Человек есть вещь. Выбрось человека из окна, и он упадет. Разведи под ним огонь, и он будет гореть. Закопай его, и он будет гнить. Да, если душа покинула тело, то тело человеческое — не более чем вещь.

Каждая жертва — преступник, каждый преступник — жертва, и кто-то наконец должен подняться во весь рост и разорвать эту, ставшую привычкой, мерзкую цепочку, которая угрожает каждой живой душе. Как бы ни велика была жажда богатства, как бы ни велико было желание бессмертия, никто не смеет строить свое благополучие на чьих-то слезах.

Двум смертям не бывать. На одну наплевать.

До седьмого пота он бился в тисках труднейшей дилеммы: с одной стороны, он был не в состоянии разрешить свои проблемы; с другой — он не желал отбросить их как неразрешимые. Он страдал постоянно, он надеялся всегда. Возможно, что ничего из того, о чем он размышлял, в действительности не имело места, что это — всего лишь аберрация памяти, а не реальное ощущение, что на самом деле он никогда и не думал о том, что раньше видел то, о чем думал сейчас, что просто однажды он думал, что видел это, и его нынешнее впечатление, будто он когда-то о чем-то думал, — всего лишь иллюзия иллюзии и что теперь он просто вообразил, будто когда-то видел голого человека на дереве, неподалеку от кладбища.

Нетрудно было понять, о чём вопиют внутренности Сноудена. Человек есть вещь. Вот в чём был секрет Сноудена. Выбрось человека из окна, и он упадёт. Разведи под ним огонь, и он будет гореть. Закопай его, и он будет гнить. Да, если душа покинула тело, то тело человеческое -- не более чем вещь. Вот в чём заключалась тайна Сноудена. Вот и всё.

- Какие еще атеисты? -- прорычал он недовольно, Настроение его круто изменилось, в душе вскипел праведный гнев. -- Во вверенной мне части не может быть атеистов! Атеизм -- дело противозаконное, не так ли?

-- Не так, сэр.

-- Не так? -- удивился полковник -- Тогда уж это конечно, явление антиамериканское!

-- Не сказал бы, сэр, -- ответил капеллан.

-- Ну а я бы сказал! -- заявил полковник. -- И я не намерен прерывать богослужение в угоду кучке паршивых атеистов. От меня они привилегий не дождутся.

-- Сион? Забудьте об этом немедленно. Вообще непонятно, как он попал в молитву. Нет ли у вас чего-нибудь веселенького, не связанного ни с водами, ни с господом? Хотелось бы вообще обойтись без религиозной тематики.

-- Весьма сожалею, сэр, -- проговорил виноватым голосом капеллан, -- но почти все известные мне молитвы довольно печальны и в каждой из них хотя бы раз да упоминается имя божье.

-- Тогда давайте придумаем что-нибудь новое. Мои люди и так уже рычат, что я посылаю их на задания, а тут мы еще будем лезть со своими проповедями насчет господа,смерти, рая. Почему бы нам не внести в дело положительный элемент?Почему бы нам не помолиться за что-нибудь хорошее, например за более кучный узор бомбометания?

-- Ну... что ж... пожалуй, сэр, -- поколебавшись, ответил капеллан. - Но если это все, что вам надо, то вы, пожалуй, можете обойтись и без меня. Вы справитесь сами.

-- Знаю, что справлюсь. -- ответил полковник. -- ну а вы, по-вашему, для чего? Я мог бы сам закупать продукты, но это входит в обязанности Милоу, и он обеспечивает продовольствием весь авиаполк. Ваша обязанность - перед каждым боевым вылетом читать нам молитвы, и отныне вы будете молиться за более кучный узор бомбометания. Ясно? По-моему, кучное бомбометание действительно заслуживает того, чтобы за него помолиться. За это от генерала Пеккема нам перепадут пироги и пышки. Генерал Пеккем считает, что данные фоторазведки выглядят гораздо эффектнее, когда бомбы ложатся кучно.

Гул голосов начал медленно стихать, когда озадаченный майор де Каверли, заметив нечто из ряда вон выходящее, застыл в дверях и неодобрительно нахмурился. Он решительно двинулся вперёд, глядя прямо перед собой, и стена офицеров расступилась перед ним, как Красное море перед пророком Моисеем. Ни на кого не глядя, он железным шагом прошествовал к раздаточному окну и громким голосом, в котором слышались старческая хрипотца и древнее аристократическое происхождение, властно произнёс:

-- Па-апрашу пожрать!

Как только я всё наладил, чтобы развернуться по-настоящему, кому-то понадобилось устроить фашизм и начать войну, да еще такую ужасную, что она коснулась даже меня.

"Он никому не доверял и верил всему, что слышал. Он знал решительно все и упорно тщился хоть что-нибудь по-настоящему осознать."