Цитаты из аудиокниги «Замыслил я побег», страница 2

"А помнишь?.." Этот вопрос с годами мелькает все чаще, становясь все трогательнее и все грустнее.

— Линдочка, у меня к тебе философский вопрос, — решительно начал Слабинзон, едва она села.— Да?— А почему бы тебе сегодня не выйти замуж за нас двоих?— Двоих? — она посмотрела на них фиалковыми глазами. — Па де труа?— Да, секс — унтер зекс ауген!— Почему бы и нет… — Линда взглянула Башмакову в глаза. — Но это будет стоить папаше Дорсету втрое дороже.— А почему не вдвое? — удивился Слабинзон.— Потому что это любовь втроем! — засмеялась девушка.

— Слушай, а какая у Кальки грудь?— Что ты имеешь в виду? — сурово уточнил Анатолич.— Форму я имею в виду. А что еще можно иметь в виду? Нарисуй!— Зачем?— Это для науки. Ты рисуй, а я буду клас… клафиссицировать…— Мою жену классифицировать могу только я. Ты понял? Или объяснить?

— Осточертели вы мне с вашей романтикой глистов, сидящих в любимой заднице!

Родители Олега поначалу сидели на свадьбе тихо и даже показательно скромно, всем видом давая понять, что прекрасно сознают свой крайне незначительный вклад в этот брачный пир. Труд Валентинович даже поздравительный тост построил таким образом, что чуткий и непьяный гость мог уловить в нем нотки извинения. Отец говорил о том, что в верстальном деле есть такое понятие — «бабашки». Это безбуквенные пластинки, которыми метранпаж забивает пустое место в наборе. Так вот, главное в жизни, а тем более в семейной, не быть бабашкой!Людмила Константиновна страшно обиделась, усмотрев в «бабашках» намек на себя, и в отместку заменила мужу довольно вместительную рюмку на ликерный наперсток. А когда он даже в таких трудных условиях умудрился перебрать и пошел в народ — не разговаривала с ним потом неделю.

Башмаков пошел его провожать. По дороге к метро Слабинзон шумно радовался отсутствию негров и цветных, и только толпа журчащих по-своему вьетнамцев несколько омрачила его настроение.

«Прошу уволить меня к чертовой матери по горячему собственному желанию! Башмаков».

А началось все с того, что Олег по делу и без дела засиживался в райкоме допоздна, приходил домой выпивший и страшно голодный. Он любил вскрыть пару баночек рыбных или мясных консервов из продовольственного заказа, отрезать большой ломоть черного хлеба, посыпать его солью и очистить луковку. Понятно, под такую закуску не добавить граммов сто пятьдесят — преступление против человечности. Но понятно и то, что испытывала молодая тонкая женщина, учительница изящной словесности, когда среди ночи к ней в постель вваливалось законное животное, благоухающее луком и водкой, да еще начинало предъявлять грубые права на взаимность. Надо страдать зоофилией, чтобы испытывать от этого хоть какую-то радость

Однажды, прибежав вечером со стоянки перекусить, Башмаков застал ее голой в спальне, она с ненавистью разглядывала себя в зеркале. В тот момент, когда Башмаков вошел, Екатерина Петровна как раз, подперев ладонями свои довольно большие груди, пыталась придать им девичью приподнятость. Увидев супруга, Катя отпустила их — и они тут же распались в пышном бессилии. (Кстати, именно в этот момент Олег отметил появившуюся некоторую их грушевидность.) На мужа Екатерина Петровна глянула так, точно он персонально и был виноват в том, что время ее не щадит.— К сорока женщина должна утрачивать пол, — вздохнув, молвила она.

— А ты бы могла?— Что?— Отдаться торжествующему хаму?— Почему бы и нет? Он же победитель, — ответила Катя и повернулась к мужу спиной.