Когда он был дома – а он был почти всегда дома, – он все лежал, и все постоянно в одной комнате,

всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу. Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием. Когда он был дома – а он был почти всегда дома, – он все лежал,

небу, с грустью провожает глазами солнце, великолепно садящееся на чей-то четырехэтажный дом. И

не спросит, не пожалеет о нем, никто и не порадуется его смерти. У него нет ни врагов,

– Нет, так, ничего, – замяла она. – Я люблю Андрея Иваныча, – продолжала она, – не за то только, что он смешит меня, иногда он говорит – я плачу, и не за то, что он любит меня, а, кажется, за то… что он любит меня больше других; видите, куда вкралось самолюбие! – Вы любите Андрея? – спросил ее Обломов и погрузил напряженный, испытующий взгляд в ее глаза. – Да, конечно, если он любит меня больше других, я его и подавно, – отвечала она серьезно.

артели человек. Мальчишки первые заметили его и с ужасом прибежали

ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки.

Весь уголок верст на пятнадцать или на двадцать вокруг представлял ряд живописных этюдов, веселых, улыбающихся пейзажей.

«В десять мест в один день – несчастный! – думал Обломов. – И это жизнь

Это был человек лет тридцати двухтрех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица.