Цитаты из книги «Зак и Мия», страница 11

— Я думала, что он мой счастливый билет.

— А что оказалось?

— А оказалось, что счастливый билет - это ты.

... Пусть у мамы всё будет хорошо. Это неважно, что мне сейчас одиноко. Пусть маму кто-то любит, даже если меня не любит никто.

Три утра. Я знаю, что в мире за ближайший час у 1484 человек будет диагностирован рак. Почти у 25 за эту минуту.

Но какова была вероятность вот этого? Одно дыхание на двоих, такая нежная кожа и привкус надежды. Что жизнь, возможно, еще будет хороша.

Просто представь: вот Сэм просыпается, и у него впереди целый день жизнь.

- В моем теле?

- Твоем, да, Зака Майера. Чтобы он сделал, как думаешь?

Зак задумчиво покачивается, но медлит с ответом.

- Целых двадцать четыре часа в моем теле. А?

Взгляд Зака скользит по стволу дерева. Выше и выше, до самой высокой ветки, потом еще выше. Я больше не знаю, слышит он меня или нет, но продолжаю:

- Я так думаю, что оне страдал бы фигней с подсчетом шансов. Он вцепился бы в этот день и прожил бы его по полной. Пошел бы на рыбалку, покатался бы на доске, жрал бы канапе из чеддера. Еще он бы смеялся и ходил на руках. Может, даже поцеловал бы меня. Он просто делал все, что ему вздумается. Потому что жизнь только одна, Зак. И шанс только один. И от него легко отказаться, но...

- Не легко!

- ...как бы там ни было, отказаться и отпустить руки - это дурацкий способ умереть. Куда хуже, чем свалиться в чан с какой-то дрянью или убиться током, поливая елку фонариками...

- Мия, замолчи уже, - Зак спрыгивает и идет ко мне.

- ...а Сэм бы ни за что не выбрал настолько дурацкий способ смерти, он бы до конца пытался...

Зак подходит и целует меня.

Я его ненавижу.

Я его люблю.

Однако если кто-то умирает, мне кажется, будто мои шансы на выживание возрастают по какому-то неведомому космическому закону. Если кто-то вылетел из игры, значит, я ближе к победе, разве нет?

Я не знаю никого из умерших и никому из них не желал смерти. Просто если где-то убыло, то где-то прибудет, и можно думать, что прибудет у меня. Во что еще верить, если не в математику?

Раньше мне казалось, что у женщин так принято – ненавидеть своих родителей. Не пускать их на порог из-за каких-то давних обид. Поэтому когда я возненавидела маму, это не казалось чем-то особенным, и ее ответная ненависть не была удивительной. Мы разговаривали упреками. Было проще друг друга не слушать, потому что ничего, кроме оскорблений, услышать было нельзя.

– Ты что, давил прыщи?

– Ничего я не давил.

У нее навязчивая идея, что я могу разбередить гнойник и спровоцировать кровотечение такой силы, что мои чахлые тромбоциты не справятся, и придется делать экстренное переливание, которое не факт, что меня спасет. Истечь кровью от прыща – наверное, номер один в списке идиотских смертей, так что я не рискую. Однако замечу, что это само по себе чудовищно несправедливо – что на мою долю выпали одновременно и лейкемия, и прыщи.

Нельзя любить вполсердца, Райс. Она потом это поймет, когда вырастет из этих шортиков, из этой обезьянки, и вместе с ними – из тебя.

Пум?

Тук.

Очевидно, мы оба не знаем азбуку Морзе, но перестукивание кажется мне содержательным диалогом. Жаль, что я не понимаю, о чем она спрашивает.

Завтра я стану кем-то новым. Не знаю, кем на этот раз – ребенком, взрослым? Родом из Бандаберга или Бельгии? Я также не знаю, приживется костный мозг или нет. Нужно будет заново делать все прививки. В общем, завтра в мир родится где-то 400 000 детей. Пятеро в секунду, если округлить. Разные дети начнут завтра новую жизнь в разных местах и обстоятельствах. Совсем как я.