрай оборачивается к Саманте, а она уже шагнула к контейнерам, не дожидаясь его, и в этом шаге не просто любопытство. Там решимость. И, кажется, тень того же вопроса, который сверлит и его изнутри. Его ноги в тяжелом скафкостюме начинают движение сами, следуя за ней, хотя каждая клетка тела вопит, требуя остановиться, развернуться и бежать. Бежать отсюда сломя голову. С каждым шагом, приближаясь к ряду матовых контейнеров, волна тревоги накатывает с новой силой, сжимая горло.
– Что-то здесь не так, – тихо выдавливает Фрай, поравнявшись с ней, сомневаясь, что встроенный микрофон шлема уловит эти слова.
– Да ладно тебе, – отзывается Сэм, но Фрай не уверен, что она вообще говорит с ним, а не просто пытается успокоить саму себя.
– Стой, стой, стой! – Дыхание сбивается. Фрай почти бежит за Самантой, которая стремительно движется к ряду матовых контейнеров, даже не оборачиваясь на его призывы. – Давай будем аккуратнее!
– Я и есть аккуратность, не переживай, – ее голос по интеркому звучит беззаботно, будто речь идет о прогулке в парке, а не о вскрытии подозрительных ящиков посреди грузового отсека. – Что, по-твоему, здесь может быть опасного?
Фрай замедляется на мгновение, и взгляд через забрало прилипает к непрозрачным стенкам контейнеров. Неизвестное всегда кажется опасным, и это не просто беспокойство ума, а физическое давление где-то в районе солнечного сплетения. Тот самый немой зов, от которого холодеют пальцы, даже обогреваемые исправной системой скафандра.
– Понятия не имею, – выдавливает он, и собственный голос звучит в шлеме чужим, – но от этой штуки меня тошнит. Это реально может быть опасно.
Они подходят вплотную. Контейнеры стоят в ряд, как молчаливые саркофаги, каждый высотой почти до груди Фрая. Он обходит один из них – движение в скафандре получается неуклюжим, вымученным – и останавливается у крышки с двумя массивными защелками-замками. Пальцы хватаются за одну, и сквозь толстую перчатку скафандра пробивается холодный металлопластик и шероховатость поверхности. От этого прикосновения мышцы спины напрягаются сильнее. Защелка не поддается, будто приварена, и он тянет сильнее, упираясь ногой в пол, и вдруг что-то внутри механизма срывается с глухой вибрацией, которая отдается в костяшках пальцев и идет дальше, вверх по руке. В полной тишине вакуума эта незримая борьба кажется жуткой. Замирает на секунду, переводит дух и обходит контейнер с другой стороны.
– Поспешим, – шепчет Саманта. В ее голосе сквозит новое, острое беспокойство. – Я, кажется, знаю, что это.
– Серьезно? – Фрай не слушает, его руки уже на второй защелке. Рывок. На этот раз сопротивление меньше. Замок отходит резко, неожиданно легко, и от этого все тело вздрагивает. – Помоги, чутка подтолкни на меня, – просит он, ухватываясь за край крышки.
Саманта молча упирается в противоположный край. Под их общим усилием крышка приподнимается, и из-под уплотнителя бьет струя белесого тумана, который, мгновенно испаряясь в вакууме, превращается в игольчатый иней и оседает на скафкостюмы и ближайшие контейнеры. Оба инстинктивно отшатываются – из контейнера выходит воздух – а потом вдвоем аккуратно ставят тяжелую плиту на металлический пол.
Оба наклоняются, заглядывая внутрь. То, что видит Фрай, заставляет его нахмуриться. Саманта, кажется, не удивлена. Только ее губы за стеклом шлема сжались чуть плотнее.
– Это... растения? – Фрай растерян.
Внутри, в комьях темной, почти черной земли, лежат плотные бордовые кочаны на толстых жилистых стеблях. Точно пекинская капуста из его кошмаров. И из рассказов матери. От этого узнавания ледяная волна пробегает по спине. Он протягивает руку, пальцы в перчатке сквозь несколько слоев материала ощущают не холод почвы, а слабое, пульсирующее тепло, исходящее от листьев, и он касается одного. Бордовый лист, напоминающий человеческую кожу, нехотя подается, а затем резко сжимается, обхватывая палец перчатки легким спазмом. Фрай отдергивает руку. Растения оживают. По жилкам листа, в месте прикосновения, пробегает судорожная волна, и внутри этих жил, как по венам заструилась густая темная жидкость.
– Что это за растения? – Это не растерянность. Не удивление. Скорее требование ответа.
Саманта смотрит на них спокойно, почти отрешенно, и ее голос, когда она начинает говорить, звучит ровно, без тени того удивления, которое он ожидал бы увидеть.
– Эти цветы выращивают на фермах моего отца. Они, кажется, не съедобные... Да нет, в этом я уверена. По окончании сезона отец получает оплату за весь урожай. Их выкапывают прямо с корнями и землей, грузят в такие вот ящики. Заказчик забирает все, выкладывает безумные суммы, платит наличными вонами. Последние годы мы только их и сажали. Я не знаю, зачем они им, но отец на этом состояние сколотил.
– Цветы? – Фрай с отвращением разглядывает бугорчатую кожаную поверхность, и это слово сейчас звучит почти насмешкой.
– Ну да. По мне так цветы. Не самые красивые и горькие. Я... однажды попробовала кусочек. – Она замолкает на секунду, и Фрай ловит на ее лице тень чего-то неприятного, чего-то, что она не договаривает. – Перед сбором они выпускают пыльцу. Ночью она светится, если на нее направить свет. Пыльца падает в землю и на следующий год дает новые всходы. Отец так говорит.
Фрай кивает, но в голове лихорадочно сопоставляются детали: светящаяся пыльца, растения, реагирующие на прикосновение, тепло, этот сладковато-гнилостный шлейф, который он чует не носом, а всем телом. Это больше, чем коммерция, это что-то из тех самых историй, из ее историй.
– А отец твой... – он поднимает на нее взгляд, – он после начала этих посадок как-то изменился?
– Что ты имеешь в виду? – Саманта хмурится, и ее тон становится острым, оборонительным, будто он коснулся чего-то запретного.
– Смотри, – тихо говорит он, кивая в сторону контейнера. Саманта приподнимается на носочки и заглядывает внутрь.
– Они умирают, – медленно произносит Сэм.
Изменения наступают стремительно. Бордовый цвет на глазах выцветает до грязно-серого. Массивные листья один за другим отрываются от стебля и медленно, в невесомости вакуума внутри ящика, оседают на почву. Сердцевина растения судорожно вздрагивает, пульсация становится хаотичной, а потом замирает. Тепло, которое было секунду назад, гаснет, сменяясь леденящим холодом, идущим от земли.
– Здесь нет воздуха, – констатирует Саманта. Ее голос ровный, холодный, как будто она видит ожидаемый результат эксперимента. – Они задохнулись.
– Эй, вы там долго? – резкий и напряженный голос Кайла врывается в общий канал. – Нам пора! Мигом назад!
Но Фрай не может оторваться. Он видит, как последнее растение в ящике, уже белое и безжизненное, вдруг съеживается. Стебель ломается беззвучно, и весь кочан рассыпается в мелкую черно-серую пыль, которая медленно устилает дно контейнера, смешиваясь с землей и увядшими листьями.
Ни звука. Только это немое, но стремительное разрушение в вакуумной тишине, и чувство, что он только что увидел не просто гибель растения, а нечто гораздо более важное и пугающее.
Грузовой челнок с разгона выскакивает из пасти гигантского металлического космокита, и перегрузка на секунду вдавливает Фрая в кресло. Проверив маршрут, Кайл украдкой, с немым укором за риск и вынужденное нервное ожидание, поглядывает на друга. Тот не отвечает, только бормочет что-то себе под нос.
Оцепенение отпускает, и Фрай медленно поднимает голову. Его взгляд скользит по приближающемуся силуэту станции. Усталость давит на сознание свинцовой плитой, но мысли о странных растениях, о пыльце и таинственных контейнерах не отпускают, стучатся в висках навязчивым, тревожным ритмом.
– Она ведь говорила, что они живые, – бормочет Фрай. – Они... настоящие, живые...
Кайл, заметив, как Фрай снова уходит в себя, громко выдыхает. Со смесью раздражения и облегчения бросает взгляд на Сэм. И наконец, прерывает тягучую тишину:
– Думаешь, они могут быть чем-то опасны? Эти... растения?
– Не знаю, – Фрай слышит хрип своего голоса и снова потирает виски, пытаясь унять нарастающую головную боль. – Но здесь что-то не так. Точнее... Я чувствую, в этом есть нечто большее, чем просто ферма твоего отца. Слышишь, Сэм. – Он поворачивается к Саманте, но та упорно смотрит в иллюминатор, в черноту, усыпанную звездами. – Мы же видели, как они ожили, а потом умирали. Это было... неправильно... как-то... противоестественно.
Саманта не отвечает. Ее плечи напряжены под простой курткой. Фраю кажется, она не просто игнорирует его, а смотрит куда-то внутрь себя, туда, где прячутся неприятные воспоминания, которые она не готова выпускать наружу.
– Эти растения, – повторяет он уже громче, поднося руки к голове, потому что в ней все смешалось: увиденное сейчас, рассказы матери из детства, кошмары, которые та не может забыть до сих пор. – Они пульсировали. Они были живы. Пока не задохнулись там... Сэм, ты ведь тоже это видела?
Саманта сидит позади, погруженная в свои мысли. Она явно не ожидала, что эти растения с фермы отца настигнут ее здесь, в холодной пустоте между звезд, вместе с запахом фермерской земли и страхом в голосе отца.
– Что? – переспрашивает она, хотя Фрай уверен, что она прекрасно все слышала.
– Ты меня вообще слушаешь? – срывается Фрай и сам вздрагивает от этой вспышки, потому что он не такой, он никогда не был грубым, особенно с девушками, но сейчас все идет прахом, и он не может этого остановить. Он берет себя в руки и тут же, стиснув зубы, выдыхает: – Прости... Я говорю, те растения словно живые. Ты же сказала, что видела подобные раньше, на полях отца...
– Не подобные, Фрай, – резко оборачивается Саманта, и в ее глазах мелькает что-то острое, почти враждебное. – Те самые. Это они и есть. В таких же пластиковых контейнерах с искусственным подогревом мы упаковывали их и грузили в фуры для отправки в Нью-Сеул. А там, наверное, уже лепят эти дурацкие наклейки ДЕМЕТРЫ и гонят куда подальше. В другие колонии или еще куда.
Кайл молчит, и Фрай видит, как тот сжимает челюсть, и по этому знакомому с детства жесту понимает: друг зол, но не на него, не за задержку и не за риск, а на что-то другое, что он не может выразить словами. А потом Кайл бросает на него быстрый оценивающий взгляд, и Фраю кажется, нет, он почти уверен, что в этом не раздражение, а то самое старое азартное любопытство, с которым они когда-то забирались в запретные отсеки станции. Кайл конечно же тоже помнит. Помнит все эти странные истории про пыльцу и шепчущие растения, которые Фрай в детстве повторял как мантру.
– Фрай, дружище, это что... ты же не хочешь сказать, что это те самые? О которых Диана?..
– Именно это я и пытаюсь понять, – в голове Фрая роится чистая, неразбавленная тревога. Его взгляд, полный упрека, заставляет Кайла умолкнуть. – Слушайте, здесь явно что-то неладное. Мы не можем это просто так оставить. – Он снова поворачивается к Саманте и спрашивает уже не прося, а требуя: – Пыльца! Расскажи все, что знаешь. Как она себя ведет?
– Я уже все сказала, – отрезает она.
– Напряги память! – его голос срывается так, что Фрай сам вздрагивает от этой вспышки. Нет. Это не он, просто сейчас все рассыпается, и он не может это контролировать. – Саманта, прости, но это важно! Пойми ты. Мне кажется, от этого зависит... все. Наша жизнь. И не только наша. Возможно, и жизнь всей Республики!
– Вот как? – Кайл саркастически хмыкает, но, встретив взгляд Фрая, тут же добавляет: – Ладно. Допустим.
– Отец запрещал выходить к полям после заката, – тихо начинает Саманта, ее голос теряет защитную остроту, становится плоским, будто она зачитывает доклад. – Мы пару раз видели облако пыльцы над полями... светящееся. А наутро после ее появления весь урожай спешно выкапывали и упаковывали. Весь урожай. Хоть это и не еда, мы называем это так, все-таки это ферма. Мачеха всегда шутила, что вышла замуж за фермера без урожая. – Она коротко, безрадостно усмехается. – И да, они живые. Иногда... если стоять совсем тихо, можно было услышать, как они шепчутся тысячью голосов. Будто дышат.
Фрай замирает. Закрывает глаза. Шепчутся. Именно это слово всегда использовала мать. От этого воспоминания в ушах начинает звенеть, а перед глазами встают пылающие строки из отчетов, которые она листала. Пропавшие дети. ДОДы. Искусственное зачатие и эти растения, требующие особых условий, особой доставки...
– Я вспомнила, как отец говорил с каким-то человеком, – голос Саманты пробивается сквозь его мысли. – У них был договор. Тот человек... я никогда не видела его лицо, но голос... он был холодным, властным. Он требовал все больше. Вы не понимаете, отец никому не позволяет собой помыкать. Но после этих встреч он всегда ходил сам не свой. Боялся. Прятал этот страх, но я видела.
Проходит несколько минут тяжелого молчания, нарушаемого только ровным гулом двигателей, прежде чем Кайл произносит:
– Наконец-то.
За иллюминатором светящаяся точка растет, превращаясь в знакомые кольца СОЮЗА-12. Сатурн висит сбоку вечным недвижным стражем, окруженным извечными спутниками Титаном и Реей. Кайл касается панели управления, его пальцы привычно бегают по кнопкам, готовя челнок к стыковке. Он бросает взгляд на друзей: на Фрая, сжатого внутренним напряжением, и на Саманту, снова ушедшую в себя.
– Послушайте, – Кайл поднимает брови, и наконец в его голосе появляется та самая деловая нотка, которую Фрай так хорошо знает. – Если эта штука и правда такая опасная, как вам кажется... не лучше ли передать информацию тем, кто должен этим заниматься? Мы-то кто? Курсант-штурмовик, прилетевший домой на каникулы, подрядный навигатор-грузоперевозчик, бомбящий на стареньком шаттле отца и... и девчонка, сбежавшая с родного дома... Без обид, – он кивает в сторону Сэм, и Фрай видит, как та сжимает губы, но не отвечает.
Фрай кивает, но это не кивок согласия, а просто механическое движение. Назойливые мысли не отпускают: пыльца, растения, этот сладковато-гнилостный шлейф, который он до сих пор чувствует где-то на грани восприятия, и которого там быть не могло. Все это несет в себе что-то более глубокое, опасное. Он чувствует это физически: легкое покалывание в кончиках пальцев, той самой руки, что коснулась растения.
– Думаю, мы не можем это просто так оставить, – тихо, но с железной уверенностью говорит он, глядя на отражение станции в темном стекле иллюминатора. – Надо выяснить, что это за растения. И зачем они кому-то нужны.
3.
Коридоры главного для человечества здания, словно артерии Республики, по которым медленно, с достоинством, течет ее власть и влияние. Сенатор Стоун движется по главной галерее, ее шаги отдаются тихим, далеким эхом. Стены, уходящие ввысь, испещрены голографическими гербами колоний. Воздух прохладен, стерилен, а в просторных залах пахнет сыростью мрамора, пропитанного ароматами дорогих духов и страха, который прячется под этими запахами. Впереди, за массивными дверьми из полированного черного дерева, уже слышен сдержанный гул – рой голосов, готовящихся вершить судьбы обитаемых миров.
Она проходит в ложу, и гул нарастает, обрушиваясь волной. Главный зал заседаний Сената – это гигантская вертикальная пропасть, опоясанная ярусами лож. Внизу, в центре ротонды, пылает голограмма с картой Галактической Республики. Напротив, на недосягаемой высоте под самым куполом, висит ложа председателя. Ее ложа уже залита мягким, безжалостным светом, выхватывающим каждую морщинку, каждую фальшивую улыбку присутствующих членов партии. Эмилия кладет руку на холодный экран пюпитра, и ладонь мгновенно становится влажной. Не от волнения. От сосредоточенности хищника, замершего перед прыжком.
– Запись заседания будет доступна во Всемирной сети под номером 128 315 876, – разливается по Башне Справедливости безличный электронный голос.
Нескончаемый гул, эхом разносящийся, даже по нижним уровням главного зала Сената Галактической Республики постепенно умолкает. Последние отголоски сливаются в тяжелую, звенящую тишину. Затишье перед схваткой.
Эмилия Стоун стоит в своей ложе, пальцы сжимают край пюпитра. Ее темно-синяя мантия лежит безупречно. На центральном цилиндрическом экране возникает фигура спикера – седовласого бюрократа в красной мантии председателя, многолетнего церемониймейстера республиканского цирка. По обыкновению, откашлявшись прямо в микрофон, нарушая установившуюся тишину, он, слегка картавя и растягивая слова с неприятной столичной манерностью, хрипловатым голосом обращается к собравшимся сенаторам на синтаке – общем республиканском языке:
– Уважаемые заседатели, сенатское слушание, посвященное утверждению нового пятилетнего плана восстановления экологии Земли, а также плана мероприятий по устранению последствий человеческой жизнедеятельности, включая очищение экологического следа, и, главное, выбору нового генерального подрядчика, объявляю открытым.
Вот и началось, и пружина внутри Эмилии натягивается до предела. Весь ее организм, отточенный годами политических дуэлей, переходит в состояние повышенной готовности. Она видит, как председатель бросает взгляд на экран суфлера, и по тому, как дергается у него веко, понимает, он только что увидел цифры экологического долга. Цифры, которые делают ее предложение не просто выгодным, а единственно возможным. И единственно опасным.
Он снова откашливается и смотрит на монитор.
– Сегодня сенатор от Марса, член комитета по восстановлению экологического баланса планеты Земля, Эмилия Стоун, представит нашему вниманию проект-предложение корпорации ДЕМЕТРА.
Слова КОРПОРАЦИЯ ДЕМЕТРА заставляют зал вздрогнуть. По нижним ярусам пробегает волна, даже не шепота, а сдержанного выдоха и скрипа кресел. Эмилия чувствует этот трепет кожей. Одни – ее купленные или запуганные союзники – напряглись в ожидании. Другие – старомодные идеалисты из комитета РККП и завистливые конкуренты с Цереры – приготовили уже заточенные кинжалы вопросов.
Эмилия, как и остальные сенаторы, прекрасно знает, что проект ДЕМЕТРА уже давно вызывает споры – обещания масштабного восстановления экосистемы Земли звучат заманчиво, но, бесспорно, за каждым из них скрываются коммерческие интересы. Очевидно, что выбрав ДЕМЕТРУ, они откроют двери для монополизации экологических ресурсов. Эмилия замечает, как сенаторы переглядываются, одобрительно и настороженно, и невольно задерживает дыхание, чувствуя, что слушание сегодня будет нелегким.
– Также сегодня, перед нами выступит представитель кандидата, Тамара... – председатель запинается.
Эмилия замирает. Идиот в секретариате. Или не идиот? Эта микроскопическая заминка, эта отсутствующая фамилия, вовсе не ошибка. Это послание, как сказала сама Тамара. ДЕМЕТРА уже настолько сильна, что ее ключевой оперативник не нуждается в представлении. Или настолько опасна, что имя лучше не произносить. В зале снова шепчутся. Эмилия ловит взгляд своего помощника в первом ряду – тот коротко кивает. Все идет по плану. Жестокому, рискованному плану.
– Представитель кандидата будет защищать проект, с которым мы заранее должны были ознакомиться. Прошу секретариат загрузить предлагаемый проект на экраны. Передаю слово сенатору Стоун.
На персональных экранах в ложах вспыхивают чертежи, сметы, трехмерные модели и документация проекта. Воздух наполняется тихим жужжанием анализаторов. Эмилия делает шаг вперед, к трибуне. Маска бесстрастного профессионала на ее лице не дрогнет, но внутри все сжато в тугую пружину. Она знает, что после ее будут рвать на части. И она должна сделать так, чтобы они рвали друг друга.
– Уважаемые коллеги, – начинает она ровно и уверенно, ее голос заполняет пространство, бросая вызов тишине.
Она следует протоколу: представление, приветствие. Затем, легкий, почти небрежный жест в сторону. Из тени за ее спиной выходит молодая девушка в дорогом деловом костюме, подходит ближе к трибуне и встает по правую руку от сенатора. Ярко рыжие волосы туго затянуты сверкающей заколкой в пучок на затылке. Она медленно окидывает зал заседаний, с такого расстояния мало кто может разглядеть лица сидящих на трибунах людей, но Эмилии кажется, что та видит все. Каждую усмешку, каждый взгляд, украдкой брошенный на коммуникатор. Теперь это ее поле боя.
Увидев на экранах юную особу, зал оживляется. Сенаторы начинают переговариваться, не воспринимая всерьез докладчика.
Эмилия, наблюдая за спутницей, тоже оценивает ее шансы. Знает, что проект одной из крупнейших на данный момент корпораций ДЕМЕТРА имеет могущественных сторонников, но понимает и другое, что, если эта корпорация получит контракт, последствия будут глобальными. Эмилия не питает иллюзий, восстановление Земли всегда было сложной задачей, требующей политических и финансовых маневров, и она осознает, что результаты слушания сегодня повлияют на распределение влияния в галактике.
На экранах возникает логотип ДЕМЕТРЫ, и Эмилия начинает. Она не продает, она констатирует. Каждое слово – железобетонный аргумент, упакованный в безупречную логику.
– Итак, уважаемые сенаторы, как вы видите, проект корпорации ДЕМЕТРА, – голос сенатора Стоун постепенно заполняет весь зал, – предлагает использование новейших технологических разработок для решения задачи терраформирования и восстановления экологических систем Земли. Основу проекта составляют машины нового поколения, созданные на базе революционных материалов, разработанных научным отделом корпорации. Эти материалы обладают уникальными свойствами: повышенной прочностью, адаптивностью к экстремальным условиям и способностью к самообновлению в полевых условиях.
Она делает небольшую паузу, давая загрузиться анимации. На экранах оживают машины – не громоздкие монстры РККП, а изящные, самодостаточные устройства. Они сканируют, анализируют, трансформируют.
В это время в ложах сенаторов на экранах мониторов проходит демонстрация работы оборудования: сначала машины сканируют поверхность и атмосферу планеты, собирая актуальные данные о составе почвы, газах и температуре. Затем они создают вулканоподобные структуры для выброса газов, которые начинают формировать новую атмосферу.
Когда на экранах плазменные эжекторы начинают прогревать поверхность гипотетической планеты, используя атмосферные циклы, сенатор, наблюдая заинтересованные лица в ближайших ложах, продолжает:
– Представляю вашему вниманию новейшую Интегративную нейротехнологическую платформу терраформирования – ИНТЕРТЕРРА. Для сравнения, оборудование РККП, используемое в настоящее время, базируется на устаревших технологиях, требующих сложного технического обслуживания, значительных ресурсов и многократных корректировок операторов для работы в новых условиях. В отличие от них, платформа, созданная корпорацией ДЕМЕТРА способна работать автономно, анализируя окружающую среду в реальном времени и адаптируя свои функции под конкретные задачи.
На экранах появляется визуальное сравнение. На одной стороне – громоздкие машины РККП, зависимые от поставок с базовых станций. На другой – современные компактные устройства ИНТЕРТЕРРА. Она видит, как младший спикер от РККП, толстый, багровеющий мужчина, стискивает челюсти. Прямое попадание. Удар по бюджету, престижу и влиянию консульства. Идеально.
– Корпорация ДЕМЕТРА использует интеллектуальные системы нового поколения, позволяющие снизить энергозатраты на 35% по сравнению с оборудованием РККП, при этом производительность возрастает на 50%. Машины не только восстанавливают экосистему, но и предотвращают нежелательные изменения за счет встроенных предиктивных моделей. Благодаря новым материалам, также разработанным корпорацией, используемым в конструкции, срок службы устройств увеличен вдвое, а их ремонтопригодность обеспечивается за счет автономного перераспределения ресурсов внутри системы.
Ее голос звучит все более уверенно, проникая в умы сенаторов. На всех экранах высвечивается надпись:
ПРИМЕРЫ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ.
ГЛОБАЛЬНОЕ ИЗМЕНЕНИЕ КЛИМАТА: МАШИНЫ МОГУТ МЕНЯТЬ ТЕМПЕРАТУРУ ПЛАНЕТЫ, СОЗДАВАЯ ИСКУССТВЕННЫЕ ОКЕАНЫ ИЛИ ЛЕДНИКИ.
ФОРМИРОВАНИЕ АТМОСФЕРЫ: ВЫБРОСЫ ОПРЕДЕЛЕННЫХ ГАЗОВ ПОЗВОЛЯЮТ СОЗДАТЬ КИСЛОРОДОСОДЕРЖАЩУЮ АТМОСФЕРУ.
СОЗДАНИЕ ЭКОСИСТЕМ: МАШИНЫ ОБЕСПЕЧИВАЮТ ВЫСАДКУ ПЕРВЫХ СЕМЯН РАСТЕНИЙ, ЗАПУСКАЮЩИХ БИОСФЕРНЫЕ ЦИКЛЫ.
– Дополнительно, технологии ДЕМЕТРЫ исключают необходимость постоянного присутствия обслуживающего персонала. Машины способны поддерживать прямую связь с операционным центром через безопасные каналы связи, что минимизирует человеческий фактор и риск ошибок. Более того, благодаря использованию их материалов, системы терраформирования не подвержены деградации даже в условиях высоких радиационных фонов, что ранее было значительной проблемой для оборудования РККП.
Зал снова замирает, поглощая сказанное. Председатель замечает, как некоторые сенаторы, ранее настроенные скептически, начинают сосредоточенно изучать материалы на своих экранах.
Она ведет их по презентации, как по минному полю, которое сама же и заложила: глобальное изменение климата, формирование атмосферы, создание биосферы с нуля. Каждый слайд, одновременно обещание и угроза. Мы можем это. Только мы. Попробуйте отказаться.
– Мы понимаем, что процесс восстановления экосистем требует колоссальных усилий, и готовы обеспечить его как финансовыми, так и техническими ресурсами. Проект корпорации ДЕМЕТРА предлагает уникальный подход, сочетающий передовые научные открытия и инновационные технологии, что позволит нам не только восстановить Землю, но и заложить основу для создания самодостаточной экосистемы.
Она снова делает паузу, переводя дыхание. В зале вновь начинается шепот, но теперь он больше похож на обсуждение деталей, чем на проявление недоверия.
– Таким образом, предлагаемые технологии, это не эволюция. Это революция – не просто шаг вперед. Это скачок, который изменит подход к терраформированию и колонизации. Я предлагаю вам рассмотреть проект, который станет новым стандартом. Не только для Земли. Но и для всех миров, что последуют за ней... – твердо завершает она демонстрацию.
Она отступает от трибуны на полшага, сигнализируя об окончании. Ее презентация была безупречным оружием. Но теперь начнется настоящая война. Вопросы, провокации, попытки утопить проект в бюрократии.
Тишина в зале на секунду становится абсолютной. А потом взрывается грохотом, но не аплодисментов, а сотен голосов, заговоривших разом сенаторов. Одни кричат, требуя слова. Другие лихорадочно изучают документы на экранах.
Эмилия Стоун стоит неподвижно, встречая этот шквал. Пружина внутри нее разжалась, оставив после себя ледяную, ясную пустоту. Первый залп сделан. Теперь главное не дать противнику опомниться. Восстановление Земли всегда казалось бременем – слишком много лет человечество избегало ответственности, и теперь, когда ресурсы на исходе, придется делать выбор, даже если с каждым шагом риск становится все выше. Она бросает быстрый взгляд на Тамару. Та едва заметно кивает. Ход сделан. Игра началась.
– Прежде чем начать прения, позвольте предоставить слово члену правления корпорации ДЕМЕТРА, – говорит Эмилия, заканчивая речь.
«Все нормально, ты справишься», звучит в сознании голос Теда.
«Я в этом даже не сомневаюсь», парирует Тамара, совершая короткий, отточенный кивок. Ее взгляд устремляется в объектив гравикамеры, парящей перед ней. Резким, механическим жестом она поднимает руку.
– Достопочтенный сенат Республики! – спокойно и твердо, без малейшего колебания произносит Тамара. Она чуть подается вперед, перехватывая внимание зала, и смотрит в линзу камеры, создавая иллюзию зрительного контакта с каждым из присутствующих. Идеально отлаженный инструмент.
Последние шепотки в ложах затихают. Взгляды сенаторов прикованы к ее хрупкой, но уверенной фигуре в дорогом деловом костюме. Их притягивает не личность, а скорее статус члена правления ДЕМЕТРЫ, так представила ее сенатор Стоун.
– Мы собрались сегодня, чтобы наконец поставить точку в нескончаемых дебатах, – продолжает Тамара. – А также в бессмысленных тратах на попытки восстановить климат родной обители человечества – Земли. Мы обязаны отдать ей долг за многовековое и бережное служение нам.
Она делает театральную паузу, сканируя зал холодным взглядом. Сенаторы, еще минуту назад погруженные в терминалы, теперь полностью поглощены ее словами. Ведь речь здесь идет вовсе не об очередном проекте, а о чем-то, способном поменять расклады сил. Новой власти в галактике.
– Я уполномочена заявить, что корпорация ДЕМЕТРА не только полностью организует и проконтролирует процесс, но и возьмет на себя весомую часть финансирования проекта.
Зал замирает. Это заявление повергает амфитеатр в гробовую, непривычную для этого места тишину. Предложение звучит слишком щедро, чтобы его игнорировать, и слишком опасно, чтобы сразу принять.
Из соседних лож доносятся вопросы:
– Какой интерес у частной корпорации вкладывать такие средства в государственный проект?
– Каковы условия этого финансирования?
– Простите, – из динамиков раздается сухой, старческий голос. На центральном экране, смещая другие окна, выплывает крупным планом лицо седовласого сенатора. Он прищуривается, пытаясь уловить подвох в каменном выражении лица Тамары. – О какой части финансирования идет речь? В процентном соотношении.
– Пятьдесят процентов от указанных в проекте сметных расходов, – парирует Тамара, ее голос ровен. – Что на фоне прочих инициатив, предложенных на рассмотрение сенату, обойдется Республике лишь в тридцать процентов от заложенного на эти цели годового бюджета, на протяжении пяти лет. Всем известно, что основную часть средств пожирают проекты Республиканского Консульства Колониальных Поселений, чьи заводы не справляются с нагрузкой. Мы же готовы использовать собственные разработки по новейшим технологиям.
Зал взрывается. Сотни сенаторов вскакивают с мест, их голоса сливаются в гул негодования и изумления. Где-то раздается возмущенный возглас, кто-то яростно стучит кулаком по столешнице терминала. На экранах мелькают искаженные лица – откровенная злоба, расчетливый интерес, паническое беспокойство.
Волнение стихает неохотно, оставляя после себя густое, напряженное молчание. Сенаторы переглядываются, многие уже наверняка мысленно видят строки голосования в своих интерфейсах. Но на центральном экране сменяется ракурс, возникает в своей красной мантии председатель. Срок его председательства истекает через несколько месяцев, и успешное внедрение такого крупного проекта поможет обеспечить ему переизбрание.
– Уважаемый сенат! – Ему приходится повысить голос, перекрывая последние перешептывания. – Уважаемые сенаторы, прошу тишины! Мы еще даже не заслушали детали доклада, а вы уже начали прения! Тишины в зале!
Но по их лицам, по этому напряженному ожиданию в воздухе, ясно: сенаторы уже готовы вынести вердикт. И Тамара, стоящая неподвижно под прицелом камер, знает, что первый ход сделан. И сделан безупречно.
«Лицензия наша», заключает Тамара, слыша в ответ восторженный рой голосов в сознании.
«Твой план, как всегда, продвигается без сбоев.» – Тед искренне восхищается своей протеже, заслуженно ставшей некогда одной из неформальных лидеров общины.
«Конечно... Если не брать в расчет проблему с детьми...» мысль Тамары обрывается. Ее беспокоит тот факт, что они так и не решили вопрос с ассимиляцией сознания у нового подвида. Многочисленные эксперименты до сих пор не принесли устойчивого результата, а то, что изредка получалось в лабораториях на Титане – непредсказуемые гибриды инстинкта и разума – пугает даже ее холодную, расчетливую природу.
– В чем же тогда выгода для вашей компании? Кроме, конечно, налоговых вычетов, но ведь этого вам безусловно мало... – один из глав комитетов задает резонный вопрос. Он смотрит на сидящего рядом представителя РККП и с ехидной улыбкой качает головой. А зал, будто ожидавший лишь повода, снова разрывается гулом, на этот раз возмущенным и полным подозрения.
– Помимо налоговых вычетов, нам потребуется полная отмена транспортных взносов за использование магистралей МГТ и таможенных пошлин на провоз оборудования, – Тамара даже не пытается смягчить формулировку. Она импровизирует, но говорит так хладнокровно, будто каждое слово заранее было обдумано и выверено. – Наши производства разбросаны по галактике. Для реализации проекта в заявленные сроки ДЕМЕТРЕ потребуется безграничный приоритетный доступ к трансгалактической магистрали.
По залу прокатывается волна шепота, похожая на шипение. Безграничный доступ – эти два слова висят в воздухе, вызывая у десятков политиков приступ клаустрофобии от потери контроля.
– Полный список бенефиций – налоговые льготы для ДЕМЕТРЫ, корпоративные бенефиты для наших сотрудников и определенные политические преференции – предлагаю обсудить после принципиального согласования проекта, – завершает она, подрубая дебаты на корню.
На экране лицо председателя становится каменным. Он прищуривается и не спешит отвечать. Тамара уверена, этот чиновник уже просчитывает дивиденды. Выгодный для бюджета, громкий проект – идеальный трамплин для переизбрания на следующий годовой срок. Он не упустит такого шанса, даже если на кону будет стоять будущее целой галактики.
– Расскажите подробнее о технологиях, которые вы планируете задействовать, – председатель слегка приподнимает бровь. Его тон звучит как вызов: пусть ваши козыри будут столь же впечатляющи, как и аппетиты.
– Тамара, – тихий, тревожный шепот сенатора Эмилии Стоун вырывает ее из глубины сознания. Легкое прикосновение к плечу. – Председатель ждет. Он интересуется вашими технологическими разработками. Вы в порядке?
– Конечно. – Тело Тамары, на долгие секунды ставшее абсолютно недвижимым, отмирает. Она вздрагивает, совершая отрывистый, механический кивок. – Все в норме.
Она направляет пульт на гигантский экран перед собой. В воздухе вспыхивают голограммы – сложнейшие схемы терраформирующих машин, чертежи биоинженерных комплексов, диаграммы, инновационные установки для климатического регулирования. Сенаторы замолкают. Зал замирает, погруженный в изучение броских схем, достаточно убедительных и производящих впечатление полной ясности, чтобы не задавать лишних вопросов.
Председатель, прищурившись, скользит взглядом по чертежам. Тамара ощущает, как тишина в зале густеет, становится вязкой и тяжелой. Взоры сенаторов, полные жадности, сомнения и страха, метаются между мерцающим экраном и ее неподвижной фигурой.
Она делает шаг вперед, и ее голос, ровный и не оставляющий пространства для вопросов, снова наполняет пространство.
– Традиционные методы терраформирования, используемые РККП, уважаемые сенаторы, давно исчерпали себя. ДЕМЕТРА предлагает принципиально иной подход. Симбиоз целевой биокоррекции и...
Шаттл монотонно вибрирует, выполняя последние маневры перед стыковкой. В иллюминаторе уже четко виден исполинский тор станции, опоясанный огнями. Где-то в глубине ангара мигают желтые предупредительные маячки. Отсчет до захвата.
– Ой! – На центральном экране терминала управления вспыхивает табло. Сообщение о входящем вызове, сопровождается громким звуковым сигналом. Кайл молниеносно вскидывает руку, заставляя Фрая и Саманту замолчать на полуслове.
– Тихо, это супервайзер, – шипит он, щелкая тумблером коммуникатора. Голос моментально меняется. Становится ровным, профессиональным. – Тридцать два двенадцать на связи. Прием, Паркер.
– Кайл, ты где пропал? По графику должен был быть на причале полчаса назад, – привычно усталым голосом спрашивает бригадир.
В динамике слышно, как тот отхлебывает свой горький кофе. Взгляд Кайла мечется к Фраю. Он хмурит брови и замирает. Фрай тут же виновато съеживается в кресле.
– Эм... бригадир Паркер, тут... небольшая задержка, – бормочет Кайл, лихорадочно щелкая разными тумблерами на панели. – Непредвиденная... коррекция курса из-за помех в навигационной сетке. Перепроверял данные. Все чисто сейчас. – Отключив тумблер, поясняет: – Если проблема в навигации, они не станут проверять записи разгрузки.
– Надеюсь, там ничего серьезного. Супервайзер, кажется, не ждет подробностей. – Внимание, срочное задание. Знаю, у тебя был запланирован только один рейс, но у нас приоритетная ситуация. В ангаре ждет пассажир из головного офиса ДЕМЕТРЫ. Его нужно доставить на ТИТАН-03. Ты единственный свободный пилот в радиусе. Через сколько будешь?
Кайл морщится так, будто съел лимон. Пальцы судорожно сжимают рычаг управления.
– Черт, – беззвучно шевелит он губами. – Через... десять минут. Захожу на посадку. Но, бригадир Паркер, я бы хотел... я... не готов к смене рейса, не...
– Отлично, сынок, – старик делает вид, что не слышал последние слова. – Ждем на взлетной. Быстрее вылетим – быстрее вернешься к своему графику. Тридцать два двенадцать, конец связи.
В кабине тихо. Слышно только, как где-то в переборках шипит гидравлика, выпуская давление. Саманта втягивает голову в плечи, судорожно заламывает пальцы и поворачивается то к Фраю, то к Кайлу. Забавная девчонка, мельком отмечает Кайл, когда та начинает теребить локоны цветных волос. Пальцы бегают по клавишам, оставляя на матовом пластике влажные следы. Пока перепрограммирует навигатор, в голове уже прокручивает варианты. Приборная панель тихо щелкает. Курс задан.
– На Титан?! – шипит Фрай. – Это же...
– Знаю! – рявкает Кайл, не отрываясь от панели. Шаттл послушно начинает снижение к стыковочному порту с розовым логотипом корпорации. – Молчите оба, – быстро повернувшись к Сэм, подмигивает. – Думаю.
Фрай пытается взять инициативу.
прим.: Коннектор – персональный коммуникационный терминал (ПКТ), портативное устройство межзвездной связи.
[Закрыть]
прим.: АДСРДД – Автоматическая диспетчерская служба регулирования дорожного движения: управляет потоками транспорта на станциях, координирует светофоры, шлюзы и служебные машины. АДСР – расширенная версия системы, контролирующая межпланетные и межзвездные маршруты. Записывает телеметрию всех перемещений (функция «черного ящика») и выполняет роль автоматической дорожной полиции.
[Закрыть]
Бесплатный фрагмент закончился.
