Читать книгу: «Туркменка»

Журналисткам Туркмении, а также правдоискателям во времена тираний посвящается

Все события и персонажи этой книги – в значительной мере плоды воображения автора, поэтому любые связи и ассоциации с реальностью остаются на совести читателя.

Историю, которая составила основу этой повести, автор по большей части восстановил по рассказам очевидцев, однако оставил за собой право уклоняться от фактологии и хронологии событий, поскольку, по его убеждению, литературная точность – золотое сечение интуиции – часто выше точности исторической. История чувства ведет под узды историю мысли, а уже та несет на своем крупе всадника – событие.

Довелось автору коротко побеседовать и с самой туркменкой, и с Виктором. Более того, судьба даже успела свести автора с господином Ривсом вскоре после его отъезда из Ашхабада. Но только его взгляд на события показался отмеченным той стерильной точностью, которая могла произрасти лишь из язвительности, а потому для писательства не пригодна, как не пригодна соленая вода для утоления жажды.

Глава 1
ЭГОН РИВС. РАНДЕВУ С ПРАВОЗАЩИТНИКОМ

25 ноября 2002 года в Ашхабаде совершено покушение на президента Туркмении Сапармурата Ниязова. Его кортеж был обстрелян в центре города. В результате покушения президент не пострадал. Этому инциденту было посвящено экстренное заседание кабинета министров, на котором С. Ниязов назвал организаторов покушения – оппозиционеров: бывшего министра иностранных дел Туркмении и бывшего министра сельского хозяйства.

По словам С. Ниязова (его выступление на заседании кабинета министров было показано по туркменскому телевидению), президентская машина проехала первой, а хвост кортежа был обстрелян из КамАЗа, двух «Газелей» и двух БМВ. Он узнал об этом только во дворце, когда приехал на работу. «Газели» и БМВ, по словам Туркменбаши, принадлежат туркменской фирме, владеет которой брат экс-министра сельского хозяйства. На этом основании были арестованы все его родственники и члены семьи.

Нью-йоркская академия наук, членом которой стал президент Туркмении Сапармурат Ниязов, направила ему в ноябре послание. В нем от имени почтенного научного сообщества обращалось внимание на противоречия между созданными им лично туркменскими реалиями и принципами деятельности, обязательными для членов академии. Последний год «туркменское правительство, объявившее о вступлении страны в Золотой Век, последовательно ограничивало свободы, не допуская критики правительственной политики учеными, что привело к сворачиванию исследований в юриспруденции, истории и межэтнических дисциплинах». С 1998 года прекращены работы над диссертациями, а «написанная Вами для туркмен священная книга «Рухнама» стала базовой для школьного обучения», говорится в послании Ниязову. «В результате учителя лишены возможности предоставлять учащимся альтернативные воззрения. Работы многих ученых, историков, поэтов занесены Вами в черный список, поскольку рисуют туркменскую историю отличной от той, что трактуется официозом. Неугодные Вам учебники истории изъяты из туркменских библиотек и уничтожены». Ниязов также потребовал проверять поступающих в вузы на благонадежность «по трем коленам» происхождения.

Сообщение одного из информационных агентств. 26.11.2002

Эгон Ривс во время ашхабадских командировок одевался с тщательным изяществом. Его костюмам и тройкам зло завидовали на приемах европейские дипломаты, а многие туркменские чиновники мечтали приодеться по его образу и подобию, как только их Сердар, Отец Всех Туркмен, уйдет на покой…

Ривсу, руководителю ашхабадского бюро крупной международной правозащитной организации, большую часть рабочего времени приходилось проводить в европейских столицах, и в этих столицах он чувствовал себя как в деловом костюме, скроенном по плечу. Саммиты, брифинги, обычная работа. Коллеги, товарищи. Бывшая жена в Лондоне, подруга в Женеве. Биолог. Умница. Если бы ашхабадов вообще не было, вернее, не существовало для лондонов и женев, это и могла бы быть вся его жизнь. Законченный круг, со своими трудами, изящными поворотами, организованным бытом, сексом, спортом. Эгон Ривс ценил и даже любил этот вид жизни, эдакий твидовый костюм. Он умел ловко носить и его. Но близкие знакомые обращали внимание, что за несколько дней до командировок «туда», за круг, облик, походка, выражение лица его обретали особенную цельную черточку. Одни принимали это за проявление высокомерия, тщательно скрываемого в обычной жизни, другие объясняли сосредоточенностью, связанной с обострением основного инстинкта – инстинкта защиты прав униженных и оскорбленных. А автор биографической брошюры о Ривсе, знаменитый немецкий журналист Штефан Прохнофф, не оставив без внимания эту особенность своего героя, тонко отметил, что у Ривса, как у благородного скакуна, перед забегом меняется наклон шеи. В скачке за правдой.

Сам же Ривс, разговорившись как-то с одной ашхабадской молодой знакомой, (прямо скажем, знакомство оказалось роковым), поделился с ней, что его жизнь была бы одной оболочкой без того мира, который дополняет его мир добра. А ведь другие знают о нем в лучшем случае из газет… Прохнофф, возможно, позволил себе фантазию, но у упомянутой им ашхабадской знакомой настойчивые, смелые глаза редкого светло-зеленого оттенка. Биограф утверждал, что Эгон добавил к сказанному: «В тот мир, который я могу исправить», – и потом, вспоминая тот разговор, укорял себя за допущенное излишество.

Знакомая нашла бы этой откровенности свое объяснение. Седеющий строгий господин просто заскучал в Европе по нормальным женским глазам.

Впрочем, никто, даже самые мелочные завистники, не посмели бы упрекнуть Эгона Ривса в легкомысленности. Дело правды прежде всего. Легкомысленность тут недопустима, ведь в Ашхабаде с правозащитниками порой происходят странные и страшные вещи. Можно оказаться не въездным. Можно подвести под тюремную решетку местных знакомых. Можно вообще пропасть. Ривс не желал позволить себе легкомысленность.

Американское посольство устроило прием «для своих». Развлечение для одних, работа для других. Дипломаты, сотрудники иностранных НПО, бизнесмены из разноязычья. Дородные женщины. Это жены. Местных «легких» девушек брать с собой считалось дурным тоном. Те красавицы, которые имели доступ в сие высшее «гарнизонное» общество, рекрутировались из числа местных, туркменских сотрудниц представительств западных институтов. Таких можно по пальцам пересчитать. Зато к ним принято было относиться с почтением, заботиться и беречь. Считалось, что сюда идут работать только самые отважные девушки, рискующие вызвать гнев и месть властей предержащих. И агенты охранки КНБ! Или – или. А потому только дочерей достойных семей брали на службу придирчивые и осторожные эмиссары западного свободного мира.

Эгон Ривс лавировал между гостями американского посольства с бокалом шампанского в чуть вытянутой руке.

– Вы, Эгон, как боксер, никого не подпускаете на ближнюю дистанцию. Мы здесь все как на фронте, но и у фронтов иногда обнажаются тылы! – уколола его заскучавшая в «гарнизонье» руководительница одной из миссий ОБСЕ.

– Ах, госпожа Бурлеску, в мои годы ближние бои опасны либо для сердца, либо для печени. Кстати, вы слышали про новую причуду нашего Сердара?

И, получив ожидаемый утвердительный ответ, он ускользнул к датскому консулу, и дальше, дальше, вроде бы случайно изменяя вектор движения, но на самом деле подчиняя маневры избранной им цели.

Ривс подошел к девушке, внимания которой стремились удостоиться не только молодые щеголи дипломатической тусовки, но и господа солидные, «тяжело женатые» – schwer geheiratet, как говаривал его давний приятель Боулс. До последнего времени он возглавлял в Ашхабаде бюро ИИМ – Института по освещению войны и мира. Эгон скучал без Боулса. Schwer geheiratet. Это выражение очень пришлось по душе женевской подруге Эгона. В европейских языках она, швейцарка, любила отмечать вот такие особенности.

Можно было подумать, что естественный интерес «тяжело семейных» и холостых вызывала красота девушки, но Ривс считал иначе – в наклоне ее головы обозначалось нечто совершенно не гарнизонное и даже отвергающее гарнизоны. Эгон обратил на это внимание во время их первой встречи, три года назад, Тогда ей еще можно было выезжать в Европу, и он разглядел ее в Варшаве, на сессии ОБСЕ. Среди трех сотен людей, из которых две сотни – женщины… Тогда их знакомство было коротким, хотя Эгон рискнул пригласить девушку на кофе. Ему показалось, что она остерегается его. Он только начинал осваивать Туркмению.

Девушка совсем не походила на туркменку, хотя носила чудесное восточное имя. Говорили, что ее прадед был известным русским генералом. А теперь? Он доверяет ей, но разве знает ее лучше, чем тогда?

– Здравствуйте, Лейла! Вы, как всегда, очаровательны, – обратился к ней Ривс со словами, которые, он полагал, она уже успела услышать за вечер с десяток раз. Он мог и хотел передать ей более точное и тонкое послание, но дело, которое определило его маршрут, требовало, как казалось Эгону, наименьшей «исключительности».

– Здравствуйте, Эгон! Как всегда – это как никогда. Как всегда светит солнце, но мы видим его не всегда. Вы, как всегда, лучший носитель пиджачных пар в этом городе!

«В этом городе», – скривился Ривс, но вынужден был проглотить пилюлю. У Ривса в Туркмении были друзья, которых точнее следовало бы называть источниками. Открытая активность правозащитников в этой стране ограничивалась исключительно экологическими аспектами, да и то власти допускали лишь выступления на семинарах и поездки в сопровождении сотрудников охранки КНБ по определенным этим ведомством маршрутам. Ривса откровенно не интересовала экология. Для получения информации он использовал местных знакомых из числа высших чиновников, дипломатов, появлявшихся на таких вот приемах. Кто-то из них старался помочь, оттого что в глубине души страдал за судьбу страны, на глазах разрушающейся по прихоти тирана, кто-то рассчитывал бежать на Запад, кто-то имел иные причины рассказывать Ривсу, Бурлеску и другим «западникам» правду о Туркмении. У каждого иностранца здесь был свой узкий и секретный круг таких друзей. Их берегли, о них упоминали шепотом и с самыми серьезными лицами. Никто не знал, кто же для кого источник. Эти пчелки собирали пыльцу правды, а дальше «иностранцы» медом распоряжались по-разному. Обычно нектар не попадал в так называемые «белые», открытые отчеты. Он отправлялся в центральное бюро в виде так называемых «красных отчетов». Если бы не эта простая мера предосторожности, ни Эгона Ривса, ни Бурлеску в Ашхабаде давно уже не было бы. Однако Ривс считал, что его присутствие в этой стране ущерба – необходимо.

– Простите, Лейла, понимаю, как вам досаждают праздные носители пиджаков. Но я к вам за консультацией. Уделите мне пять минут?

Она посмотрела на него так, что у Ривса зародилась мысль опуститься на одно колено. Чертовы светло-зеленые фонарики… «Сколько же всяких уязвимостей ты носишь в себе, Эгон?» – в привычной манере обратился он к себе во втором лице. И, как обычно, помогло. Уязвимым в слабости к женщине признаваться не хотелось.

В их кругах говорили, что жених Лейлы – гэбист и потому ей можно доверять. Там, в женевах и лондонах, такого хода мыслей не смогли бы постигнуть самые высокие лбы, вот потому-то за несколько дней до отъезда сюда костюмы Ривса обретали вызывающую, высокомерную безупречность.

Он взял было девушку под локоть, как будто собрался пойти в кадриль, но помешал итальянский советник-посланник.

– Нет, нет, Ривс, кто же вам позволит выкрасть нашу звезду! Вы сегодня, как всегда, очаровательны, Лейла! – посыпались, как леденцы, слова.

– Вы уже слышали, что учудил ваш Отец? Помянете меня, когда он объявит себя Пророком! Почему вы не уедете из этого кошмара? – итальянец перешел на шепот, который заглушил звуки музыки. Факирские сизые губы выписывали фантастические па. Советник-посланник в ответах не нуждался, и Лейла это знала, судя по всему, не хуже Ривса.

– Италия тоже обещала перевести «Рухнаму»? – съязвил Ривс, желая любым путем сбить с линии назойливого дипломата.

– Что вы, что вы, мы же не немцы! – ища краем глаза кого-нибудь из германских бизнесменов, едва не выкрикнул итальянец, позабывший уже про новые чудачества Сердара, о которых только и говорили: новые указы о непризнании иностранных дипломов, о сокращении школьного цикла до девяти лет и о введении экзамена на знание «Рухнамы», великой книги Отца Всех Туркмен, на всех госпредприятиях. (Великую книгу немецкие фирмачи как раз перевели на свой язык и издали у себя, в подарок Сердару, за что получили от него отличный контракт. По каковой причине германские дипломаты враз стали мишенями для острословой западной фронды).

– А что, поэтически «Рухнама» на языке Данте могла бы прозвучать посильнее «Божественной комедии». Вы ведь покупаете здесь газа больше, чем немцы, – поймал в силок собеседника Ривс и, пока тот осмысливал глубину полученной раны, вывел Лейлу из полукруга, куда могли дотянуться мохнатые руки. Угрызений совести он не испытал. Южанин сразу нашел себе другую компанию. Зато Лейла отметила Эгона благодарным взглядом. Впрочем, испугавшись возникшей открытости, сразу выпустила коготки.

– Вы тоже хотите посочувствовать бедным туркменским студентам?

– Хочу. И обязательно сделаю это. Но по-своему и не здесь, – с самым серьезным выражением лица ответил Ривс. – И ваш искренний ответ на вопрос нашего селянина из Палермо меня тоже волновал бы всерьез. Но не сейчас.

– Я вас слушаю, Эгон. Я, как всегда, готова вас слушать. Простите. Я готова вас слушать.

Ривс хотел заговорить, но все-таки позволил себе секунду молчания. Женщины бывают прекрасны не красотой, а простотой отзывчивости.

Он не раз уже отмечал едва ли не как главное отличие его Востока от его Запада: женственные женщины его Востока способны вот так, отбросив кокетство, открыть ухо сердца. Женственные женщины Запада… Это отдельный разговор, на что они способны…

Эгон склонился к Лейлиному уху и, улыбась, зашептал что-то. Воздух произносимых слов едва шевелил ее легкие волосы. Наблюдающим могло показаться, что вот и безупречного господина Ривса пленил аромат ашхабадской дворцовой неги.

Но при всем обаянии букета духов, при всем соблазне близости господин Ривс оставался несгибаемым правозащитником Ривсом.

Его туркменский друг Яхьяев, из числа высокопоставленных чиновников, которых в свое время во множестве дала этой стране его большая семья, сообщил Ривсу о цепи арестов, проведенных туркменской охранкой в течение недели. Эти сведения друг получил от надежных людей, от дальних родственников, еще сидевших на разных креслах в различных ведомствах. Яхьяев утверждал, что после арестов несчастных пытали паяльниками, предъявляли свидетельства каких-то алкашей и наркоманов и вынуждали оговаривать себя, признаваясь в торговле героином. Яхьяев сообщил Ривсу, что все арестованные – бывшие сотрудники КНБ, разведки, МИДа. Некоторые из них, сказал он, в свое время проявили несговорчивость, пытались по-настоящему бороться с захлестнувшим страну потоком афганского героина и за это были уволены или отстранены. Но, добавил Яхьяев, есть сведения, что дело не в героине – эти смельчаки решили помочь народу выйти на улицы! До них дошло, что, как ни страшен героин, тирания страшнее. Готовили листовки!

Яхьяев прекрасно понимал, что этим известием поразит Ривса, тщательного, недоверчивого, знающего местные реалии. Арестами и пытками не поразить – это входило в порядок вещей. И о том, что героин тоннами перевозили через границу на грузовиках люди из ближайшего окружения президента, Ривс хорошо знал.

Но идея вывести на улицы народ прозвучала фантастической гиперболой. И Ривс увлекся.

За многие, многие годы работы Эгон познал истинную разумность принципа разделения компетенций и экономии ресурсов совести. Каждый должен заниматься своим делом. Класть бумаги в свой ящик. Это по левацкой молодости он обвинял западный компетентный, «ящичный» мир в холоде сердца, а по ходу взросления обвинял в этом и себя, наблюдая, как «успокаиваются» в гранитных руслах потоки его добрых позывов. Ривс политикой не занимался. Политикой в большом смысле. Народ, выходящий на улицы, профессионально интересовал его лишь тогда, когда власти принимались этот народ шинковать и давить, как заквашиваемую капусту. Наркотрафик же вообще не в компетенции Ривса. Но аресты, пытки – это его территория, и рассказчик пробудил в нем азарт охотничьего пса, берущего след.

Проверить информацию! В местных условиях сделать это иностранцу невозможно. Невозможно встретиться с родственниками, невозможно поговорить с адвокатами, невозможно, невозможно, смертельно опасно для людей. Даже снова искать встречи с Яхьяевым нельзя… Ривсу нравилось работать в этой стране! В этой паутине, где все всем родственники, где диссидент может столоваться к гэбэшником, зеленый новичок или чиновник с квадратно-гнездовым мозгом черта с два найдут подтверждение чему-либо или найдут подтверждение всему. Тут надо уметь видеть и анализировать. И Эгону находить здесь ходы интересней и проще, чем в лондонах или варшавах, потому что в ночи тайны, как это ни парадоксально, все на самом деле знают обо всем. Природа не терпит пустоты. В том числе и пустоты бессловия.

Родственники тюремных охранников, зверей-следователей, конвоиров, санитаров, сокамерников заполняют паутиночками своих рассказов пустоту. Надо только знать, за какую ниточку дернуть и как, чтобы не навредить. Это вам, господа, не запросы посылать в британский парламент! Объясните-ка мне, господа, отчего такого-то дня коллежскому асессору не была выплачена комиссия?! Знаете ли, сэр…

К Лейле, после того как состоялось их знакомство, Эгон обращался не впервые. Он успел по-своему проверить ее, а она – его. Лучшие рекомендации были им получены и от туркменского друга Яхьяева.

– Вы мне все-все рассказали? – спросила Лейла, когда Ривс поведал ей историю об арестах и пытках.

Ривс только брови вскинул. Они образовали русскую букву «Л».

– У вас на лбу линия судьбы, Эгон. Я по ней читаю, не удивляйтесь. В прошлых жизнях я бывала гадалкой.

Ривс удержался от того, чтобы выяснить, как же она догадалась, хотя непраздное любопытство терзало его. Ведь Ривс поделился с девушкой лишь частью того рассказа, который услышал от своего источника. Про акции он рассказывать не стал. Только про аресты.

Но еще больше ему хотелось поглядеть на себя в зеркало. Что там за линия судьбы у него нарисовалась?

– Я помогу вам. Но не даром. Я корыстна.

– Вы?

– Я корыстна, как всякая женщина вблизи мужчины.

– В чем же корысть? Вы же знаете наши правила!

– Очень просто. Послезавтра вы приходите на прием в турецкое посольство и обязуетесь не подпускать ко мне… – Лейла начала загибать пальчики: – Торгпреда болгарского, посланника итальянского, консулов германского и свейского… Особенно итальянского… А еще, если будет турецкое танго, вы приглашаете меня. И только.

Ривс, трезвый Ривс ушел с приема с чувством, словно он опьянен, словно он бежит навстречу пряному ветру и что-то свежее ждет его впереди. При этом его ни на секунду не покидали мысли о людях, мучимых в заплесневелых застенках.

Сопровождавший его шпик из наружки, следак, отметил, что шаг объекта сохранил прежнюю ровность – семь секунд на десять шагов. Агент вел расчеты исключительно ради забавы. Объект ему был симпатичен, и именно брегетной ровностью хода. Европа!

Временем для размышлений Лейла располагала. Что отличает интерес от увлечения, увлечение от влюбленности, влюбленность от любвеобилия? В такие игрушки она все еще охотно играла. Забавно было бы в этот раз измерить по своей шкале Эгона Ривса. Интерес налицо. Ривс мог бы стать ее мужем. Немолодой, не уродливый, не бедный. Проживает в хорошем месте в хорошее время. Характер. Личность. Мужчина.

Увлечение? Пожалуй, возможно. Это когда хочется слышать голос, видеть устремленный на тебя взгляд, когда вместе интереснее, чем раздельно. С Эгоном интересно. Он так же отличается от других правозащитников, как скакун от ослов. Те либо чиновники от правозащиты, либо наивные губошлепы. А он фигура. Вещь в себе.

Но влюбленность? Нет! Влюбленность – это когда неутолимо хочется телом. Когда то и дело ноет внизу живота. Она уже знает, что такое влюбленность. Извините, Эгон.

Наконец, любовь. Предмет особенный, и, по разумению Лейлы, скорее этический. Чувство уважения, пережившее влюбленность. Редкое остаточное явление после ветряного заболевания. С Эгоном могла бы быть любовь. Но не будет. Любовь не случается без влюбленности, как не бывает иммунитета без ветрянки.

Лейла в минуты подобных рассуждений отчасти завидовала тем подружкам, которые в простоте ли, в романтических ли мечтаниях путали или смешивали любовь с влюбленностью. Им проще. Но – так девушка думала о себе – глупой ей хотелось быть еще меньше, чем несчастливой.

Чтобы обрести ясность, можно заняться сравнением Эгона с ее Али.

Интерес? Конечно. Молодой, из знатного рода, хорош собой. Успел поучиться в России, но образования не хватает, рядом с Эгоном сойдет за деревенского пастушка, только зачем же ей ставить их рядом? Зато среди местных он – Спиноза. Хотя они все здесь Спинозы, когда речь идет об их шкурах. И кто из них с Эгоном хитрей «по жизни» окажется, это еще вопрос!

Али хочет казаться хитрым, но чуть менее хитрым, чем есть на самом деле. Лейла смеялась, перемигивалась сама с собой. Эгон кажется прямым, но хитер. Вот и теперь что-то он ей не договаривает.

Лейле нравились мужчины, которых нельзя назвать простачками, которые обладали не только умом, но и хитростью. Мужчины тоже должны быть приспособлены к выживанию. Али – такой.

Влюбленность? Пожалуй, да. Свежесть краски утеряна, этот холст долго стоит на самом солнце. Но тело желает. Тело ждет. А тело, по крайней мере, тело женское, связано с душой не одним лишь гормональным обменом, но и особого рода обонянием, распознающим свое и чужое, – так полагала Лейла.

Али уже не один раз заводил речь о женитьбе. Он не мальчик, и она не девочка. Годы идут, люди смотрят. Карьерный рост, опять же, от семейного статуса зависит. Да, а что тут скрывать? В органах, где он состоит, неженатым за границу не выехать… Да. И любовь – как-то нашел слова жених – это костер, который быстро прогорает, если огонь не скрыть от ветра очагом.

Лейле любопытно было, у кого Али позаимствовал эту забавную банальность, но задевать его таким вопросом она не решилась. Не стоит без нужды дразнить злопамятных туркменских женихов.

Предметом особой гордости девушки было ее умение уже второй год держать на привязи этого горячего туркменского жениха, не теряя других поклонников. Последние ей требовались, как требуются женщине косметика и сумочки под разные наряды. Без подходящей сумочки какое может быть настроение! Поклонников хватало. Вот хотя бы итальянский посланник. Но Эгон не мог быть поклонником, это она в нем распознала, и этим он ее привлек. Слишком сильно в нем проступала самостоятельная черточка, отвергающая угодничество, восторженность. А еще, что важнее, похоть. Очень это понравилось Лейле, но она даже с некоторым сожалением отметила: а вдруг именно запаха похоти не хватило ее «телу-душе», чтобы увлечение сопроводила влюбленность?

У Али появилась своя большая квартира в престижном районе Мир, где раньше жили преимущественно русские, да и теперь их еще немало там гнездилось. Поблизости проживала Лейла с мамой. Следующим после приема у американцев днем, ближе к вечеру, Али заехал за невестой на авто и увез к себе. Коллега по службе дал на ночь поглядеть пиратский блокбастер. Сказал, еще в Москве не появился. Разведка!

У Али всегда имелось что-то особенное. К коньяку «Сердар» – французский шоколад тонюсенькими пластинками. Он пахнул мятой. К икре – мягкий австралийский хлеб. Немецкие презервативы со жгутиками. Огромный бинокль, тоже немецкий, оставшийся, еще, как он уверял, с Первой мировой войны. По вечерам они подглядывали в него за повадками соседей.

Лейла никогда не ходила при своих мужчинах обнаженной. Даже после любовных утех она, вставая, заворачивалась в простыню. То был порядок, заведенный ею и вызванный не стеснительностью. Но на мужское тело, смуглое, отдающее бронзой сумерек, она любила смотреть как на красивое явление природы. Это зрелище и возбуждало ее, и, как ни странно, отстраняло от плотского, чувственного. Отец собрал завидную библиотеку альбомов по живописи, и, заставая ее листающей глянцевые, пахнущие краской страницы, всегда подходил на цыпочках, заглядывал ей через плечо. Если там оказывались «Даная» Рембрандта или «Спящая Венера» Джорджоне, отец назидательно произносил фразу, смысл которой состоял в том, что мещанин и простолюдин тело называют голым, искусствовед – обнаженным, а для художника оно – натура, то есть, согласно латыни, природа в чистом виде. У папы на все случаи столкновения с жизнью имелись фразы, и это часто выводило Лейлу из себя, она раздражалась, но не забывала их. Вот и фраза о том, что признак развитой чувственности – способность равно взирать на обнаженную натуру и на дерево под снегом, – запала в ее сердце. Близкие оказались слова. Папа даже перед самой кончиной успел найти этому вербальную форму, только ни Лейла, ни мама его слов, увы, так и не поняли.

«Любовь равна свободе».

Тело Али обладало всевозможными природными достоинствами, и хозяин перемещал его по домашним покоям, по коврам, с грацией гимнаста.

– А что ты станешь делать, когда растолстеешь? – поинтересовалась Лейла.

– Мне не грозит. Я за собой слежу, я тело тренирую. Ты будешь ограничивать мужа в жирной пище, белом хлебе и черном пиве, и настаивать на фруктовых диетах.

– Я полагаю, все мы скоро будем настаивать на фруктовых диетах. Жрать-то нечего! Но ты растолстеешь, потому что все туркмены, занявшие положение, отпускают живот. Ты же у меня займешь положение?

– Это ты у меня займешь положение. Звездочка моя, я совсем в гору не пойду. У нас закон природы: кто в рост поднялся, тому голову с плеч. Здесь, если уж подниматься, то только в… Нет, звездочка моя, мы с тобой окрепнем и поедем за границу. А там на продуктах калории пишут, мои ребята говорили.

Он взял в одну руку поднос с фруктами, в другую – два фужера, полные коньяка, и вернулся к японской лежанке, широкой и низкой, почти равной полу.

– К просмотру готова, звездочка? Синема долгая, и я предлагаю прерывать ее приятными паузами.

– То есть твоя синема скучна?

Али не ответил. Он знал, что с Лейлой следует обращаться бережно, поддерживая в ней иллюзию, что она сама принимает решения. Необходимости, даже очевидной, но диктуемой, эта гордая лошадка не признавала. Но то ничего, то до свадьбы.

Так полагал Али в те легкие дни.

Он соскучился по ней, их встречи на низкой лежанке редки. Не чаще раза в неделю она позволяет ему насладиться ею, и молодой мужской организм терзается голодом, дрожит в нетерпении. Али знает, что Лейла осознанно поддерживает в нем огонь, она умна, его лошадка, но будет приручена.

– А твои ребята смогут для меня кое-что узнать? – словно невзначай обратилась к жениху Лейла.

Он какое-то время сопротивлялся, ломался, но и она жеманилась. И желание поскорее устроиться рядом с любимой победило, тем более что выполнить ее просьбу ему ничего не стоило, а за обещание он ожидал немедленного вознаграждения. Тоже мне, нашла парижские тайны!

В огромном особняке семьи Яхьяевых под предлогом дня рождения жены хозяина собрались одни мужчины. Густые брови Яхьяева, разветвившиеся у висков, сходились в галочку над узкой переносицей. Возле вождя сидели сподвижники.

– Что Ашот, решился?

– Да. Он въедет. Но ему нужны гарантии, – ответил один из гостей с русским лицом.

– Мне не нужна власть. Вы знаете, у меня язва. За Ашотом Запад, вот Даунли – его гарантия. За Ашота турки. За него узбеки. Все его хотят. – Ы обратил взгляд на другого гостя, по виду наманганца. – Ашот – политик, он – демократ, так говорят. А я что о партиях знаю? Я не человек мира, я туркмен, управленец, я только в наших, хозяйских делах…

– Да, народ Ашота знает, он красно говорит! – подтвердил еще один гость, пожилой уже туркмен.

– Ашот въедет, – мрачно повторил русский, – если вы, уважаемый, подтвердите свои слова Даунли.

Яхьяев вглядывался в лица. Их было восемь. Шестеро свои, туркменские, хотя и разные, но все равно хранящие безошибочно в некоем образующем элементе след руки одного мастера. Брови, уходящие в воронку переносицы, коренастые лбы. Это – его люди. Двое – люди Ашота. Оба чужаки, как и их фаворит.

Яхьяев считал себя знатным физиономистом. Недобрые языки из других кланов когда-то, еще в ранние государственнические времена, когда президент еще не стал Великим Сердаром, на него возводили напраслину, пели, что, дорвавшись до поста замминистра, он сразу повыгонял всех чужих и лишь своим родственникам открыл дорогу к сладким должностям. Как врут! Конечно, родственникам, а на кого тут еще положиться? На демократию? Так разворуют все, не успеешь оглянуться. А из своих он что, только за подношения или по просьбам кадры подбирал? Нет, по лицу определял он характер человека, границу его верности. И редко ошибался. Пока. Теперь он и его благородная, вельможная семья в опале. Теперь безродный выскочка из Кипчака так во вкус вошел, что решил, будто может без клана Яхьяева обойтись. Теперь другие к руке Сердара рвутся. Но подождите, ребята!

Яхьяев и его соратники готовили заговор. Многие уже начали понимать, что их Сердар лишь себе на пользу употребляет доставшуюся после распада Союза легкую власть, и потихоньку принялся удавку стягивать на шее простого народа. Начал исчезать хлеб и люди. Афганский героин смачным потоком захлестнул республику. «Газодоллары» официально ложились на личный счет Сердара, и оттуда уже никуда не уходили, а денег на бюджетников стало недоставать, и их безжалостно принялись сокращать, начав с «инородцев» и интеллигентов. Этих выкидывали на улицу, а их городские квартиры отдавали «гэбистам» из сел. Вельможи на воровстве и героине делали миллионы, а Сердар время от времени прилюдно «отсекал голову» кому-нибудь из них, дабы народ понимал: в сыплющихся на него несчастьях виноват не Президент, а нерадивые и ненасытные чинуши из «чужих» семей, которые обманывают самого Сердара и воровато запихивают барыши в свои карманы.

Заговорщики на народ не рассчитывали. Они народ знали. Старики – тихий советский люд, безоружный и покорный. Туркмены помоложе еще умудрялись выживать челночным делом и торговлей опием. Многие надеялись занять освобождающиеся от «русских» места. А доброй половине молодых уже все равно: глаз на слезе – героин да анаша. Эти за Отца еще и горой встанут. Нет, на такой народ нет надежды. Разве что на женщин? Туркменские женщины еще трезвы и в отчаянии смелы. Только не их это дело.

Глава 2
В ЛОВУШКУ ВЕЛИКОГО СЕРДАРА

Али не оставляли тревожные мысли. Он считал себя толковым молодым мужчиной, не глупее студентов-москвичей, которых во множестве повидал, но не переоценивал возможности своего ума и таланта. «Не выдающегося ума», – оценил он себя, причем безо всякой мины сожаления и ущербности.

Свою истинную силу он усматривал в другом: в чутье, даже не просто зверином, а крокодильем. Где-то он вычитал про мозг рептилии, на коем закончилось интеллектуальное развитие аллигаторов, и ему представился образ – там всегда царит мрак и гуляют волны страхов. Ил. Ночь, полная тревог за жизнь – вот что такое мозг рептилии. Точная реакция слепого на смертельную опасность. Али решил, что обладает развитым рептильным мозгом. Все остальные доли, мозжечки, «гиппопотамусы», конечно, важны для жизни, но только интуиция в царстве страхов поможет ему не только пережить «Золотой Век», но и возвыситься. О, он возомнил, что достоин большего, чем его дяди и братья, рабы Сердара.

Он часто и всерьез думал о своей жизненной перспективе. Нет, именно сейчас, из-за ужасов, создаваемых изощренной рукой Сердара, он ни за что не должен уезжать. Пускай. Никто не поймет его, никто не оценит его смелости, но он-то знает, он родился в верное время, в верном месте. Это потом, пережив и возвысившись, можно будет развивать лобные доли.

Рептильный мозг с тупой настойчивостью подзатылочной боли дал о себе знать по пути в Хиву. Черт возьми, что-то не то творилось на пограничных постах, которые, по приказу Сердара, сторожили, как в феодальные века, границы областей и районов.

Не такими, как прежде нашел Али таможенников и на границе с Узбекистаном. Ожидание меняет самые тупые лица. Молодой человек поделился своим наблюдением с Лейлой. Пожалуй, такие глиняные маски носили служители порядка в этих краях в тревожные дни октября-ноября 2001 года. Тогда через границу шли и шли сторонники муллы Омара в надежде найти укрытие от американских бомб на земле ближайшего союзника талибов, Великого Сердара. Потом перебежчиков сердаровские чекисты и солдаты искали по деревням и расстреливали сотнями, скрывая таким образом живые свидетельства великой дружбы.

– Что удивляться, ты же сам знаешь про черный список. Глиняные маски высматривают бунтовщиков. А листовки? Теперь на каждом посту наверняка будут отбирать писчую бумагу… – сказала Лейла спутнику.

Али не стал, да и не мог переубедить Лейлу. Он только проговорил, прощаясь в Хиве, что волнуется за нее.

– Уйди ты из западной организации, я подыщу хорошее место. Я чувствую, что-то будет, и не оттуда, откуда ветра ждут.

Лейла состроила презрительную рожицу, из тех, что так забавляли Али, когда он был в хорошем настроении, и так могли взбесить, когда он стремился казаться взрослым и серьезным. На этот раз он оставил ее с грустью, с едва уловимой влажностью глаз, с ожиданием и предвидением, что пусть здесь все станет совсем круто, но он ее спасет, и тогда она оценит его по достоинству. Из Хивы Лейла отправила его домой, не познакомив с подружкой. Он вернулся в Ашхабад, озираясь по сторонам и размышляя над тем, почему никак не согласится на уговоры дядей и не найдет себе более спокойной пары. Любовь? Нет. Нечто выше любви. То самое предвидение собственного величия, отличия от дядей и братьев. Ох, не хороши сегодня глиняные маски…

Подруга по имени Нигора, красивая полная узбечка с персиковыми щечками, и не думала хворать. В Хиве она помогала Лейле связываться по телефону с «РГ» и получала непростым путем гонорары, поступающие Лейле из кёльнского бюро.

На этот раз Лейле было, что сообщить в Кельн. И Али ошибся, решив, что подруга в очередной раз не восприняла его опасения всерьез. Из крохотного хивинского Интернет-центра, открытого хоть и при шашлычной, но оснащенного отличным компьютером со звуковой картой, полетели в Германию туркменские новости. Если бы знал Али… Если бы знал Даунли. Если бы Эгон знал, кто тот стрингер «РГ»!

В комнатушке с гордым названием Интернет-кафе, царил сладкий запах гашиша. Он проникал из подсобки и вытеснял шашлычный дух. Лейле нравилось работать тут. Нравилось, что ее тянет на струистый запах, но она побеждает это желание не в угоду морали, а из соображений более тонких. Наслаждение догадкой, запахом, тоньше удовлетворения вкусом.

Она часто думала об Эгоне. В почтовом ящике хранилось его письмо, написанное в памятный день обыска и с опозданием дошедшее до нее. За первые дни жизни в Хорезмской области от него пришли еще три послания. Он тревожился. Она молчала. Сама не могла сказать, что в этом молоке молчания преобладало: женское или нежелание лгать… В Хиве у Нигоры она поняла, как устала. Лейла не хотела трепаться с заботливой подругой и лишь молча слушала рассказы о поклонниках, сживалась с мыслью, что теперь она по-настоящему превращается во взрослую женщину. Что устает не от забот и трудов, а от сравнения были и мечты. Как же хорошо ей в Хиве! Тут за ней ухаживает только один мужчина, дед Нигоры. Хоть не уезжай из этого теплого молока. Шутка. Ей не хотелось, чтобы Эгон навестил ее здесь, но звонку была бы рада. В конце концов, если ей сюда звонят из Германии, отчего бы ему не сделать того же? Надо же им договориться о встрече, чтобы ответить на его вопрос. Она написала ему на третий день. Под псевдонимом, но так, чтобы он узнал наверняка. «Вы укололи меня несчастной розой, которую взяли в заложницы нашей дружбы с чужого стола».

Во время пребывания Лейлы в Хиве Али вызвали к высокому начальнику. В этом кабинете молодой офицер еще не бывал и успел трижды вспотеть и просохнуть в приемной, пока его не пригласили.

– Слушай, Алибабай Абдыкулиевич, – обратились к нему по-отечески, – тут вопрос такой. Ты у нас сотрудник перспективный, хотя еще и малоопытный. Читаешь много, говорят о тебе. Интеллигент. А практическая работа отстает. Сам знаешь, Алибабай Абдыкулиевич, какое время. Листовки, слухи. Во дворце беспокойство. Нам велено передать особому отделу при Реджабове людей для усиления. Ты молодой да ранний, у них покрутись, наберешь морщин, а там и звезды будут. Дело добровольное, но ты уж не оплошай, мой тебе совет.

Али услышал в утешение, что скоро вернется в родные стены, да впрочем, никуда из этих стен он и не денется. Но все равно состроил траурную физиономию. На всякий случай.

– Разрешите подумать.

Он уловил опасность. Особый отдел никогда не имел общих дел с разведкой. Так или иначе, это могло быть связано с Лейлой. Ох, как легко, сделав один шажок, стать медленной добычей трясины.

– Сынок, – ответили ему, – глупости делают и умные люди, но глупцу в жизни не поможет и умный совет. Свободен. Час на раздумья – подарок тебе. Ради твоих уважаемых родственников.

Лейла и Ривс успели обменяться письмами. «Мой далекий благожелатель», – в шутку назвала она его. Он ее – «узбечкой европокроя». Она его – «освободителем кариатид», он ее – «лучом света в темном царстве». Она его – «господином с порядочным лицом», он ее…

Она писала легко, иронично, кокетливо. Он чувствовал себя нелегким в слове, канцелярским. Старался не показывать старомодности. Старался.

Когда он позвонил ей на «конспиративный» номер, она сквозь треск и вздохи телефонной астматической связи не преминула ткнуть его маленьким кулачком именно в эту точку сплетения.

«Если бы вы были моим поклонником, я занялась бы вашим воспитанием. Вы совершенно не владеете интернетным стилем». Он не нашелся, что ответить, и потом сожалел об этом. «Если бы вы были моим поклонником…».

Зато на ее вопрос о том, что происходит на родине, ему было, что ответить. Из страны выслали иностранных сотрудников фондов Сороса и Евразии, корреспондентов некоторых газет, агентств «Рейтер» и «Ассошиэйтед Пресс». Арестован очередной стрингер «Либерти». В Теджене открыли памятник вождю. Он не из золота. Сказали, мрамор. Ради него снесли пару жилых домов.

Все это составляло пищу для гарнизона, казалось важным, даже очень важным, но вдруг стало непригодным, как металлические евро в местном киоске. Как настоящий корабль может стать неважным рядом с корабликом бумажным. Ривс так и сказал ей, надеясь встретить понимание, но, ему показалось, она обиделась. Он захотел исправить положение, она свернула разговор. Он звонил еще, но больше номер не отвечал.

Когда Ривс положил трубку, он ощутил себя старым деревом с огромным дуплом внутри. Раковая болезнь расширяется и в душевной материи, но только имея качество ширящейся пустоты. Только его дупло имело иную потенцию: оно равно готово было наполниться осенью одиночества и весной любви – в зависимости от ветра. Давно Эгон Ривс не чувствовал себя таким зависимым и таким свободным. Странным ему казался и он сам, и мир, из которого он вошел сюда, в этот катающий живые волны океан человеческий, и куда уйдет. И совсем странным казалось соображение, что все-таки важное, решающее значение имеет то, кто именно наполнит дыханием твое дупло? И отчего-то так желается, чтобы это было ее легкое дыхание…

Пребывающего в этих мыслях Ривса застал звонок. Правозащитника вызывал Даунли – как ни в чем не бывало.

Эгон вспомнил Даунли и неожиданно подумал, что у Даунли глаза «кокаинщика». Точно. Как он раньше этого не понимал. Вот, в чем смысл! Чтобы защищать права, нужна ясность. Ясность глаз. Ясность пророческая. Смотришь и видишь суть… Истинный мотив поступка, путь в том расширенном пространстве, где нет поступательного времени, но есть образцы и связи. Говорят, кокаин временно приносит ясность. Ясность, которая есть не что иное, как видение подобия большого с малым. Но лишь временно! «Кокаинщик». Но если исключить поступательное время, тогда не надо здесь и тебя, Эгон Ривс, – тебя в том качестве, в котором ты здесь. Того сердечника в твоем моторе, который… Который что? Который движется от минуса к плюсу. Почему не надо? Потому, что на самом деле такая ясность подобия только и открывает широту любви, а ты пока не способен на такую любовь. Ты несешь в себе Даунли.

– Сплин долой, господин Ривс. Старому глаз вон. Мы должны встретиться, – возвестил Даунли.

«Ничего я тебе не должен», – про себя ответил Эгон.

– Должны, должны. Как на дуэли. За мной ведь выстрел. Правила войны знаете – если бьете, то добивайте. А не добили – ждите ответа.

– Вы угрожаете? Даунли, знаете, чем особенно хороши пьяные дела? О них либо не вспоминают вообще, либо со смехом. У меня нет ни малейших причин ни добивать вас, ни ожидать от вас удара. Вы же не в обиде на меня…

– Конечно. Ни малейших причин. Право мстить вам мне дает только одно: мы не доехали до рюмочной. У нас ведь была цель. А цель надо достигать любым путем.

Ривс понял, что Даунли необходимо срочно сообщить что-то. Может быть, и теперь это связано с Лейлой? Или ему просто нравится получать по морде? «Кокаинщик».

Они встретились в просторном холле гостиницы «Анкара». Это была одна из тех бесполезных и роскошных новостроек, которые составляли предмет гордости президента, и объект ненависти ашхабадцев. Турецкие гостиницы, словно черные дыры, всасывали в себя город, его соки, его деньги, его жилые районы. Им в угоду разрушались, уравнивались до песка жилые массивы, а их жильцы отправлялись в поселки за город. Иногда им разрешали вывозить мебель и остатки жилищ с собой на новое место, иногда просто выгоняли. К возведению дворцов они также не допускались. Для сих целей приглашались турки и украинцы. Впрочем, эти черные дыры не притягивали к себе живые массы людей, зато, в отличие от космических синонимов, отражали солнечные лучи всеми возможными плоскостями из стекла, серебра и злата. Залы «Анкары» зияли пустотой, и выбор места встречи удивил Эгона еще больше, потому что в среде фрондирующей ашхабадской загранэлиты посещать эти места считалось дурным тоном. Эту честь оставили третьему сословию: арабским шейхам, турецким предпринимателям, а также неразборчивым западным господам из «сименсов», «буигов», «мерседесов»…

– Зато здесь напитки не паленые. – Даунли встретил Ривса ответом, не дожидаясь его вопроса.

– Откуда знаете? – Эгон присмотрелся к скуле своего визави. Увы, всеобъемлющее солнце затруднило осмотр.

– Пробовал… А вы, господин Ривс, наверняка считаете себя победителем!

Ривс оставил вопрос без ответа. «Любопытно, – подумал он, – когда я уйду на покой или меня отзовут, как Боулса, за честную службу, – мое место тоже займет такой вот «кокаинщик»? Там, на острове Запад, в них это не так очевидно, цветок высокомерной распущенности распускается тут».

– Верно, верно. Вы выше. Вас как истинного джентльмена по утрам тревожит безупречность манишки, а по вечерам совесть. Вы даже мне лгать не хотите. И это здорово, господин Ривс. В русском языке «право» и «правда» имеют один корень. Или это у них приставка «пра»?

Даунли расхохотался. «Кокаинщик». Ривса опять все раздражало. Особенно то, что Даунли, общаясь с ним, не переставал черкать ручкой на салфетке.

– Недоумеваете, зачем Даунли позвал вас? Не поверите. Соскучился. И не думайте, нет ничего дурного, ничего эротического. Просто выпить захотелось с тем, кто не любит, зато понимает господина Даунли. Я хотел спросить у вас: «Вы когда-нибудь лгали?»

И снова Эгон промолчал. Он козырьком прислонил ладонь ко лбу и все же защитил взгляд от солнца, ловко скрывавшего собеседника. А того, похоже, вполне устраивала безответность Ривса. Он определенно был пьян, хотя ни одна молекула дурного запаха не доносилась до чувствительных ноздрей Ривса.

Так они сидели, то молча, то в монологе, пока не прикончили напитки. А потом Даунли поднялся и попрощался.

– Возьмите на память, не выкидывайте сразу.

Он протянул Эгону салфетку и ушел, оставив Ривса платить. Тот лишь головой покачал. Он пригляделся к салфетке и обнаружил, что в нее вложен листочек. Он сдержал первый порыв осмотреться и спрятать бумажку в карман, аккуратно приоткрыл салфетку, поднес уголок ко рту, словно желая вытереть губы, и прочитал текст. Затем жестом подозвал официанта и попросил кофе, сигареты, пепельницу и счет.

Не прошло и минуты, как официант был у мраморного стола. Он подобострастно с приоткрытым ртом улыбался, как будто произносил «пло-оо-в». Заглядывал через плечо.

– Принесите спички, – потребовал Ривс, не сумев скрыть в голосе брезгливость. Он не любил местный плов. И никакой не любил.

Официант вернулся с зажигалкой и снова встал за спиной.

– Я просил спички, любезный. Знаю, что дерево дефицит, но в вашем шестизвездочном дворце они должны иметься.

– Будет исполнено, сукин ты иноземный сын, – блеснуло в глазах туркмена, но спички, толстые, с обильной серой, были доставлены в момент.

– Спасибо, любезный, не стой над душой. Кофе требует одиночества, – отослал его Ривс и, когда тот отошел, сложил в пепельнице несколько спичек домиком, поджег и положил на них салфетку.

Он пил кофе и наблюдал за тем, как сгорают, сжираются огнем чертики, забавно по-детски намалеванные Даунли. На миг закрался страх, что память подведет, не удержит имен и адресов, указанных в записке, но Эгон отогнал его: столько лет он полагался на свой мозг, столько лет тренировал его. Ложечкой от кофе он перемешал пепел. Вот так время пожрет дела наши, и не разберет никто, где ненужные закорючки, а где тайные послания наши космосу. Где ложь, а где крики о спасении. И опять, опять в самое сердце ухнул обернутый в тряпье молот пустоты… Лейла. Все к черту, спасать только ее… Стоп! Делай, что можешь, и будет, что будет.

Он отсчитал деньги. Сотни тысяч манат. На каждой купюре благообразный полупрофиль. В голубом, розовом, зеленом. Возникло желание сжечь один такой фантик. Но на это он не решился.

Есть время, которое сродни огню. Но есть время, что сродни воде. Так кажется. Река памяти уносит в прошлое мгновенные отпечатки берегов, отражения лиц. Но не теряет их. Время – озеро. Когда жизнь выходит на тот рубеж, за которым ее уже нет в реке времени, оно соединяется каплей с мириадами других капель. Озеро. А еще большее время – океан. Океан не имеет памяти. Ее реки он перемалывает волнами. Но все же оно и огонь. Бесстрашно пожирает рукотворное ради поддержания себя и при этом производит тепло. Кому это тепло? Для чего? И почему стоит ему вспомнить о туркменке в эти последние дни, как предыдущая жизнь, честная, осмысленная, наполненная соком событий, чахнет, скукоживается пенкой на остывающем молоке, будто это только плоская поверхность, а настоящее-то молоко под ней. Ривс вспомнил, как в детстве дрожь пробегала по его спине при виде молочной пенки.

Теперь эти же ощущения кожи вновь напомнили о себе. Как отличить правду от еще более глубокой правды? Как быть, когда правда – как капуста, и листьям нет конца?

Даунли обратился с просьбой, которая сулила Ривсу сложности самого разного характера. В записке сообщалось, что охранка арестовала «листовщиков». Имена, адреса. Шестьдесят человек в списке. Пятеро из них – ашхабадцы. Все – простые люди, не из кланов опальных вельмож. Их держат в подвале СИЗО на Фирюзинском шоссе. Под пытками заставляют признать участие иностранцев.

«Передайте срочно в открытую. Прошу. Если я это сделаю, раскроют мою связь. Я под прессом. Поэтому «Анкара» и муки ревности».

Ривс шел в офис и ломал голову над полученной задачкой. Как проверить это быстро, не подвергнув смертельному риску свои источники? Своих друзей здесь? Чертовы конспираторы. И можно ли верить Даунли? Эгон испытал неведомое раньше смятение: что Даунли имел в виду, написав про «Анкару», про ревность? Но, справившись с тревогой, продолжил рассуждения. Где самое безопасное место, когда за тобой следят? Где точно не заподозрят тайных планов? Да там, где всем известно, что все прослушивается. А ревность? Ревность, ревность. Птица-ревность черным глазом уколола скатерть снега… Спокойно. Выходит, и сцену ревности тогда, и приглашение на драку Даунли инсценировал, чтобы вывести из-под подозрения Лейлу? Пусть шпики думают, что у них любовный треугольник… И тогда все наоборот. Тогда Даунли положена медаль за благородство. А Лейла, выходит, его источник? Но как она из Узбекистана могла узнать? Или она не в Узбекистане? Или уж слишком глубоко, или он придумывает лишнее?

Ривс озирался вокруг внутренним взглядом, искал хоть одну точку опоры внутри себя, и не находил. Одиночество медвежьей тяжестью навалилось ему на спину. Он присел на скамейку. В воздухе пахло пылью.

– Вам плохо? – участливо по-русски спросил прохожий.

Ривс покачал головой. Нет. Соврал. Мы так много врем. Безобидно врем. От этого миру и духу хуже или все равно? Прохожий, скорее всего, – агент охранки, следак, сволочь! Но Ривс многое бы отдал за возможность поговорить о себе, о нем. О женщинах. Только с ним, с агентом, он и может сейчас поболтать без страха за собеседника.

Но нельзя. Человеку положена граница в принятии другого человека. Разглядеть в ясности зрячего зернышко чистоты в глубинах разного дерьма, кое должна представлять собой душа агента охранки – это по силам одному Господу Богу. Граница делает смыслы жизни относительными и субъективными, но и спасает от избыточности, несоразмерности. Кто заглядывает глубоко, берет на себя соразмерную глубине ответственность. Наблюдающий «систему» уже изменяет ее.

Ривс с большей ясностью смог очертить контуры зверя, который насел на него, подобравшись с тыла. Да, он следовал параграфам учебника, был педантичен в работе и старался не поддаваться эмоциям, но все равно ему подстроила ловушку «нечиновничья» его ткань. Лист за листом он очищал кочан, приближаясь к кочерыжке правды. И вот расплата: теперь параграфов недостает, для соответствия ответственности требуется точность решения, не ограниченная чистым разумом. То есть мудрость или провидение. Чиновнику в старости не нужна мудрость, ему удастся укрыться от ответственности. За параграфом, за сентиментальным всхлипом. За копейкой, пожертвованной нищенке.

Господин Ривс, теоретически вы можете, конечно, остаться в стороне. Ваши источники не сообщили об арестах. В конце концов, ИИМ сам в состоянии ответить за себя.

Вы можете поступить иначе: сослаться в черном отчете на непроверенную информацию. Информацию, не поддающуюся оперативной проверке, – так это называют профессионалы. Такой выход больше всего устроит ваше начальство. У вас, знаменитый Эгон Ривс, тоже ведь есть начальство, а у начальства ноги должны быть в тепле. (Согласно уставу организации, в которой состоял Ривс, каждый сотрудник его уровня, шеф офиса, имел право объявлять по своей воле белый отчет, но начальство мудро считало, что без нужды дразнить гуся незачем, и лучше работать в стране многие годы тихо, чем однажды выкрикнуть обличение на весь мир и быть изгнанным. «Нам не нужна дешевая популярность!» – таков был девиз шефов, передаваемый по наследству).

Подвыпив, нынешний пенсионер Боулс любил шутить: нет ничего страшнее для мира, чем правозащитник, вооруженный атомной бомбой. Он заблуждался. Для равновесия и правозащитнику природа обществ создала чиновничье начальство.

Есть третий путь. Искать. Искать подтверждения. Не торопясь, не подвергаясь излишнему риску… А потом в черный отчет. Так обычно предпочитал поступать он, и за это считался большим, чем чиновник – считался дотошным защитником прав. И устраивал начальство.

По третьему пути Эгон пошел бы и теперь. Так было бы правильно. Точнее, верно. Но поступок не востребовал в Эгоне Ривсе того, чего в нем раньше и не проявлялось, а вот теперь простукивается цыпленком в скорлупе. Что это, Эгон? А если Даунли и тут выгораживает какую-то свою Лейлу? Что, если он отвел Ривсу роль спасителя? Еще месяц назад Ривс брезгливо отстранился бы и сказал: «Делай, что можешь, Эгон. И не покидай пределов ясности». Но в том-то и дело, что эту невидимую границу он, не уследив, перешел, а сейчас пределы ясности требовали выхода и за параграфы! Может быть, это и есть главная опасность для такого, как ты, Эгон Ривс? Но вдруг и Даунли, и Лейла, и Яхьяев связаны замыслом? Тогда грош цена твоим принципам, проверкам, двум независимым источникам. Тогда нужен тебе в хрусталике глаза цейсовский микроскоп, чтобы увеличить происходящее до ясности, чтобы разобрать узоры сплетенной ткани. Погибель твоя. Может быть, так было всегда, господин Ривс, а ты только сейчас начал замечать тонкое? Может быть, оттого так смеялся над тобой «кокаинщик»? Слишком много «может быть», господин Ривс. Как тело не может выскочить из кожи, так и душа не должна покидать границ ясности. Но если настал момент, когда прошлый путь ужимается до шагреневой кожи, нет честного способа жить дальше так же. Нет, и все. Пройдена точка разветвления, изменения пути.

Наверное, математически ты устроен несложно. Твоя точка бифуркации – это качественный переход в количественном переосознании своих границ. Параметр, который определяет соотношение между твоей ответственностью и твоими связями. Этот параметр – поверхностное натяжение – перестал хранить постоянство, и ты – капля – грозишь лопнуть и растечься по всем сосудикам приютившего тебя кленового листа. И сохранить себя цельным можно только зрением – глазом, который в состоянии объять этот рисунок сосудов. Страшно? Страшно. Но так не должно быть. Ведь этот рисунок может быть бесконечно прост подобием и самому себе, и рисунку судьбы на твоей коже. Ты ведь когда-то едва не стал математиком, друг мой Ривс. Ты прослушал полный курс лекций великого Фейгенбаума, так отчего тебя пугает бесконечная глубина подобия человеческих связей? У Митчелла Фейгенбаума, первооткрывателя значимости подобия в природе, строгий мохнатый взгляд. У прохожего агента глаз добрее. Впрочем, и у скворца глаз строже, чем у кошки.

Ривс спрятал лицо от солнца в ладонях, локти упер в колени. Голова кружилась, стучало сердце. Аритмия. Никогда не ведал. А ведь отец и мать умерли от недугов сердца. Хотя отец пережил семидесятилетний рубеж. Рубеж. Как условно все, что мы сознаем. Новый год справляем по календарю, а не в день рождения. Кто такой я? Где предел этого Я? Физически это то, что ограничено кожным покровом. А экскременты? Это ведь тоже я. И все-таки тут сравнительная ясность. Хуже с энергией. Взять хотя бы один ее вид – психику. Она и делает каждого из нас человеком в биологическом смысле. С открытием подсознания я только условно являюсь своим сюзереном в голове. «Я – сюзерен» – это только поверхность, а под уровнем молочной пенки я сливаюсь с чужими на первый взгляд пластами. Я физический только с мерой условности отвечаю за проделки психики, коей поставлен в рабскую зависимость. И моя мера ответственности равна тому самому коэффициенту поверхностного натяжения. Число известных тебе знаков в формуле подобия – это граница, рубеж души. Есть и ключ, определяющий рисунок ладони и рисунок листа, но его нет в твоей руке. Тогда задаю тебе вопрос: «Ты отвечаешь за то, что произошло вчера в доме три на второй улице микрорайона Мир-2, или нет? Если вдруг, не дай Бог, арестуют Лейлу, разве ты не ответишь за это?»

Страшась перенатяжения поверхности кожи, люди постарались укрепить границы моралью, отделить их правом. С точки зрения права твоя ответственность, господин Ривс, равна нулю. А что говорит мораль? Мораль говорит, что если с туркменкой произойдет нечто, и это нечто на самом деле вызвано тобой, то только принятие связи с ней возлагает на тебя ответственность. А принятая связь – какова она, какой природы?

Чувство. Просто возникшее чувство к ней. Ведь иначе, скажи честно, тебе хватило бы логики права и параграфа, на стороне которого ты стоишь. Все-таки мудрые люди разработали параграфы.

Предчувствие. Предчувствие недостающей ясности. Тело духа твоего уже не хочет оставаться в границах права, верхи, как говаривали ленинисты, уже не могут по-старому, но и новой ясности еще не обрели. Если ты пришел сюда и хочешь чувствовать и действовать, то должен видеть, как устроен рисунок на этом листе! А если ты слеп, то стой.

Сочувствие. Соблазн сочувствия. Ты – соблазнитель. Как бы то ни было, но ты соблазнил Лейлу твоим правом. Не отпирайся. Ты приручил ее к мысли, что твое право возможно на ее листе. Ты пришел к ней и отпечатал своей ладонью формулу подобия на ее руке. И ты в ответе за того, кого соблазняешь.

Ривса снова и теперь по-настоящему сильно ухнуло молоточком, но не по главной мышце, а по вискам. Однако он не сдался. Не выпустил хвостика мысли, мышиным зигзагом убегающей от него. Есть ведь и ответная метка, отпечаток на его ладони. Тут он и соблазнитель, но – как он видит – в равной мере и соблазненный. Ведь раньше он не испытывал потребности выскочить за пределы кожи. Разве что в детстве. (Однако река памяти туда еще текла, но обратно уже не возвращалась.) Все-таки опасное чувство… Ловушка. И обида за то, что не одна Лейла, но, выходит, «кокаинщик» Даунли, а может быть, любой здешний юноша-шпик понимают, что происходит с ним, тогда когда он не знает, что происходит с ними. Ривс ощутил всеподавляющую потребность обратиться за советом к Лейле или хотя бы услышать ее голос. Он едва удержал себя от того, чтобы позвонить ей на мобильный телефон. Кто-то легонько похлопал Эгона по плечу.

– Уважаемый, опасно сидеть под таким палящим солнцем. Случится удар. – Тот же молодой человек заботливо склонился над ним.

Ривс поднял лицо.

– Добрый самаритянин, вы не боитесь говорить со мной?

– Я? – изумился прохожий. – Чего мне бояться?

– Я же иностранец, – шепотом произнес Эгон. Шахматный его мозг высчитывал комбинацию жизни. Ему казалось, что он нашел способ осуществить проверку!

– Да я вижу, что не текинец. Глаза светлые, к солнцу вы не привычны. Говорите странное.

– Добрый самаритянин, отвезите меня. Я заплачу деньги. Доллары.

Прохожий оглянулся по сторонам.

– В больницу? Тут у нас есть одна хорошая. Вас возьмут, вы же иностранец. Я задаром помогу.

Ривс решился. Потом он понять не мог, как с ним могло произойти такое. Но в тот миг ему казалось, что он принимает проверенное логикой, единственно верное решение. Не гэбэшник испугался бы разговаривать с иностранцем на улице, в центре. Не шпик не отказался бы от денег. Здесь.

Человек поймал машину. Частник. Эгон назвал улицу.

– Пять шагов отсюда, – проворчал шофер по-туркменски, но Эгону показалось, будто он понял.

– Кто у вас там? Знакомые? – поинтересовался самаритянин и подбадривающе похлопал с заднего сиденья Эгона по плечу: мол, держись, друг.

«Хорошо бы. Хорошо бы».

– Да, знакомая. Доктор сердца.

– Что, сердце шалит? Хоть в аптеку зайдите.

«Ах, ты, самаритянин. Ах, ты, добренький».

Когда они приехали на нужную улицу, он попросил туркмена проводить его, сказал, что не помнит точно, где же живет доктор сердца. Он указал на дом, и пешком поднялся на последний этаж. На удачу, лифт все равно не работал. Собственно, к этому в городе уже привыкли. Отсутствие запасных частей к лифту лишило заботливого шпика возможности сберечь силы подопечного иностранца.

На последнем этаже Эгон позвонил в дверь. Ему не открыли.

– Что, никого?

– Дом перепутал. Мне, кажется, соседний. Так я думаю. Возьмите деньги.

– Уважаемый, перестаньте, в самом деле. Уедете, потом будете говорить, что у нас даже сочувствие покупают за доллары.

Они спускались по лестнице. На третьем этаже Ривс остановился и прислонился к стене.

– Обождите. Пожалуйста. Мне бы глоток воды.

Передохнув, он отлепился от стены и плечом задел дверь соседней квартиры. Дверь скрипнула и приотворилась. Замка не было, дверь держалась на печатке. Взору открылся угол коридора, из щели сквозила чернота.

– Пойдемте. Простите. Еще в соседний дом.

– Да, пойдемте скорее. На свежий воздух.

Спутник Ривса неожиданно утратил бодрость духа. И в соседний дом сопровождать его не стал. Он еще раз предложил больницу и аптеку, но уже совсем вяло, и исчез.

«Поехал докладывать. Знает про нехороший адрес», – решил Ривс. В нем голубым газом горело холодное бешенство. Самаритянин. Он поднялся наверх, там открыли, он извинился за ошибку, причем сделал это по-английски, попросил воды, но его поняли. Ривс попил и отправился к себе. Отдохнул немного на лежанке, даже вздремнул и принялся за подготовку белого отчета. Бешенство не покинуло его, но голове не мешало. Хорошо, что существует ремесленничество. Рутина. Тут высший смысл не в мастерстве, тут высший смысл в недопущении чувства.

Следующим утром отчет Ривса появился на открытой Интернет-странице его организации, и, словно сорвавшаяся от выстрела снежная лавина, накатили на правозащитника телефонные звонки. Журналисты из далекого родного Запада. Все ушло: и молоточки, и сомнения в пути правды, лишь только бешенство да одиночество теснили друг друга. Словно одно старалось уберечь его от другого. Он полагал, что скоро его вышлют. Не жалко. Хватит. А когда его пригласили в МИД, вдруг успокоился, перспектива взгляда прояснилась. Ривс взял лист бумаги, ручку и приступил к расчетам, как бы высвободить пятьдесят тысяч долларов со своих сложно организованных вкладов. Решив эту задачу, он, удовлетворенный арифметической победой, отправился на свою низенькую Голгофу, на площадь, носящую имя президента.