Цитаты из аудиокниги «Отрочество», страница 18

Другой раз, вспомнив вдруг, что смерть ожидает меня каждый

час, каждую минуту, я решил, не понимая, как не поняли того до

сих пор люди, что человек не может быть иначе счастлив, как

пользуясь настоящим и не помышляя о будущем, - и я дня три,

под влиянием этой мысли, бросил уроки и занимался только тем,

что, лежа на постели, наслаждался чтением какого-нибудь романа

и едою пряников с кроновским медом, которые я покупал на

последние деньги.

Едва ли мне поверят, какие были любимейшие и постояннейшие

предметы моих размышлений во время моего отрочества, - так как

были несообразны с моим возрастом и положением. Но, по моему

мнению, несообразность между положением человека и его

моральной деятельностью есть вернейший признак истины.

Неужели в то время я мог бы думать, что останусь жив после всех несчастий, постигших меня, и что придет время, когда я спокойно буду вспоминать о них?

Да не упрекнут меня в том, что мечты моей юности так же ребячески, как мечты детства и отрочества. Я убежден в том, что, ежели мне суждено прожить до глубокой старости и рассказ мой догонит мой возраст, я стариком семидесяти лет буду точно так же невозможно ребячески мечтать, как и теперь. Я убежден, что нет человеческого существа и возраста, лишенного этой благодетельной, утешительной способности мечтания. Но, исключая общей черты невозможности-волшебности мечтаний , мечтания каждого человека и каждого возраста имеют свой отличительный характер.

... назначение человека есть стремление к нравственному усовершенствованию и усовершенствование это легко, возможно и вечно. Но до сих пор я наслаждался только открытием новых мыслей, вытекающих из этого убеждения, и составлением блестящих планов нравственной, деятельной будущности.

Детское чувство безусловного уважения ко всем старшим, и в особенности к папе, было так сильно во мне, что ум мой бессознательно отказывался выводить какие бы то ни было заключения из того, что я видел. Я чувствовал, что папа должен жить в сфере совершенно особенной, прекрасной, недоступной и непостижимой для меня, и что стараться проникать тайны его жизни было бы с моей стороны чем-то вроде святотатства.

- Да ведь нельзя же всегда оставаться одинаковыми; надобно когда-нибудь и перемениться, - отвечала Катенька, которая имела привычку объяснять все какою-то фаталистическою необходимостью, когда не знала, что говорить.

А улыбка у него была такая, что ты невольно замечал её и был ему благодарен за эту улыбку.

Это вы-маленькое чудовище совершенства.

Во время рассказа Валахиной о потере мужа я еще раз вспомнил о том, что я влюблен, и подумал еще, что, вероятно, и мать уже догадалась об этом, и на меня снова нашел припадок застенчивости, такой сильной, что я чувствовал себя не в состоянии пошевелиться ни одним членом естественно. Я знал, что для того, чтобы встать и уйти, я должен буду думать о том, куда поставить ногу, что сделать с головой, что с рукой; одним словом, я чувствовал почти то же самое, что и вчера, когда выпил полбутылки шампанского. Я предчувствовал, что со всем этим я не управлюсь, и поэтому не мог встать, и действительно не мог встать. Валахина, верно, удивлялась, глядя на мое красное, как сукно, лицо и совершенную неподвижность; но я решил, что лучше сидеть в этом глупом положении, чем рисковать как-нибудь нелепо встать и выйти. Так я и сидел довольно долго, ожидая, что какой-нибудь непредвиденный случай выведет меня из этого положения.(...)Кое-как сделав страшное усилие над собою, я встал, по уже не был в состоянии поклониться и выходя, провожаемый взглядами соболезнования матери и дочери, зацепил за стул, который вовсе не стоял на моей дороге, — но зацепил потому, что все внимание мое было устремлено на то, чтобы не зацепить за ковер, который был под ногами.