Глава первая Серое приземистое здание – всего лишь в тридцать четыре этажа. Над главным входом надпись: «ЦЕНТРАЛЬНО-ЛОНДОНСКИЙ ИНКУБАТОРИЙ И ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР», и на геральдическом щите – девиз Мирового Государства: «ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ». Огромный зал на первом этаже обращен окнами на север, точно художественная студия. На дворе лето, в зале и вовсе тропически жарко, но по-зимнему холоден и водянист свет, что жадно течет в эти окна в поисках живописно драпированных манекенов или нагой натуры, пусть блеклой и зябко-пупырчатой, – и находит лишь никель, стекло, холодно блестящий фарфор лаборатории. Зиму встречает зима. Белы халаты лаборантов, на руках перчатки из белесой, трупного цвета, резины. Свет заморожен, мертвен, призрачен. Только на желтых тубусах микроскопов он как бы сочнеет, заимствуя живую желтизну, – словно сливочным маслом мажет эти полированные трубки, вставшие

Серое приземистое здание – всего лишь в тридцать четыре этажа. Над главным входом надпись: «ЦЕНТРАЛЬНОЛОНДОНСКИЙ

Ведь, как всем известно, если хочешь быть счастлив и добродетелен, не обобщай, а держись узких частностей; общие идеи являются неизбежным интеллектуальным злом. Не философы, а собиратели марок и выпиливатели рамочек составляют становой хребет общества.

прививается это из высоких экономических соображений. Не так еще давно (лет сто назад) у гамм, дельт и даже у эпсилонов культивировалась любовь к цветам – и к природе вообще. Идея была та, чтобы в часы доприроде не

170-му метру. Начиная от этой точки, лента 9 была закрыта с боков и сверху;

СМЫСЛ НАЗВАНИЯ КНИГИ:

О чудо! Какое множество прекрасных лиц!

Как род людской красив! И как хорош

Тот новый мир, гдн есть такие люди!

( Шекспир, ,,Буря'', пьеса ).

Властно притянутые жутью зрелища, приученные к стадности, толкаемые жаждой единения, неискоренимо в них внедренной, зрители невольно заразились неистовством движений Дикаря и стали ударять друг друга - в подражание ему.

Джон копал гряды - и в то же время вскапывал усердно свой духовный огород, ворошил, ворочал мыс ли. "Смерть", - и он вонзил лопату в землю "И каждый день прошедший освещал глупцам дорогу в смерть и прах могилы". Вон и в небе дальний гром рокочет подтверждающе. Джон вывернул лопатой ком земли. Почему Линда умерла? Почему ей дали постепенно превратиться в животное, а затем... Он поежился. В целуемую солнцем падаль. Яростно нажав ступней, он вогнал лопату в плотную почву. "Мы для богов, что мухи для мальчишек, себе в забаву давят нас они" И рокот в небе - подтверждением этих слов, которые правдивей самой правды. Однако тот же Глостер назвал богов вечноблагими. И притом "сон - лучший отдых твой, ты то и дело впадаешь в сон - и все же трусишь смерти, которая не более чем сон" Не более. Уснуть. И видеть сны, быть может. Лезвие уперлось в камень; нагнувшись, он отбросил камень прочь. Ибо в том смертном сне какие сны приснятся?

- У тебя, Джон, вид совсем больной! - сказал Гельмгольц участливо.

- Съел что-нибудь неподходящее? - спросил Бернард.

Дикарь кивнул.

- Я вкусил цивилизации.

- ??

- И отравился ею; душу загрязнил. И еще, - прибавил он, понизив голову, - я вкусил своей собственной скверны.

- Да, но что ты съел конкретно?.. Тебя ведь сейчас...

- А сейчас я очистился, - сказал Дикарь. - Я выпил теплой воды с горчицей.

Друзья поглядели на него удивленно.

- То есть ты намеренно вызвал рвоту? - спросил Бернард.

- Так индейцы всегда очищаются. - Джон сел, вздохнул, провел рукой по лбу.

- Искусством пожертвовали, наукой, - немалую вы цену заплатили за ваше счастье, - сказал Дикарь, когда они с Главноуправителем остались одни. - А может, еще чем пожертвовали?

- Ну, разумеется, религией, - ответил Мустафа. - Было некое понятие, именуемое Богом - до Девятилетней войны. Но это понятие, я думаю, вам очень знакомо.

- Да... - начал Дикарь и замялся. Ему хотелось бы сказать про одиночество, про ночь, про плато месы в бледном лунном свете, про обрыв и прыжок в черную тень, про смерть. Хотелось, но слов не было. Даже у Шекспира слов таких нет.