— ...для этого вам придется заранее выпустить из палатки атеистов и впустить туда солдат и унтер-офицеров.

— Каких еще атеистов? — застыв на месте, взревел полковник Кошкарт, — У меня в полку нет атеистов! Атеизм — это же противозаконное мировоззрение, разве нет?

— Нет, сэр.

— Нет? — Полковник удивился. — Но уж во всяком случае антиамериканское, верно?

— Не уверен, сэр.

— А я уверен, — объявил полковник. — И мы не позволим кучке вшивых атеистов подрывать отправление наших священных обрядов. Они у меня не получат никаких привилегий. Пусть стоят, где стояли на инструктаже, и молятся вместе с нормальными людьми. А что еще за болтовня насчет нижних чинов? Они-то тут при чем?

— Прошу прощения, сэр, — покраснев, сказал капеллан. — Я думал, вы хотите, чтоб солдаты и унтер-офицеры тоже присутствовали на молебне — ведь задание-то они будут выполнять вместе с офицерами.

— Еще чего! У них есть собственный бог и свой капеллан — разве не так?

— Нет, сэр, не так.

— О чем вы толкуете, капеллан? Значит, по-вашему, они молятся тому же богу, что и мы?

— Да, сэр, тому же.

— И он их слушает?

— Надо полагать, что да, сэр.

— Дьявольски занятно! — весело изумился полковник.

А людям всё равно: им любой благородный порыв, любая трагедия - только средства для наживы.

Летая, он проявлял себя психом и получал право не летать, но, реализуя это право, становился нормальным и отказаться от полетов не мог.

Техасец оказался редкостно благородным, благодушным и благонравным. Дня через три его уже никто не мог выносить.

Не удивительно ли — как спросил однажды Дэнбар, а капеллан по случайности услышал, — что глубочайшие тайны миротворения разъясняются людьми, которые не способны, из-за своего невежества, понять механизм выпадения дождей на земле?

Их боевой дух был высок — чего же еще ждать от тупиц?

Моя страна и вы - это вовсе не одно и то же.

Йоссариан поставил под угрозу свое традиционное право на свободу и независимость тем, что осмелился применить это право на практике.

— Ты псих! — заорал Клевинджер, с лютым ожесточением глядя на Йоссариана и вцепившись обеими руками в столешницу.

— Клевинджер, ну чего ты пристаешь к людям? — устало спросил его Дэнбар, перекрыв на мгновение невнятный гомон офицерского клуба.

— Псих, — упрямо повторил Клевинджер.

— Они стараются меня убить, — рассудительно сказал Йоссариан.

— Да почему именно тебя? — выкрикнул Клевинджер.

— А почему они в меня стреляют?

— На войне во всех стреляют. Всех стараются убить.

— А мне, думаешь, от этого легче?

Клевинджер уже дернулся, полупривскочил со стула — глаза мокрые, губы выцвели и трясутся. Как и обычно, когда начинался спор о святых для него принципах, он был обречен закончить его, яростно задыхаясь от негодования и смаргивая горькие слезы неразделенной веры. Клевинджера переполняла вера в святые принципы. Он был псих.

— Да кто «они»-то? — удалось все же выкрикнуть ему сквозь гневную отдышку. — Кто, по-твоему, старается тебя прикончить?

— Каждый из них.

— Из кого «из них»?

— А как ты думаешь?

— Понятия не имею!

— А раз понятия не имеешь, так откуда ж ты знаешь, что они не стараются?

— Да ведь они… ведь я… — брызгая слюной, закудахтал Клевинджер и безнадежно умолк.

Була всього одна заковика — «Поправка двадцять друга», згідно з якою турбота про власну безпеку перед лицем прямої й безпосередньої небезпеки є проявом нормального глузду. Вессл божевільний, і його можна списати на землю. Все, що він має для цього зробити, — це попросити, але коли він попросить, його відразу перестануть вважати душевнохворим і примусять літати на завдання. Вессл був би навіжений, коли б і далі літав на завдання, і нормальний, коли б перестав літати. Та коли він нормальний, він повинен літати. Якщо він літає — виходить, він божевільний і літати не повинен; та якщо він не хоче літати — виходить, він здоровий і літати повинен. Залізна логіка «Поправки двадцять другої» справила на Йоссар’яна таке глибоке враження, що він мимоволі шанобливо присвиснув.