Когда море стало серебрянымТекст

0
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Посвящается Ки-Ки



Большое спасибо

Алексу, Альвине, Либби, Алиссе, Остину, Керин, Ребекке,

а также Ричлендской библиотеке за её собрание народных сказок.


Grace Lin

When the Sea Turned to Silver


Иллюстрации автора

Перевод Евгении Канищевой


Вдохновитель Макс Джикаев


When the Sea Turned to Silver – Copyright © Grace Lin, 2016

© Евгения Канищева, перевод, 2018

© ООО «Издательство “Розовый жираф”», 2019


Настоящее издание публикуется с согласия Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Глава 1


Когда море стало серебряным, а солнечные лучи похолодели, это просто пришла Чёрная Черепаха Зимы, как всегда спокойная и хладнокровная. Но когда однажды ветер с пронзительным воем вспорол небо и оно мгновенно почернело, Пиньмэй стало страшно. Как будто Чёрную Черепаху пригвоздили к земле и она кричит и вырывается.

Даже снег, обычно такой мягкий, теперь словно острыми иглами врезáлся в горную хижину и сыпался на деревню, лежавшую под горой. Домов в деревне было много, они жались друг к другу, и когда жители поднимались на гору, тишина раскалывалась от их топота и добродушного смеха. При звуке шагов Пиньмэй мгновенно скрывалась из виду – только длинная косичка мелькала напоследок, будто хвост исчезающей в норе мышки.

А приходили они часто. Приходили и просили её бабушку – её Аму – вышить пионы или пятицветные облака на шёлковых свадебных нарядах или ко дню рождения. Приходили даже зимой, когда хижину, сложенную из камней, заносило снегом по самую крышу. Но, заказав работу искусной мастерице, они не уходили сразу, а оставались послушать сказки. И Пиньмэй, подглядывая из-за двери, всякий раз слушала бабушкины сказки как зачарованная.

«…и когда бессмертный дракон поднял прекрасный белый камень, тот стал светиться в его лапах прохладным чистым светом…» – говорила Ама, рассказывая историю драконовой жемчужины; или «…и никто не мог поднять этот мяч, потому что только гора может поднять и удержать на себе луну…» – о мальчике, который катил луну, как мяч; и Пиньмэй вдруг обнаруживала себя среди слушателей, как будто притянутая невидимой нитью.



Однако в последнее время мало кто из деревни поднимался на гору – и не только из-за зимы. А тем, кто всё же добирался, и самим было что порассказать. Но говорили они шёпотом, точно боясь, что даже здесь, в горной хижине, их кто-то подслушает.

– У нового императора наряд из золотого шёлка…

– Когда свергли прежнего императора, все мы ликовали, а теперь дрожим от страха, ибо новый жесток и свиреп…

– Его прозвали «император Тигр».

– Но ведь новый император должен взойти на вершину, – сказала Ама, – и принести дань горé, и получить благословение у Духа Горы! А мы пока его тут не видели.

– Можно подумать, мы видели тут других правителей! – как всегда насмешливо сказал мальчик Ишань. Хотя у него была и своя хижина, ещё выше, он всегда приходил к Пиньмэй и Аме как к себе домой и устраивался на одном и том же месте у очага. – Все они потом говорят, будто поднимались на вершину, да только можно ли им верить?

– Этот начал было подниматься, – сказал кто-то из деревенских, – но ветер, или мороз, или, кто знает, может быть, даже Дух Горы заставил его повернуть назад – нам на беду. Теперь он мстит за своё унижение всем горным деревням.

– Но ведь деревни тут совсем ни при чём! – сказала Ама. – Это Дух Горы решает, достоин ли правитель добраться до вершины.

– Так-то оно так, да только императору Тигру на это плевать, – с горечью проговорил тот же человек, понизив голос. – Его солдаты по ночам врываются в дома, хватают всех мужчин и уводят. Мы не знаем, когда они придут за нами, но что придут – знаем точно.

– Всех мужчин? – Ама ахнула. – Зачем?

– Сгоняют на постройку Великой Стены, – объяснил другой. – Хотят обнести стеной всю империю.

Но ведь это сотни городов и тысячи деревень, подумала Пиньмэй. Ама часто рассказывала истории про город, окружённый стеной, но Пиньмэй так ни разу и не сумела его себе представить.

– Стену такой длины не построишь! Это невозможно! – сказал Ишань. Его красная шапка вспыхивала в отсветах огня, будто охваченная пламенем.

Мужчина пожал плечами:

– Этот император наделал уже много чего невозможного.

– Но даже если стену достроят, это будет слабая защита, – заметила Ама. – Как её охранять? Где взять столько солдат, чтобы расставить их вдоль всей стены? Чего же он всё-таки хочет, этот император Тигр?

– Он хочет добыть Светоносный Камень, – сказал третий гость, прежде сидевший молча. – Когда кто-нибудь – жена, или ребёнок, или мать – умоляет отпустить мужа, отца или сына домой, солдаты всегда отвечают одно и то же: «Принесёшь императору Светоносный Камень, Озаряющий Ночь, – и получишь то, о чём просишь».

– Светоносный Камень, Озаряющий Ночь… – медленно повторила Ама и задумалась. Пиньмэй показалось, что в бабушкиных глазах мелькнула догадка. Однако Ама покачала головой: – Никогда о таком не слыхала…

На лицах жителей деревни отразилось разочарование. Первый гость взял у Амы из рук законченную работу – покрывало, расшитое тёмно-синим шёлком, как погребальный наряд.

– И никто не слыхал, – сказал он. – Зато теперь все мы только о нём и думаем.

Гости покидали хижину молча, но слова их эхом звучали в ушах Пиньмэй: Светоносный Камень, Великая Стена, император Тигр… В открытую дверь ворвался порыв колючего ветра. Вздрогнув, Пиньмэй вжалась поглубже в тень, надеясь стать ещё незаметнее.

Глава 2


Пиньмэй не думала о том, что зима затянулась, пока однажды вечером, собираясь готовить ужин, не запустила руку в банку с рисом – и вдруг ощутила под пальцами дно.

Она выдернула руку, словно ужаленная. Как быстро кончился рис! Она должна была ощутить эту гладкую поверхность только тогда, когда на деревьях набухнут зелёные почки, когда проснутся и запоют ласточки. Но сейчас голые ветки всё ещё вздрагивают от дыхания Чёрной Черепахи Зимы, а ласточки, наверное, спят так же крепко, как мидии на дне моря…

– Пиньмэй! – окликнула её Ама. – Что ты там делаешь? Где рис?

Пиньмэй схватила миску, наполнила рисом и понесла Аме. Но бабушка покачала головой.

– Нельзя брать эту миску, Пиньмэй, – сказала она.

Только тут Пиньмэй заметила, что держит в руках голубую миску, на которой нарисован белый кролик.

– Прости! – сказала она.

– Ты ведь знаешь, что эта миска только для особых случаев, – продолжала Ама. – Мой дедушка…

– …получил её от князя Города Яркого Лунного Света, – насмешливо подхватила Пиньмэй. – Но только он ещё не был князем, когда дарил твоему дедушке эту миску, так что это не считается.

– Ты дразнишь свою старенькую бабушку, только когда мы с тобой вдвоём, – Ама притворно вздохнула. – Никто мне не верит, когда я рассказываю, как ты глумишься над бедной старушкой. «Малышка Пиньмэй?! – изумляются люди. – Вот эта пугливая мышка? Да быть того не может!»

Ама ухмыльнулась, а Пиньмэй скорчила рожицу. Ама была права: когда они оставались наедине, слова уже не застревали у Пиньмэй в горле. Девочка и сама не знала, почему в присутствии любого незнакомца она чувствовала себя точно рыбка, которая вмёрзла в лёд и даже вздохнуть не может.

– Ребёнку нужна компания, одной старой бабушки маловато, – сказала Ама, посерьёзнев. – Я держу тебя тут, на горе, чтобы уберечь от опасности, но хорошо ли это с моей стороны?

– Ишань живёт ещё выше, – сказала Пиньмэй. – Из его дома даже море видно. А ещё выше, на самой вершине, живёт Дух Горы. Но его мы ни разу не встречали. – Пиньмэй посмотрела на бабушку. – А почему мы никогда его не видим? Ведь мы живём с ним на одной горе!

– Мы его видим, – возразила Ама. – Ты же знаешь, Духа Горы ещё называют Лунным Старцем. Так что ты видишь его всякий раз, когда смотришь на луну.

– Я не об этом, – сказала Пиньмэй. – Я бы хотела увидеть его так, как его видят императоры, когда приносят дань горé. Они ведь видят старика, который с ними разговаривает.

– И что ты ему скажешь? – улыбнулась Ама. – Что ты скажешь ему, моя робкая мышка, которая, чуть что, с писком бросается в норку?

Пиньмэй покраснела. Она часто мечтала научиться говорить как Ишань, внятно и веско, будто каждое его слово высечено в камне. Или как Ама, которая словно вплетала в свой голос шёлковые нити.

– Ты бы хотела, чтобы я была другой? – спросила Пиньмэй.

– Другой? – удивилась Ама. – Как это?

Пиньмэй неуверенно пожала плечами.

– Например, чтобы я побольше говорила. И побольше умела. Как Ишань.

– Я никогда не хотела, чтобы ты была кем-то другим, – сказала Ама, посмотрев ей прямо в глаза. – Я хочу, чтобы ты была собой. Я знаю: когда придёт время, ты сделаешь то, что должна.

Пиньмэй следила, как Ама промывает рис. Капля воды скатилась по миске, как одинокая слезинка.

– К тому же, – добавила Ама, – не сравнивай себя с Ишанем. Он…

– Он – что? – насторожилась Пиньмэй.

– Он… просто помнит не всё, что знает, только и всего, – сказала Ама. – Он многое забывает. Как сегодня. Он забывает, что он всего-навсего маленький мальчик.

– А почему бы Ишаню не поселиться у нас? – спросила Пиньмэй. – Всё равно ведь он каждый день к нам приходит.

– Не хочет, – вздохнула Ама. – Я позвала его, как только умерла тётушка Мэйя…

 

Ветер наполнил хижину заунывным воем. Пиньмэй мгновенно вспомнила, как ужалило руку прикосновение ко дну опустевшей банки. Зима пришла сразу после того, как тётушка Мэйя умерла. И с тех самых пор Ишань жил в своей хижине один.

– Ама, – медленно выговорила Пиньмэй, – зима слишком затянулась.

– Да, – кивнула Ама. – Никогда раньше Чёрная Черепаха Зимы не задерживалась у нас так надолго.

– Но черепаха всё равно уйдёт, правда? – спросила Пиньмэй. – Зима ведь не может длиться вечно.

– Уйдёт, – убеждённо сказала Ама. – Чёрной Черепахе рано или поздно захочется домой.

Но уйдёт ли она до того, как банка с рисом окончательно опустеет, думала Пиньмэй. Ветер завывал всё громче, чёрные голые ветви за окном отчаянно цеплялись за темнеющее небо…

– А никто не может сделать так, – спросила Пиньмэй, и в горле у неё пересохло, – чтобы Чёрная Черепаха ушла домой прямо сейчас?

– Чёрная Черепаха очень сильна и могущественна, – сказала Ама. – Ты ведь помнишь, на ноги её младшего братишки опирается небосвод.

– Небосвод? – переспросила Пиньмэй.

– Да ладно тебе, ты знаешь эту историю, – Ама улыбнулась, и Пиньмэй тут же забыла о зиме.

История Нюйвы


Огибли в водах Потопа, а тех, кто ещё оставался в живых, утаскивали и пожирали морские демоны. Отовсюду неслись крики, и стоны, и мольбы о милости. Но поскольку и на небесах началась кутерьма, все бессмертные были слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на смертных. днажды давным-давно рухнули все четыре опоры, на которых держался небесный свод. Небо раскололось на куски, Звёздная Река обрушилась на землю. Люди и животные без числа и счёта

Все, да не все. Богиня Нюйва, у которой вместо ног был хвост наподобие рыбьего, услыхала крики с земли, глянула вниз и пришла в ужас.

Увидев гигантскую черепаху, которая каждым своим шагом сокрушала сотни деревень, она в ярости ринулась на землю. Богиня поразила чудище мечом, а потом отрубила ему ноги и поставила их, все четыре, взамен рухнувших опор. Черепашьи ноги обратились в камень и сделались четырьмя великими горами.

Но, хотя у небосвода теперь появились опоры, он всё же оставался расколотым, и Звёздная Река по-прежнему вытекала сквозь отверстия и затапливала землю. Тогда Нюйва собрала камни пяти цветов и заткнула ими дыры в небе – все, кроме самой большой. Она вставляла туда то один, то другой камень, но их выбивало бурным потоком, и каждый камень, падая на землю, нёс с собою новую смерть.

Не в силах больше видеть разруху и гибель, Нюйва приняла решение. Она обернулась к своему мужу Фуси, и из глаза её выкатилась одна-единственная слеза.

– Прощай, – шепнула Нюйва.

– Нюйва! – вскричал Фуси, догадавшись, что она задумала.

Он протянул к ней руки, но было поздно. Нюйва выскользнула из его объятий и бросилась в небесный пролом. В один миг её тело превратилось в камень.

Фуси в изумлении смотрел на свои руки. Прядка длинных волос и крошечная капля крови – вот и всё, что осталось от его жены.

Фуси взревел от горя, и от этого рёва сотряслись небеса и четыре новые горы на земле. Но Звёздная Река больше не текла с неба.



– То чудище, которое сразила своим мечом Нюйва, – добавила Ама, – было младшим братом Чёрной Черепахи Зимы. Ноги этого младшего братишки превратились в горы, на которых держится небосвод. Представь, насколько же сильна сама Чёрная Черепаха! Может ли кто-то заставить её что-то сделать, спрашиваешь ты? Разве что кто-то непобедимый.

– А почему мы никогда не видим Чёрную Черепаху? – спросила Пиньмэй. – Если она такая большая, разве можно её не заметить?

– Чёрная Черепаха приносит зиму, так же как Лазурный Дракон приносит весну, – сказала Ама. – Для этой работы выбирают только самых благородных животных.

– И они становятся невидимыми? – спросила Пиньмэй.

– Да, – ответила Ама таким необычным тоном, что Пиньмэй подняла на неё взгляд.

– Ама, – спросила она, – откуда ты знаешь?

– Да так, – ответила Ама, – от одного друга.

Она приподняла крышку над котелком с рисом, и густое облако пара окутало её лицо.

– Ама, но ведь это просто сказки? – спросила Пиньмэй. – Гигантская черепаха, богиня Нюйва – их ведь на самом деле не было?

Ама зачерпнула ложкой рис, положила в простую, нерасписную миску и протянула Пиньмэй. Рисинки в тёмной миске сияли, как горка жемчужин.

– Говорят, когда мы видим радугу, на самом деле это мы видим Нюйву с разноцветными камнями, которыми она заткнула дыры в небосводе, – сказала Ама и широко улыбнулась, отчего её щёки сделались морщинистыми, как персиковая косточка. – А уж верить ли в это, как и в другие мои истории, – решать тебе.

Глава 3


– Проснись, Пиньмэй! Вставай!

Глаза девочки открылись сами собой – и даже не потому, что её трясли за плечи, а из-за того, что голос Амы был таким тревожным и настойчивым. Лица Амы во тьме видно не было, только контур щеки светился над Пиньмэй тоненьким серпиком, как луна на ущербе.

– Идём, быстро!

– Ама, что…

– Ш-ш-ш! – прошептала Ама еле слышно, но властно. Она подняла Пиньмэй и повлекла за собой. – Ни слова! Скорее!

Тьма в доме была плотной и гладкой, как лакированное дерево. Интересно, почему Ама не зажгла фонарь? Пиньмэй молча плелась за Амой в чулан, сквозняк кусал её за ноги.

Однако её босые ноги, хорошо знакомые с горой, ощущали не только холод, но и кое-что ещё. Лёгкое ритмичное подрагивание – как будто сама земля дрожит от страха. Внезапно Пиньмэй поняла, почему Ама не взяла с собой фонарь. К ним кто-то приближался.

– Сюда! – сказала Ама, подталкивая Пиньмэй к огромному сосуду с широким горлом.

– Лезть в старый ган?! – удивилась Пиньмэй.

В этой гигантской глиняной посудине когда-то хранили вино, но теперь она, пустая и потрескавшаяся, стояла в чулане – у Амы просто не хватало сил её оттуда вытащить.

– Он нам сейчас пригодится, – сказала Ама, подсаживая Пиньмэй. – Как и твоя незаметность. Настало время воспользоваться твоим умением молчать, Пиньмэй.

– Ама, но что всё это…

– Значит, гора не преградила им путь, – сказала Ама, скорее себе, чем внучке. – Может, их чересчур много, а может, она боится причинить вред невинным. Но Ишань за тобой присмотрит.

– Ишань? – возмутилась Пиньмэй. – Да почему…

– Ш-ш-ш! Помни, Ишаню ты всегда можешь полностью довериться.

И, не обращая внимания на протесты Пиньмэй, Ама ласково, но твёрдо надавила ей на плечи и усадила её на дно гана.

Пиньмэй обхватила коленки и поморщилась. Сидеть было неудобно, грубая глина царапала щёку, и в придачу Пиньмэй сразу выпачкалась налётом, который десятилетиями откладывался на стенках сосуда. Но зато в гане обнаружилась большая трещина как раз на уровне её глаз. Пиньмэй наблюдала, как Ама торопливо переставляет корзины и ящики, загораживая ими ган.

– Ама, – прошептала Пиньмэй, – а ты где спрячешься?

Вместо ответа Ама подошла к гану и положила руку на голову Пиньмэй. Сквозь трещину девочка видела только узел на её потёртом поясе. На истрепавшиеся нити бахромы, тоненькие, как волосы младенца, упал тусклый свет из приоткрытой двери.

– Тихая моя мышка, – нежно шепнула Ама. Потом взяла большую деревянную тарелку, неслышно накрыла ею горловину сосуда и выскользнула из чулана.

Глава 4


Они приближались, как гроза.

Ветер внезапно утих, в воздухе повисла жуткая тишина, и, хотя снег приглушал звуки, тяжёлый конский топот отдавался эхом. Корзины и горшки, которые Ама расставила на полу вокруг гана, дрожали тем сильнее, чем ближе подкатывался этот грохот. Потом, должно быть, кто-то выбил дверь – звук был такой, будто рухнуло дерево, – и Пиньмэй крепко зажмурилась, хотя ей и так почти ничего не было видно.

Затем раздались мужские голоса, резкие, грубые, властные. Осмелившись наконец открыть глаза, она тут же заморгала, ослеплённая злыми огнями солдатских факелов. В оранжевом пламени люди и кони светились, словно демоны.

А потом Пиньмэй чуть не вскрикнула, потому что увидела Аму. Та стояла в дверном проёме, будто поджидала их.

– Добрый вечер, – сказала Ама, и её негромкий голос, словно вода с неба, обрушился на незваных гостей. – Столько усилий ради одной-единственной старухи. Надеюсь, вы не загнали лошадей.

– Это она! – прохрипел кто-то. – Та, за которой мы пришли! Взять её!

Его солдаты по ночам врываются в дома, хватают всех мужчин и уводят, вспомнила Пиньмэй. Но эти солдаты пришли за Амой. Почему? Она ведь женщина, и к тому же старая!

– Ну что ж, идёмте, – сказала Ама буднично, как если бы, например, просила Пиньмэй принести хворост. Её силуэт в отблесках факелов был недвижен и спокоен. Вокруг в бешеной пляске колыхались бесчисленные тени.

В ответ солдаты все как один зарычали, а потом стремительным броском, словно змея на добычу, накинулись на Аму и утащили во тьму.

Глава 5


Пиньмэй оцепенела. Её руки, ноги, всё тело как будто вмёрзли в холодные стенки гана. В груди нарастал вопль отчаяния, однако она не смела даже пикнуть.

Солдаты снова ворвались в хижину. Они зажгли фонари, и Пиньмэй видела всё, как на освещённых подмостках. Когда-то давно, когда она была маленькой, Ама водила её в деревню на выступление странствующих актёров. Теперь Пиньмэй казалось, что она опять смотрит представление, только не смешное, а похожее на кошмар. Солдаты всё перевернули вверх дном – столы, стулья, даже шкатулку для шитья, в которой у Амы всегда царил порядок; теперь иголки и нитки рассыпались куда попало, алый шёлк растёкся по полу, словно лужа крови.

– В этой хибаре негде повернуться! Тут и двоим-то тесно! – сказал человек, чья властная манера и доспехи тонкой работы выдавали в нём командира. – Ты остаёшься здесь, – рявкнул он, ткнув пальцем в одного из солдат, облачённого в зелёное. – Остальные – прочь!

Оставшись наедине с солдатом в зелёном, командир заговорил с ним совершенно по-другому.

– Ваше высочайшее величество, – сказал он, низко склонив голову, – мы взяли Сказительницу. Есть ли ещё какая-либо цель, ради которой вы решили почтить это место своим благородным присутствием?

Солдат снял шлем, и Пиньмэй увидела, что он гораздо старше командира. Его заострённая бородка была тронута сединой, как и брови, изогнутые, словно ядовитые многоножки. Солдатская одежда была ему тесновата, пластинки доспехов расходились. Должно быть, подумала Пиньмэй, это переодетый князь или другая знатная особа.

– Старуха подозрительно легко сдалась, – сказал он низким хриплым голосом. – Она явно тут что-то прячет.

Он принялся внимательно осматривать стены, полки, полы. Пнул ногой бамбуковую коробочку, из неё высыпались иглы. Их острия блеснули в свете фонарей, и князь – или кто он там был – рывком оттянул от горла шарф и схватился за свой воротник. Потом повернул к чулану. Командир последовал за ним.

Они приближались к Пиньмэй, и каждый шаг тяжёлых солдатских сапог эхом отдавался в её сердце. В нос ударил запах холода, лошадей и промасленной кожи. Она уже могла разглядеть завязки каждой пластинки на их доспехах.

– А это что такое? – С резким, шумным вдохом князь замер прямо перед ганом.

Пиньмэй чуть не лишилась чувств, но при этом почему-то не могла ни отвести глаз, ни зажмуриться. Князь наклонился – и если бы он посмотрел на ган, то запросто увидел бы сквозь трещину девочку, которая следит за ним затравленным взглядом мышки, попавшей в мышеловку.

Но князь смотрел не на ган, а поверх него, да так пристально, что от его взгляда, казалось, потрескивал воздух. Внезапным движением он выбросил руку вперёд, вóрот его распахнулся, и ярко блеснула булавка, скреплявшая скрытый под доспехами императорский золотой шёлк. Императорский золотой шёлк? Значит, этот притворяющийся солдатом не просто князь – он князь всех князей! Он император!

– Это моё! – выкрикнул император так гневно, что Пиньмэй наверняка испугалась бы, если бы могла бояться ещё сильнее. Он держал в руках голубую миску для риса – ту самую, с белым кроликом.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»