Читать книгу: «Терминатор империи»
Глава 1. Варшава
В начале апреля 2012 года я выбрался в командировку в Польшу. Хотя делами на работе завалили по горло, я никак не мог отказаться от приглашения Ярека. Мы с ним познакомились на конференции в Японии пару лет назад и сразу прониклись взаимной симпатией. Да и Варшаву хотелось посмотреть.
В Польше я был проездом давным-давно, ещё в прошлом веке; и не в столице, а в Кракове и Вроцлаве. В историческом плане эти города больше напоминали о прошлом Австрии и Германии, чем об исконно польских традициях. Варшава, как я уже понял из путеводителя, была совсем другой.
Одна сталинская высотка прямо в центре города чего стоила. Экономные поляки, хотя и презирали всей душой этот имперский символ, но снести его так и не решились – слишком накладно. Символ конвертировали в туристический аттракцион. Путеводитель мой обещал сногсшибательные виды столицы со смотровой площадки на самой вершине башни.
Визу мне дали практически мгновенно – возможно, работникам консульства понравилась моя фамилия. Не исключено, что они сочли меня потомком захудалой ветви древнего шляхетского рода и пожалели изгоя. Пусть съездит погреться на историческую родину из негостеприимных снежных степей России.
Весна в этом году и правда выдалась на редкость холодная, так что перспектива перелёта в более мягкую климатическую зону грела мне душу. Тем более что из Москвы до Варшавы лететь всего ничего, и билеты оказались недорогими. Я даже оплатил их со своего гранта, чтобы упростить Яреку бюрократию – она у них мало отличалась от нашей, и возмещать расходы гостя было в разы сложнее, чем сразу оплачивать их из своего кармана. Так что пусть приглашающая сторона возьмёт на себя моё проживание и питание. Ну, и гонорар, конечно, выплатит. Дорожные расходы, так уж и быть, я покрою сам.
Это всё были плюсы. Но чем ближе подходила дата отъезда в Польшу, тем больше проявлялось жирных минусов. Одна за другой возникали срочные проблемы: то у родителей, то на работе, то у бывшей жены. Отложить их до возвращения не представлялось возможным. Вишенкой на торте стал противный насморк – его я подхватил буквально за пару дней до вылета. В общем, в аэропорт я приехал невыспавшимся, с заложенным носом и смутной надеждой хотя бы немного отдохнуть во время командировки.
В самолёте я почти сразу заснул. Открыл глаза, когда стюардессы разносили обед. Неплохих сотрудниц набирает себе Аэрофлот, и форма у них красивая. Особенно мне понравилась одна девушка с чёрной косой и весёлыми карими глазами. Красный пиджак и юбка сидели на ней отлично, кокетливая белая блузка с воротником в виде крыльев самолёта прекрасно оттеняла приветливую улыбку, и красный шёлковый платок с логотипом компании на лебединой шее смотрелся как нельзя лучше.
Но к дизайнерам костюма у меня тем не менее остались претензии. Большую часть выреза блузки закрывала красная жилетка. Когда стюардесса наклонялась, чтобы подать мне чай, у меня возникало непреодолимое желание написать жалобу на сайте авиакомпании с требованием исключить эту непродуманную деталь гардероба из обмундирования сотрудников Аэрофлота.
В остальном всё было отлично. Девушка оказалась очень внимательной. Она заметила моё плачевное состояние и принесла мне ещё один стакан чая с лимоном. Спросила, не нужно ли чего ещё, но в тот момент я чувствовал себя вполне прилично и не догадался попросить у неё что-нибудь вроде парацетамола. Потом я снова заснул, а когда проснулся, самолёт уже приземлился. Уши заложило ужасно, и обычные методы не помогли, видимо, из-за насморка.
Багажа у меня не было – я приехал всего на неделю, – поэтому сразу после паспортного контроля я устремился в зону прилёта. Встречал меня Ярек собственной персоной. Мы пожали друг другу руки.
– Привет, Юрий! – сказал он со своей обычной ироничной улыбкой.
Он ничуть не изменился за эти два года. Как выглядел лет на пятьдесят, так и выглядит. Спокойные серые глаза смотрели на мир доброжелательно, но с некоторой долей скептицизма. Как будто говорили: «Прямо сейчас картина чудесная, но это ненадолго».
– Привет, Ярек! – отозвался я. – Рад тебя снова видеть.
Говорили мы, естественно, по-английски, хотя Ярек ещё застал то время, когда русский учили в школе. Но так ведь и в наших школах многие учат английский и немецкий с переменным успехом. У Ярека успехи с русским были так себе. Впрочем, у меня с польским было ещё хуже.
Родители мои ездили в Польшу в советские времена, и от них я научился нескольким фразам, но понять польскую речь на слух мне не удавалось, как я ни пытался. Мои родители тоже мало что понимали – их польские друзья говорили с ними по-русски. Тем не менее родители с удовольствием ходили в Польше в кино, потому что там показывали фильмы, которых они не могли посмотреть в СССР.
Помню восторженные мамины рассказы о «Крёстном отце». Когда мы вместе смотрели этот фильм на русском в 90-е годы, я понял причину её восторга. Кино с такими зрелищными сценами вполне можно было смотреть по-китайски и всё равно вынести массу впечатлений. Особенно часто мама вспоминала отрезанную голову лошади.
Ярек сразу повёз меня в институт – оформить документы, пока не закрылся административный офис, и получить в бухгалтерии злотых на первое время. Нас встретила приятная девушка, которую Ярек назвал Милой, но я так и не понял, от какого польского имени образовалась эта уменьшительная форма. Мила на вид была самая настоящая полячка – светлые волосы, голубые глаза, белая кожа, и выражение лица как у молоденькой учительницы, которая ведёт уроки в старших классах. Сама строгая, собранная, готова ко всевозможным неожиданностям, но иногда нет-нет и улыбнётся на очередную шутку учеников. Только зря она, на мой взгляд, носила свитер на два размера больше, чем нужно. Лучше бы надела что-нибудь обтягивающее. Здесь ведь не школа.
Мы с ней быстро нашли общий язык – она стала расспрашивать меня о Москве. Оказалось, что её родители учились там в одном инженерном вузе. Но тут нашу милую беседу прервали самым бесцеремонным образом. В комнату вошёл квадратный пан с красным лицом, огромными усами, маленькими оловянными бусинами вместо глаз, пуговкой вместо носа и короткими кривыми ногами. Наверно, предки его были кавалеристами.
Прямо с порога пан начал что-то гневно орать по-польски, обращаясь то к Яреку, то к Миле. Иногда он грозно поглядывал на меня, но на английский перейти так и не соизволил. Ярек деликатно пытался вывести его в коридор, но коротышка лишь сильнее зыркал в мою сторону своими бусинами и явно не собирался лишать меня своего общества. Кричал он всё пронзительней, а его диапазону мог бы позавидовать оперный певец. С баса он срывался на дискант, потом снова переходил на бас и непрерывно повышал громкость. От его воплей у меня разболелась голова, и я уже хотел прямо спросить его, что случилось, но тут вмешалась Мила.
Она встала и очень тихо заговорила по-польски, обращаясь прямо к сердитому пану. Я ни слова не понял, но впечатление было такое, как будто она наставила на него пистолет и вежливо напомнила о хороших манерах. Пан сразу сник и стал ещё краснее, чем был. Цветом он теперь напоминал помидоры сорта «Бычье сердце». Пыл его угас, он потупил глаза, что-то тихо и неразборчиво пробормотал в сторону Милы, как будто умолял её о серьёзном одолжении, и тихо скрылся в коридоре. После него остался лишь запах дешёвого одеколона, от которого голова заболела ещё сильнее.
– Прости, пожалуйста, – извинился Ярек за странного пана, – такой у нас вредный административный сотрудник, очень русских не любит. Сегодня у него выходной, между прочим, так он специально явился на работу поорать. Ему до пенсии всего ничего осталось, вот и терпят его.
Я хотел было спросить Милу, как она одной фразой усмирила грозного пана, но решил, что вопрос этот слишком деликатный. Лучше задам его Яреку, когда мы останемся наедине. Но потом я об эпизоде с паном напрочь забыл, и за ужином мы говорили о более приятных вещах.
Поселили меня прямо в институте – на верхнем этаже предусмотрительно оборудовали удобные комнаты для гостей. Вид из них открывался прекрасный. Располагался институт весьма удачно, прямо в центре города. Мои окна выходили на тихую и красивую пешеходную улочку со старинными особняками, булыжной мостовой и стилизованными чугунными фонарями. Этакий варшавский Арбат.
Я оставил вещи в номере, и мы с Яреком пешком пошли в ресторан. Фасад института выходил на оживлённую площадь, где невооружённым взглядом можно было насчитать с десяток разнообразных кафе и ресторанов. Некоторые из них открыли летние веранды и вынесли столики наружу под цветущие деревья. Здесь весна уже началась, причём сразу с цветов – листьев на ветках пока не было.
Все рестораны выглядели исключительно аппетитно, но фаворитом Ярека оказалось небольшое заведение справа от института. Антураж на редкость непритязательный – веранды здесь не предполагалось, а белые стены и пластиковые столы больше подошли бы столовой самообслуживания. Зато готовили здесь изумительно, это я сразу почувствовал, несмотря на насморк. Да и сидеть в тёплом помещении в моём состоянии было гораздо приятней, чем на открытой веранде.
После пары кружек пива и великолепной еды я впервые после прилёта почувствовал себя лучше. Казалось, насморк наконец отступает. Голова всё ещё немного болела, но о сердитом пане я уже и думать забыл. Впереди целая неделя свободной от рутины жизни, когда можно заниматься только тем, что по-настоящему нравится, а не теми необходимыми, но занудными вещами, которые неизбежно прилипают ко всякой творческой работе, как ракушки к днищу быстрого корабля, и замедляют полёт мысли.
Моё хорошее настроение продержалось до конца ужина, но как только мы вышли на улицу, я ощутил, что горло моё словно натёрли наждачной бумагой. Я то и дело кашлял, так что Ярек даже поинтересовался, нет ли у меня аллергии на пыльцу.
– В этом году у нас была очень долгая и холодная зима, – заметил он.
Я мысленно представил себе их холодную зиму – слякоть, температура около нуля, с неба падает нечто среднее между дождём и снегом. Да, приятного мало.
– А потом, как только потеплело, – продолжил Ярек, – все деревья зацвели одновременно. Это надо было видеть. В небо поднялась громадная зелёная туча пыльцы. Поллиноз начался даже у тех, кто до сих пор и слова такого не знал. Некоторые особо слабонервные граждане звонили в службу спасения и спрашивали, не случилось ли аварии на какой-нибудь из немецких атомных электростанций. После Фукусимы у нас вообще граждане стали очень пуганые. Требуют демонтировать все АЭС в Евросоюзе.
– А как же дешёвая электроэнергия? – удивился я. – Или телевизор они собираются при лучине смотреть, как в анекдоте?
– Как-то так, да, – улыбнулся Ярек. – Хотя если бы у нас были свои собственные АЭС, на них никто бы не покусился. Экономика у нас хорошо отделена от политики. Вот и на евро не переходим, оставили свой злотый.
Я снова закашлялся – слово поллиноз я знал, но никогда раньше серьёзно не страдал от пыльцы. Может быть польская пыльца на меня убойно действует? Или её концентрация в воздухе в разы превышает обычную весеннюю норму? Я даже подумал, не зайти ли в аптеку за антигистаминным средством, заодно взять лекарство от головы, но решил, что надо просто выспаться наконец.
Видимо, в тот момент я уже плохо соображал, иначе невозможно объяснить, почему я не заметил грузовик. Я сошёл с тротуара на мостовую, увидел рядом с собой огромные фары и услышал оглушительный гудок. Прежде чем я успел грамотно проинтерпретировать эти сигналы, Ярек втащил меня обратно на тротуар, а мимо промчалась длинная фура. Из открытого кузова торчали громадные брёвна. То ли величина этих стволов произвела на меня такое впечатление, то ли драматичность момента, но в памяти немедленно всплыл библейский ботанический термин: кедры ливанские.
Ярек не на шутку перепугался, наверно, со стороны сцена с грузовиком и правда выглядела страшно. Я же не особо отреагировал на чудесное спасение – кашель и боль в горле поглотили всё моё внимание. Мы расстались у дверей института. Его уже заперли, но вместе с ключом от номера мне выдали ключ от входной двери.
– Если что понадобится, звони, – сказал Ярек на прощанье. – А завтра в полдень я за тобой зайду, сходим на ланч.
– Спасибо, до завтра! – я очень обрадовался, что методичный Ярек не предложил прямо с утра взяться за работу.
Впрочем, времени ещё полно, целая неделя, успеем и поработать. Спешить совершенно некуда. Я поднялся на верхний этаж, открыл номер, разделся, почистил зубы и немедленно заснул. Не помню уже, когда мне последний раз удалось провести в постели целую ночь, но сейчас я твёрдо намеревался компенсировать весь предыдущий недосып.
Проснулся я среди ночи. Кажется, мне снился какой-то кошмар, но я почти ничего не мог вспомнить. В голове застряла лишь одна картина: спесивого вида пан в старинной одежде и белой папахе сидел в крестьянской избе и то гудел на меня, как из бочки, то срывался на щенячий визг. Перед ним на столе стоял огромный гусь. Вроде бы не живой, а уже ощипанный и запечённый. Полностью готовый к употреблению. Наверняка пан успел его частично употребить, потому что в руке у него был нож, а бесконечные усы все были перепачканы в гусином жире. Усы оказались самой сюрреалистичной деталью и без того безумного сна – они тянулись влево и вправо строго горизонтально, плавно огибали надутые щёки и терялись где-то в районе оттопыренных ушей.
Но проснулся я вовсе не из-за кошмаров, а из-за ужасного самочувствия. Никогда в жизни мне не было так плохо. В этот момент я пожалел, что так и не дошёл до аптеки, а полезной привычки возить с собой лекарства у меня пока не появилось. Голова обычно не болела, а насморк редко переходил во что-то более серьёзное.
Я даже не мог понять, что конкретно со мной не так, и почему я больше не могу заснуть. С трудом дошёл до ванной, высморкался, прополоскал горло и умылся, но легче не стало. Я уже не мог сказать, что именно у меня болит, всё подавляло общее ощущение полной ненормальности происходящего. Меня била дрожь, и я страшно мёрз, хотя погоду обещали тёплую. Наверно, у меня была температура, но я не мог определить этого с уверенностью. Иногда меня снова мучил кашель. Голова категорически отказывалась соображать. Я тупо лежал и старался заснуть. Потом подумал, что надо позвонить Яреку. Ещё через минуту отбросил эту мысль как глупую. Из-за насморка будить человека посреди ночи? В другой раз буду умнее, положу в рюкзак упаковку парацетамола. Пусть живёт там, хуже не будет.
Ещё некоторое время спустя – хотя я не смог бы сказать, минута прошла или час – я понял, что умираю от жажды. На письменном столе стояла бутылка с водой. До неё было всего метра два, но сейчас она казалась недосягаемой. Я мысленно обругал себя, что не поставил бутылку на прикроватную тумбочку. Но я никогда раньше не доходил до такого жуткого состояния. Во мне поднималась злость на собственную непредусмотрительность. Злость придала мне сил. Не помню как, но я всё-таки встал, сделал шаг к столу и взял бутылку. На этом силы закончились, и я упал на пол. Рука разжалась, и бутылка куда-то укатилась. Судя по звуку, довольно далеко, но меня её судьба уже совершенно не интересовала.
Я вдруг отчётливо представил себе, как в полдень в комнату постучится Ярек. Хотя бы в одном я проявил дальновидность – не запер номер. Никто не отзовётся, тогда Ярек откроет дверь и обнаружит на полу хладный труп своего московского гостя. Вот не думал, что подложу ему такую свинью!
Глава 2. Неизвестное место
Видимо, я надолго отключился, потому что когда снова открыл глаза, то увидел Ярека. Но в комнате по-прежнему было довольно темно. Странно, вроде бы шторы я вечером не закрывал – сил не было. Почему-то Ярек заговорил со мной на бойком русском языке, только с небольшим акцентом, и голос у него звучал совершенно иначе, чем вчера. Слова тоже были какие-то странные:
– Ах, батюшки-светы, боярин, что же ты меня не позвал! Зачем вставать было?
В горле у меня совсем пересохло, и я промычал в ответ что-то невразумительное, а через секунду почувствовал на губах прохладную влагу. Я сделал глоток, но это была вовсе не вода, а что-то вроде морса. Или это такой квас? Но откуда он тут взялся? И налит он не в бутылку, а в кружку, причём чуть ли не в деревянную.
Но у меня не было сил размышлять над окружавшими меня несообразностями. Возможно, это просто последствия моего бредового состояния. Я жадно осушил кружку, и Ярек уложил меня обратно в кровать. Скоро я заснул, а когда проснулся, было уже гораздо светлее.
Я открыл глаза и не смог понять, где нахожусь. Конечно, вчера я не рассмотрел номер во всех деталях. Сначала я торопился на ужин с Яреком, поэтому просто бросил рюкзак на пол да одним глазком посмотрел на чудесный вид из окна, прежде чем уйти. После ужина я уже был не в той кондиции, чтобы проводить инвентаризацию мебели. Но по моим воспоминаниям здесь всё же имелся неплохой письменный стол. Стоял он прямо около большого окна. Я уже предвкушал, как завтра поставлю ноутбук, разложу тетрадь, налью себе чая и буду работать в тиши и покое. Кстати, раз уж я вспомнил о чае, здесь точно был электрический чайник и пара чашек.
Но сколько я не обводил взглядом комнату, я не увидел ни стола, ни чайника, ни даже розеток. Голый потолок без ламп, стены с красными обоями, на вид очень дорогими. Чем-то они напоминали ковровые дорожки во дворцах и на церемониях вручения разных кинопремий. Казалось, что обои сделаны из ткани, а не из бумаги. Окна были крошечными, сквозь них еле-еле пробивался дневной свет. В том углу, где по моим воспоминаниям находился стол, теперь стояли иконы чуть ли не в серебряных окладах. Стояли, естественно, не на полу, а на специальной деревянной полке. Память услужливо подбросила подходящее церковное слово: киот. В комнате моей бабушки было нечто подобное, только совсем не такого масштаба и великолепия.
Нет, это явно не мой номер. Может быть Ярек вызвал скорую, и теперь я лежу в католическом госпитале, где всем распоряжаются монахини? Поэтому в каждой палате иконы. А у комнаты такой старорежимный вид, потому что она и правда находится в старинном монастырском здании. Палату мне выделили класса люкс, может быть сам папа римский тут лежал когда-то. Вроде бы прошлый папа римский был как раз поляком.
Ладно, тут я, пожалуй, преувеличил, и палата не настолько роскошна, чтобы помещать в неё верховного католического иерарха. Наверно, это скорее уровень кардиналов. В памяти сразу всплыл кардинал Ришелье, как единственный хорошо известный мне – главным образом по романам Дюма – кардинал, но кажется, он жил совсем давно. Веке в семнадцатом вроде бы. Палата не выглядела настолько старой.
Надеюсь, пребывание в этом богоугодном заведении можно оплатить по страховке, хотя я предпочёл бы что-нибудь менее пафосное. Но до этого я вообще ни разу в жизни не лежал в больнице, поэтому не очень представлял себе, как выглядит типичная палата. Тем более в католической Польше, где многие до сих пор исключительно религиозны. Может тут и в светских больницах всё иконами увешано, чтобы больные быстрее выздоравливали и не занимали лишний день койко-место. Либо помирали со спокойной совестью – тоже быстро и без лишних душевных мук. Так или иначе обороты ускорятся, выйдет экономия.
Тут мой блуждающий взгляд наткнулся на неожиданный предмет справа от кровати. Он не укладывался в мою стройную теорию. На стене висело старинное прямоугольное зеркало в узорной раме. К чему оно там? Чтобы монахини смотрелись на себя, прежде чем подойти к больному? Но им мирская суетность и тщеславие противопоказаны. Не хватало ещё возбудить в пациенте нежные чувства. А больному с кровати самого себя в этом зеркале никак не увидеть
Я попробовал встать – почему-то зеркало возбудило моё любопытство. Голова кружилась, но ощущения не шли ни в какое сравнение с тем, что я испытал ночью. Я осторожно дошёл до зеркала и посмотрелся в него. Оно должно было отразить мою небритую физиономию, и я действительно увидел своё лицо, но с щетиной вышла загвоздка. Возможно, зеркало просто слишком мутное, поэтому мне кажется, что из растительности на лице у меня только неубедительные светлые волосинки, которые язык не поворачивается назвать усами. Особенно после лицезрения усов вчерашнего сердитого пана.
Я провёл рукой по лицу – лучше один раз потрогать, чем сто раз увидеть. Ничего, кроме тех же самых мягких и нежных волосков, я не обнаружил. Тут только до меня дошло, что лицо в зеркале выглядит слишком юным для моих тридцати с лишним лет. От осознания этого факта меня затрясло, и я бы, наверно, снова упал, но тут открылась дверь в палату. Я услышал знакомый голос:
– Что ты, боярин! Зачем тебе сейчас зеркало? Надо поправиться сначала, и станешь краше прежнего.
Чьи-то руки подхватили меня и снова уложили в кровать. Меня всё ещё била дрожь. Голос, несомненно был тот же самый, который я слышал ночью, но теперь я разглядел его обладателя. Никакого сходства с Яреком. Вместо гладко выбритого лица – борода, глаза не серые, а синие, и выражение лица совершенно другое. Какое-то в нём было безусловное принятие окружающей действительности независимо от того, ужасна она или прекрасна. С таким выражением дореволюционные мужики позировали на старых фотографиях.
Он смотрел на меня с тревогой, а когда снова заговорил, я понял, что никакого акцента в его речи нет. Просто говор не совсем московский. Или не совсем современный. Кажется, примерно так говорят артисты в самых старых – чёрно-белых ещё – советских фильмах.
– Послушай, Юр’мич, не надо торопиться. Ты три дня и три ночи в жару метался, только сегодня лучше стало. Слава Богу! Завтра же отслужу молебен святому угоднику Алексею.
Незнакомец обратился в сторону киота и перекрестился. Я был убеждён, что вижу его первый раз в жизни, но он, похоже, знал меня довольно хорошо. Только как-то странно он меня назвал. Неужели по имени-отчеству? Но он ведь старше меня – ему лет сорок на вид.
Я уже хотел спросить у незнакомца, кто он такой, и как его зовут. А ещё неплохо бы узнать, где я нахожусь, и сколько времени я здесь провёл. Судя по его словам, у меня серьёзный провал в памяти. Вопросы один за другим рождались у меня в голове, но в этот момент незнакомец вышел из комнаты.
Через минуту он вернулся с кружкой того самого приятного кислого напитка, который я уже пробовал ночью. Может это кисель? За минуту я успел немного собраться с мыслями и понял, что вопросами горю не поможешь. Выпил половину кружки, а вторую половину, похоже, всю расплескал. Но зубы теперь стучали уже не так сильно, и я решил, что созрел для серьёзного разговора.
– Я ничего не помню, – обречённо сказал я.
Незнакомец, похоже, не заметил отчаяния в моём голосе, и вообще отнёсся к моим словам предельно легкомысленно.
– Да что там помнить, Юр’мич! Моя Маринушка мне помогла тебя выходить. Она от бабки своей научилась. Та колдунья была, травами лечила.
Мне показалось, что я сошёл с ума. Да, наверно, так и есть. На самом деле я нахожусь в психиатрической лечебнице и беседую с порождением своего собственного бреда. Как можно креститься на иконы и одновременно пользоваться услугами колдунов?
Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Сейчас этот непонятный мужик исчезнет, и я увижу пустую палату. Ладно, может быть не пустую – симпатичная монахиня в чёрном шёлковом облачении с белым покрывалом на голове меня тоже устроит. На худой конец сгодится и врач в белом халате.
– Посмотри, Юр’мич, что моя Маринушка для тебя приготовила, – слуховая галлюцинация дополнилась обонятельной, я ощутил аппетитный аромат и почувствовал, что безумно голоден.
Устоять было невозможно. Пришлось принять в качестве рабочей гипотезы, что передо мной настоящее кушанье, а не воображаемое. Сам не заметил как съел миску вкуснейшего куриного бульона с сухариками. Хотя я изо всех сил старался не смотреть на незнакомца, который меня кормил, не слышать его я не мог.
– Кушай, батюшка! Кушай, мой родимый! – приговаривал он довольно.
Вот какой я ему батюшка? Полный бред!
Но бульон и правда оказался настоящим, а не плодом моей фантазии. Съел его с удовольствием и почувствовал себя гораздо лучше. Я больше не замечал в себе никаких признаков того ненормального состояния, в котором оказался прошлой ночью. Если, конечно, это была именно прошлая ночь, а не позапрошлая или ещё какая-нибудь.
Отбросим предрассудки и подойдём к делу непредвзято. Далеко не все люди мыслят логично. Сплошь и рядом они не замечают противоречий в собственных убеждениях. Возможно, незнакомец не отличается особой рациональностью мышления и некритично прибегает сразу ко всем доступным ему мистическим средствам. И в церкви молится, и к колдунам обращается. Тем более упомянутая им Марина – это скорее всего его сожительница. Она запросто могла навязать ему свои методы лечения. По опыту своего неудачного брака я знал, как сложно бывает мужчине отвертеться от женских советов и одновременно сохранить мир в семье.
Во мне созрела решимость прояснить ситуацию, пусть и со второй попытки.
– Я не понимаю, где нахожусь, – сказал я чуть бодрее.
Всё-таки на сытый желудок даже самые сумасшедшие обстоятельства воспринимаются не так трагично. На сей раз мне немного удалось вывести незнакомца из его благодушного настроя.
– Ах, батюшки-светы, своей комнаты не узнал! Ты у себя дома, боярин. Я только сундуки велел вынести, пока ты в беспамятстве лежал. Моя Маринушка сказала, пыль от них летит, ни к чему тебе.
Да, мужик точно подкаблучник. Хотя насчёт пыли замечание очень дельное. Действительно, пылью лучше не дышать. И пыльцой тоже, если уж на то пошло.
Ещё несколько столь же полезных мыслей пронеслось в моей голове, прежде чем измученный мозг наконец согласился переварить основную информацию. Это якобы мой дом и моя комната. Но я ничего не узнаю. А ещё я боярин, что бы это ни значило. Смутное воспоминание подсказало мне, что в стародавние времена бояре был чем-то вроде крёстных отцов у мафиозных кланов.
Во мне закипал гнев. Хотелось закричать на ни в чём не повинного незнакомца и потребовать, чтобы он немедленно исчез. И он, и комната эта дурацкая. Пусть всё станет, как было; я проснусь и пойду с Яреком на ланч. Но вместо того, чтобы дать волю своей ярости, я неожиданно для себя разрыдался.
– Полно, родимый, плакать, – принялся утешать меня незнакомец. – Лучше поспи ещё немного. Скоро совсем поправишься.
Похоже, моя истерика не произвела на него ни малейшего впечатления. Он вытер мне мокрое лицо роскошным льняным полотенцем. По краям украшено чуть ли не золотым шитьём. Сразу видно тонкую ручную работу. Да, похоже это и правда боярский дом. Богато живут бояре, не хуже крёстных отцов. Даже дон Корлеоне не побрезговал бы таким полотенцем. За этими мыслями я сам не заметил как заснул.
Проснулся я часа через два. По-видимому, я уже почти выздоровел, потому что спал не мёртвым сном, как в прошлый раз, а довольно чутко, и во сне прекрасно чувствовал ход времени. В окна всё ещё пробивался свет, но солнце явно клонилось к закату – лучи горизонтальными спицами пронизывали прозрачный воздух. В лучах не плясало почти ни одной пылинки – Марина навела здесь жёсткий порядок. Наверно, и влажную уборку заставляла делать по два раза в день. Интересно, где же она сама? Свалила весь уход за больным на мужа, а сама только командует, точно генерал из штаба.
Только я подумал о деспотичной Марине, как на пороге комнаты снова появился её муж. А ведь я так и не выяснил, как его зовут.
– Да ты никак совсем проснулся, боярин? Моя Маринушка говорит, тебя надо вывести на улицу. Свежий воздух тебе нужен. От него вся хворь выветрится.
Хотя жена его определённо домашний тиран, но в здравом смысле ей не откажешь. Я стал одеваться. Впрочем, правильней было бы сказать, что меня одели, потому что сам бы я ни за что не смог разобраться с непонятными мне предметами гардероба. Даже не знаю, как они называются.
Мы спустились вниз по лестнице в большой зал, видимо, столовую, а оттуда вышли в прихожую, при виде которой я сразу вспомнил деревенское слово: сени. Здесь было значительно прохладней, чем внутри дома. Похоже, на улице зима, потому что в сенях на меня надели меховую шапку и нечто вроде бархатного пальто с длинными рукавами и широким отложным воротником. Выглядело красиво, только слишком пафосно на мой вкус.
Во дворе лежали сугробы, но предзакатный свет радовал глаз по-весеннему нежными оттенками розового и сиреневого. Самое солнечное место двора уже почти оттаяло, и сейчас его очищала от остатков снега приятная женщина в платке. Ей помогала девушка лет шестнадцати и два мальчика – один постарше, а другой совсем мелкий, вроде первоклассника.
Они явно собирались что-то высаживать и сейчас определяли контуры будущих грядок. Женщина что-то объясняла своим детям, по-видимому, лечебные свойства трав, которые собиралась посеять, но я ни одного названия не понял. Девушка и первоклассник её особо не слушали, а всё время баловались и бросали друг в друга снежки. Зато старший сын слушал очень внимательно и то и дело задавал вопросы. Наверно, будущий колдун.
По елейным взглядам, которые мой спутник кидал на женщину, я понял, что это и есть его Маринушка. А девушка и мальчики – это их дети. И никакая Марина не колдунья в современном смысле этого слова, а потомственный врач. Но я не стал на неё особо заглядываться – всё-таки чужая жена. К тому же она явно была старше меня. У меня никак не могло быть настолько великовозрастной дочери, даже если бы я женился сразу после школы.
Марина не сразу нас заметила, но при моём приближении тут же выпрямилась и поклонилась мне в пояс. Дети последовали её примеру. Никто из них при этом не произнёс ни слова, хотя до этого все болтали без умолку. Теперь же их запросто можно было принять за глухонемых.
