Ты мети, выбирай сор из углов – и не будет ничего, – учил Обломов. – Уберешь, а завтра опять наберется, – говорил Захар. – Не наберется, – перебил барин, – не должно. – Наберется – я знаю, – твердил слуга. – А наберется, так опять вымети. – Как это? Всякий день перебирай все углы? – спросил Захар. – Да что ж это за жизнь? Лучше Бог по душу пошли!

нему? Они очень хорошо знали зачем: пить, есть, курить хорошие сигары.

А между тем он болезненно чувствовал, что в нем зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть, теперь уже умершее, или лежит оно, как золото в недрах горы, и давно бы пора этому золоту быть ходячей монетой. Но глубоко и тяжело завален клад дрянью, наносным сором. Кто-то будто украл и закопал в собственной его душе принесенные ему в дар миром и жизнью сокровища. Что-то помешало ему ринуться на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли. Какой-то тайный враг наложил на него тяжелую руку в начале пути и далеко отбросил от прямого человеческого назначения…

жара… сесть в лодку, жена правит, едва поднимает весло… – Да ты поэт, Илья! – перебил Штольц.

полюбила Обломова просто, как будто простудилась и схватила неизлечимую лихорадку.

Уж ты третий раз говоришь мне об этом.

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями, для записывания на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убран

Он и среди увлечения чувствовал землю под ногой и довольно силы в себе, чтоб в случае крайности рвануться и быть свободным. Он не ослеплялся красотой и потому не забывал, не унижал достоинства мужчины, не был рабом, «не лежал у ног» красавиц, хотя не испытывал огненных радостей. У него не было идолов,

за самоваром сидит… царица всего окружающего, его божество… женщина! жена!

Труд – образ, содержание, стихия и цель жизни, по крайней мере моей. Вон ты выгнал труд из жизни: на что она похожа? Я попробую приподнять тебя, может быть, в последний раз