Читать книгу: «Чужие мерки»

Иллюстрации на обложке и во внутреннем оформлении: Женя Буше

© Женя Буше, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1
Встреча

Снизу послышался шорох. Эмма резко отпрянула от окна и бросилась к кладовой, схватив корзину с бельем. В дверях замерла, прислушалась… Нет, показалось. Она снова нырнула за штору и глянула в обе стороны.

Вот уже две недели Роберт Уоллер писал ей записки, но сегодня вдруг – тишина. По дороге в гостиницу сломался экипаж? Нашел римские монеты где-то еще? Задержали дела, связанные с древней крепостью? С коммерцией? Или… он просто потерял интерес?

Эмма затруднялась оценить свою привлекательность. Когда она училась, одноклассницы держали себя с превосходством, да и было от чего: уезжая на праздники по домам, они надевали шуршащие шелковые платья, где даже один метр кружева стоил как четверть месячного жалованья учителей. Эмма же носила только форму, выданную школой, – сперва как ученица, потом как служащая. И в ней она себя видела слишком простой, даже бесцветной. Будто краска выгорела с лица: кожа прозрачная, губы бледные, глаза светлые, голубые. Еще и веснушки разъедали черты. А Эмма любила насыщенность и контрасты. Фиолетовое небо перед рассветом или сочная зелень папоротников, алый шиповник, бархатно-синяя черника – вот в чем она видела красоту. Она мечтала о платьях, как мечтают о волшебстве доброй феи: взмах палочки – и дурнушка станет королевой бала.

Можно было взять часть из накопленных денег и купить бархата или шелка. Но что, если не получится? Материи сложные – не шерстяное сукно и ситец, с которыми она привыкла работать. Легко испортить. Да и деревенское общество осудит за такое транжирство: Питсмур зарастал бурьяном, стены плесневели, появлялось все больше заколоченных окон. Мужчины разъехались по городам на заработки, забрав мальчишек-подростков с собой подмастерьями. Остались старики и крестьяне, чье многочисленное потомство не отпускало их в город, чтобы устроиться лучше, и они тянули на себе всю работу в поле, дома и со скотом. Даже директриса школы одевалась скромно, хотя в пансионе учились девушки из обеспеченных семей. И вообразить только: Эмма вдруг выйдет в бархате! Да и куда выходить? В Питсмуре не осталось ни чайной, ни хоть сколько-нибудь ухоженного сквера.

Уоллер же имел внешность яркую: высокий, широкоплечий, лицо холеное, черты правильные, взгляд гордый. Держался он с небрежностью горожанина, который приехал на отдых: одет с лоском, белокурые волосы напомажены, на брюках – щегольские стрелки. А главное – он несколько раз как бы между прочим упомянул Эмме, что холост. Поэтому каждый вечер, когда они вдвоем прогуливались в роще за рекой, куда Уоллер звал в своих записках, Эмма лучилась счастьем и несколько смущалась.

Пансион располагался на отшибе. От школьных ворот до площади тянулась длинная дорога через пустырь. Вторая шла в обход, за старыми садами. Она петляла между заборами и выходила к мосту, который вел за реку. По ней обычно и бегал мальчик-посыльный. Он отдавал записку садовнику, у того Эмма ее и забирала. Но сегодня мальчишка задерживался, а садовник уже ушел.

Снизу раздались голоса. Из дверей школы цепочкой выходили ученицы и сворачивали на задний двор. Эмма нахмурилась: как не вовремя… Ладно хоть директриса сейчас в городском управлении, а перед учителями она сможет оправдаться за записку «делами по службе». Но когда в дверях показалась сама миссис Фергюсон, Эмма замерла. Взгляд заметался между дверями и дорогой. И в этот момент за забором сада что-то мелькнуло. Кепка?.. Мальчишка!

Эмма бросилась по коридору к лестнице. Сбежала вниз, перескакивая через ступени. В гостиной ей что-то сказала горничная, Эмма, не расслышав, непроизвольно обернулась и тут же налетела на столик; тот скрежетнул, а Эмма, даже его не поправив, летела дальше к входной двери.

Снаружи ее ослепил солнечный свет. Щурясь, Эмма увидела, как у ворот миссис Фергюсон приняла что-то из рук мальчишки и повернулась – медленно, будто и не человек вовсе, а деревянный манекен. Эмма сама не в силах была пошевелиться и наблюдала, как директриса к ней приближается. Только когда они поравнялись, Эмма потупила взгляд.

– Будьте любезны сейчас же зайти в мой кабинет, – сказала миссис Фергюсон медленно, чеканя слова. – И приберите волосы. Здесь вам не улица.

– Да, мэм.

Кабинет директрисы располагался на первом этаже коттеджа. Просторный, почти пустой, с опущенными гардинами и стенами, обшитыми темными панелями, он с детства запомнился Эмме холодной строгостью. В центре стоял письменный стол. За ним во всю стену протянулся шкаф с выстроенными по цвету книжными корешками. Напротив висел портрет ее величества королевы, и он был единственным украшением комнаты.

Миссис Фергюсон сидела за столом в кресле. Эмма стояла напротив, разглядывая носки своих туфель. Между шторами прорезался узкий солнечный луч и падал на ковер.

– Здесь – храм чистоты и благопристойности, – сказала директриса. – Я думала, в вас достаточно здравого смысла, чтобы не допустить подобной вульгарности. Просунул через ворота, как какой-нибудь… прачке! Заберите.

Она положила на стол свернутый в несколько раз листок. Эмма, не поднимая глаз, взяла записку и снова отошла.

– Простите, мэм.

– Слухи расползаются как плесень, мисс Морис. Оглянуться не успеете – и весь дом пропахнет сыростью. Разве я этому вас учила?

– Нет, мэм.

Далее миссис Фергюсон пустилась в наставления, которые Эмма знала и так: моральный облик школы строится на соблюдении правил приличия, поэтому защищать нравственность учениц – ее долг; для девушек должно быть неприемлемо получать записки неизвестно от кого через решетку ворот.

Эмма слушала и сжимала записку в руке. Какое ей дело до учениц? У них уже и так все есть. Покинут школу – деньги позволят им выбрать любую жизнь. Художественные колледжи и прикладное искусство – если пожелают учиться дальше. Путешествия – пожалуйста. Мода, история – все им доступно. Свободного времени – хоть отбавляй. Открыть свой салон – легко! Если же общество их не интересует, то смогут посвящать дни напролет любимым увлечениям. А Эмма завтра, как и каждый день, снова наденет рабочий фартук только потому, что кому-то даны возможности при рождении, а ей – нет. И если записка может изменить ее будущее, велика ли разница, через ворота она передана или через официальную школьную почту?

Когда же Эмма услышала, что назначается в субботу работать в палатке на рыночной площади, она резко вскинула голову. Это же напротив гостиницы «Белый пони»! А ведь Уоллер остановился там… Она живо представила его лицо, искаженное гримасой, когда он застанет ее за штопкой чужих панталон.

– Но в субботу вы дали мне выходной! – воскликнула она.

– Выйдете замуж и будете отдыхать, сколько вздумается. А пока вы здесь – будьте готовы работать. Да, еще: в чулане на полках опять беспорядок. Сегодня же разберите.

Мгновение Эмма смотрела на директрису, потом холодно произнесла: «Как скажете, мэм», – развернулась и вышла.

Она взбежала по лестнице, заперла дверь своей комнаты. Развернула записку. В ней изящным почерком значилось: «Жду на прежнем месте. Ваш Роберт». От подписи дыхание перехватило: Уоллер впервые подписался только именем.

Эмма достала из комода новую блузку из крепа цвета слоновой кости – мягкого белого с теплым желтым подтоном. Этот оттенок шел к ее коже, в отличие от стерильной белизны школьных рубашек, и даже веснушки, казалось, меньше бросались в глаза. Ткань эту Эмма берегла давно и долго ничего из нее не шила, но после знакомства с Уоллером решила, что «особенный случай» настал. За неделю, сидя ночью при свечах, она выкроила модель с ажурным вырезом горловины и узорами на рукавах, которые расшила стеклярусом в тон и шелковыми нитками. Работа вышла изящной. Эту блузку Эмма сейчас и надела.

В комнате ее стояли два массивных шкафа, забитые старыми книгами, которые были исключены из школьной библиотеки как слишком ветхие или неактуальные. Эмма как-то спросила позволения их перебрать, чтобы освободить место под выкройки и журналы. Но директриса интерес к моде не одобряла. «Какой бы красивой ни выглядела ваза, – ответила она тогда, – внутри нее пустота». И порекомендовала вместо демонстрации собственных форм направить силы на развитие красоты внутренней, а именно скромности и ответственности, готовности помогать, верности принципам и умению управлять своими эмоциями – того, что она повторяла каждый день на уроках. Так и осталась Эмма с одним-единственным комодом, в котором помещалась вся ее жизнь: страницы журналов с моделями платьев, эскизы, узоры для вышивки, а самое дорогое – отрезы тканей и кружев, которые она бережно хранила на будущее.

В бухгалтерской книге Эмма числилась кастеляншей – заведующей бельем и одеждой. Из сорока свободных мест в школе на полном пансионе жили только пятнадцать девочек, но даже при этом некогда было передохнуть. Во время занятий девочки носили форму. Чепчики, платья и фартуки менялись еженедельно, а чулки, отложные воротнички и накрахмаленные манжеты – два раза в неделю. Кровать заправлялась сразу тремя простынями: нижняя плотно прижимала тонкий шерстяной матрас к соломенному, сверху стелилась еще одна, а на третью клали одеяло, и постель полагалось менять раз в неделю. Горничные приходили каждый день, прачки – по понедельникам. Эмма разбирала чужое белье вместе с ними и фиксировала все в книгах учета – то была скучная и кропотливая работа, которую она не любила.

Но более всего Эмма тяготилась штопкой на заказ. Ремонт верхней одежды и ситцевых платьев, подшив юбок или, напротив, отпуск длины для выросшего ребенка, сорочки и, что унизительнее всего, – исподнее. Сельчанки шить не умели, а отремонтировать было дешевле, чем покупать новое. Раньше этой работой занимались белошвейки, которых в Питсмуре было полно, пока действовала угольная шахта. Поселок тогда бурлил жизнью. Но когда шахта обвалилась, а новая открылась в соседнем городе, Ньюкасле, мужчины перебрались на заработки туда. Даже подростков пристраивали там. Лавки, конторы и мастерские – все покинули Питсмур, а вслед за клиентами уехали белошвейки. Тогда миссис Фергюсон ухватилась за дополнительный доход. Она включила в обязанности Эммы на субботних базарах помимо продажи рукоделия учениц еще и чинить одежду. И Эмма подчинилась.

А в это время Уоллер, холеный, сияющий, рассказывал о роскоши городской жизни, о театрах и ресторанах, называл известные всей Англии фамилии, между прочим упоминая, что с тем у него дела, тот ему должен, а этот заискивает, будто он, Уоллер, вхож вообще во все лучшие гостиные. Могла ли Эмма признаться, что штопает чужие панталоны? Что разбирает белье вместе с прачками, что у нее всего три нарядные блузки, а вышивала она их собственными руками? Что пахнет она лавандой не оттого, что любит ароматическое масло, а потому, что такой отдушкой в кладовке пытаются перебить запах старья? Поэтому многое Эмма умалчивала, от вопросов про службу мягко уходила, где-то переводила разговор на своего спутника, где-то загадочно улыбалась, предлагая додумать ответ самому, и при этом крутила ручку зонтика от солнца – шелкового, ажурного, который тоже расшила сама; вещица получилась тонкая и изящная. Разве может ее обладательница выполнять работу низкую, недостойную леди?

В этот раз Уоллер ждал Эмму в тени сосен, и его белоснежный костюм резко выделялся на фоне темно-изумрудных папоротников. Одну руку он держал за спиной, другой опирался на трость.

Жаркое вечернее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев и ложилось яркими пятнами на тропинку. Пахло влажной землей, смолой и медом. Чем дальше Эмма и Уоллер уходили в рощу, тем гуще становились запахи леса и тем камернее звучали голоса птиц и хлопки крыльев.

Уоллер шагал медленно, широко, вынося вперед руку с тростью. Иногда он ловко перехватывал трость посередине, и тогда на ее наконечнике вспыхивала серебряная львиная голова.

Эмма то и дело бросала на спутника взгляды. Новая блузка на ней сидела прекрасно, блестящие мыски ботинок мелькали из-под подола. Эмма игриво крутила зонтик от солнца, держа его раскрытым, несмотря на вечернее время, – он ей казался удачным дополнением к образу.

Почти всю дорогу Уоллер говорил про римские монеты и сейчас, снова перехватив трость посередине, энергично махнул ей в сторону. Серебряная голова льва на ее конце сверкнула.

– Коллекционирование, мисс Морис, – это инвестиции, – сказал он. – Ошибки в оценке могут стоить даже не шиллинги, а сотни гиней. Видел я таких умников! Сперва лезут не в свое дело, надеясь на легкие деньги, а потом жалуются, будто всюду одно надувательство. А между тем, чтобы предсказать рост стоимости, требуется умение мыслить стратегически. Интеллект и расчет крайне важны, крайне! И, конечно же, связи.

– И щедрость, хоть вы это и пытаетесь скрыть, – улыбнулась Эмма, отводя зонтик в сторону. – Те шестьдесят шиллингов, что вы дали сельскому мальчику за монеты, прокормят его семью до весны.

Уоллер посмотрел на Эмму сверху, на мгновение задержал взгляд на ее лице, словно что-то прикидывал.

– Да… обычно платят гораздо меньше. Денарии Марка Аврелия, которые он нашел, не особо ценны. Хотя на аукционе я смогу выручить по пятьдесят шиллингов за каждую.

Эмма мгновенно подсчитала в уме: триста шиллингов. Это больше ее годового жалования!

– Уверена, вы и в карты прекрасно играете, – ответила она. – Мой отец, а он тоже был человеком дела, говорил, что выгода – это следствие отличного понимания ситуации.

Уоллер живо к ней повернулся:

– Ваш отец был коммерсантом? Чем конкретно он занимался?

Эмма опустила глаза. Передвижной ларек с рынка, в котором отец кочевал от деревни к деревне, торгуя бельем и дешевым ситцем, был унизительно жалок. Хотя мама была родом из семьи священника, но она умерла рано, оставив неясные воспоминания и сказки о волшебных камнях и феях, которые рассказывала вечерами у камина.

Эмма посмотрела на рукоятку своего зонтика.

– Отец не посвящал меня. Да и, знаете, – сказала она, – женщине, наверное, не стоит лезть в такие дела. Разве это ее дело – заглядывать через мужское плечо?

Уоллер рассмеялся, сильным, глубоким голосом.

– Вы очаровательны! Но только не вздумайте заявлять об этом в Манчестере – суфражистки объявят вас ведьмой. Однако любой здравомыслящий мужчина с вами согласится.

Эмма заулыбалась. Уже второй раз Уоллер связывает ее и Манчестер так, будто будущее для него очевидно.

– Не все девушки испорчены городом, – ответила она.

От ходьбы ее ноги распухли – новые ботинки больно жали. Под чулками кожа чесалась, тяжелая суконная юбка путалась в ногах. Эмма старалась не подавать виду: шагала легко, словно бы все происходящее доставляло ей только удовольствие. Лишь чуть жмурилась, когда под тонкую подошву попадал камень.

На тропинке показалась глубокая рытвина. Уоллер остановился и галантным жестом пропустил Эмму вперед. Его пальцы невзначай коснулись ее локтя. Движение было мимолетным, но Эмма уловила в нем больше внимания, чем требовала ситуация.

– Между прочим, – сказала она игриво, будто дело касалось шутки, – я сегодня чуть не попалась, когда… брала ваше письмо у садовника. Может, все же будете писать через почту школы? Миссис Фергюсон не станет читать, просто она любит, когда все по правилам.

Уоллер приподнял брови:

– Разве мы делаем что-то дурное? Везде давно отступили от подобных мелочей. Люди выбирают жить и дышать свободно. К тому же вдруг ваша патронесса не станет разбирать почту вечером? Прожду вас зря. Не вижу смысла терять время.

Эмма опустила глаза.

– Вы правы… – Она прикусила губу, раздумывая. – А вы не думали съездить в субботу куда-нибудь? В Ньюкасл, к примеру. Тут снова будет скучная ярмарка. Даже не ярмарка – так, крестьянский рынок прямо на площади. В такую жару ее вовсе следовало бы отменить. Духота, наверное, будет ужасная. В Ньюкасле же – морской воздух и свежесть… Кстати, прямо у пляжа есть очень хороший паб, называется «Северное море». Его держит отец одной нашей ученицы. Говорят, холодные пироги с птицей – восхитительные. И винный погреб хорош.

– Вот и отлично. Едем туда! Заодно покажу вам место старой римской крепости.

Эмма виновато улыбнулась.

– Я очень хотела бы, но не могу. Миссис Фергюсон собирается разобрать бухгалтерские книги… ну и там… прочие документы. Но вам-то нет смысла мучиться здесь.

– Возьмите выходной!

– Простите, но в этот раз я должна быть на работе.

– Дорогая, вам необходимо развлекаться хоть иногда! У вас же здесь совершенно ничего нет! Нельзя лишать себя удовольствий, тем более в выходной. Возможно, директриса ваша не знает законов. Ну хотите… я поговорю с ней?

Эмма резко вскинула голову.

– О нет, не стоит! Не беспокойтесь. Я вам признательна за участие, правда, но… я сама хочу с ней решить… при случае. Я думаю, она все знает, просто такова внутренняя организация школы – особенности, знаете ли… Но вы обязательно езжайте в Ньюкасл. Не пожалеете.

Уоллер нахмурился, размышляя о чем-то, но быстро оживился.

– Что ж… Жаль, жаль. Кстати, я ее видел сегодня в «Белом пони».

– Миссис Фергюсон? Вы… познакомились с ней?

– Упаси бог! Она приходила к трактирщику. От нее так и разит старым порядком. Но, похоже, она весьма влиятельная дама – к несчастью для вашего Питсмура.

– А он и не мой. Я приехала из Ньюбери, – ответила Эмма и, вспомнив о близком расположении Ирландии, порта и толпах нищих эмигрантов, поспешно добавила: – Но мои родители англичане, разумеется. Только в Ньюбери у меня никого не осталось… Я теперь даже и не знаю, где мое место.

– Что же вас здесь держит? – спросил Уоллер.

Он взглянул на нее в упор, и Эмма едва удержалась, чтобы не отвести глаза.

– Пожалуй, только работа, – ответила Эмма.

Они сделали по роще большой круг: сначала ушли вглубь, а потом спустились к реке и направились вдоль нее обратно к мосту, за которым начинался поселок. Справа потянулся ветхий частокол, ограждающий пастбище. Слева сквозь заросли ивняка сверкала вода, а за ней, на другом берегу, выглядывали старые заброшенные дома из фахверка – темные брусья, прямые и перекрещенные, с сероватым рыхлым нутром между ними и решетчатыми окнами, из которых некоторые с разбитыми стеклами, а некоторые и вовсе заколочены.

Когда же сосны остались позади, широкий пустырь распахнул вид на мост и за ним главную питсмурскую улицу, ведущую к главной площади. Уоллер остановился у раскидистого куста калины, последнего укрытия, отделяющего их от людей. Разговор оборвался. Эмма, томясь молчанием, покрутила в руках ручку зонтика, вздохнула и закрыла его совсем.

– Ну вот, и солнце почти село, – сказала она.

Прядь волос щекотала щеку, и она коснулась ее пальцами, отодвигая медленно и легко, будто не собиралась убрать по-настоящему, а только показать нежность движения.

Калина была густо увешана красными гроздьями ягод, листья уже подернулись розовым. В другое время Эмма оценила бы их красоту, но сейчас молчание волновало ее. Чтобы заполнить паузу, она потянулась сорвать ветку, но та лишь согнулась. Уоллер покачал головой.

– Дайте я сам, – сказал он мягко, почти с упреком.

Он шагнул к кусту и вновь вскользь задел Эмму, а она подумала: уж слишком медленно, чтобы это было случайностью. В зелени мелькнули его бежевые перчатки – тончайшие, лайковые. Замерев, едва дыша, Эмма глядела на них, а внутри все ликовало: Уоллер ухаживает за ней!

Когда же тот сорвал ветку и протянул ее, их пальцы соприкоснулись. Все исчезло для Эммы – пустырь, калина, питсмурские дома за рекой и даже время, к которому ей следовало успеть в пансион. Остались только Уоллер и ветка, которой они оба касались.

Тишина вокруг показалась ей густой, воздух сделался неподвижным. И только мысли метались: как бы голос не дрогнул, когда она скажет «да». И вдруг позади в роще что-то хрустнуло.

Уоллер отдернул руку и обернулся. В сосновой роще, откуда они вышли, в расплывчатой темно-зеленой дымке, показался мужчина. Он шел медленно, сунув руки в карманы, откинув полы твидового пиджака. Жилета на нем не было, под бортами проглядывала одна рубашка, причем без галстука и даже без воротника. Мужчина был молод, выглядел по-сельски неряшливо и вполне мог оказаться приехавшим из города рабочим. Лишь пиджак на нем настораживал – человеку с завода или шахты такой был не по карману; носили их джентльмены на охоте, но у мужчины не имелось при себе ни ружья, ни собаки, и даже штаны на нем были мешковатые, а не охотничьи бриджи. Да и слишком он был смугл для шахтера… и темные волосы растрепаны – такой мог и украсть этот пиджак…

Эмма с волнением глянула на Уоллера, но тот усмехнулся.

– Сюда-то чего забрался? – крикнул он фамильярно.

Мужчина в роще в ответ махнул рукой и направился к ним. Эмма успела рассмотреть: квадратные скулы и острый прямой нос делали его лицо резким, длинная челка падала на глаза, а когда тот обернулся назад, будто кто-то следовал за ним, затылок оказался и вовсе выстрижен нелепо коротко.

Пока человек приближался, взгляд его несколько раз сосредотачивался то на Уоллере, то на Эмме. Но кричать издали он не стал, ответил, только когда подошел совсем близко:

– Да так… осматриваюсь.

Он еще раз глянул на Эмму, но бегло, как если бы вид ее был ему неприятен; поднял руку к голове, будто хотел схватить шляпу, но шляпы не оказалось, и жест вышел неловким.

Эмма посмотрела на Уоллера с удивлением: что могло его, джентльмена, связывать с этим человеком? Тот рассмеялся.

– Это мой друг, я говорил вам, Джон Браун. Многообещающий археолог! Если, конечно, послушается моих советов и пойдет в нужную сторону. Джон – это мисс Морис. Ты вычислил расположение башен?

– Эмм… Не совсем… Но у меня есть некоторые предположения.

– Разметил на карте?

– Кое-что… в чем более-менее уверен.

– Тогда идем, покажешь! – И Уоллер указал тростью в сторону поселка.

Все как по команде двинулись с места. Тропинка через пустырь была слишком узкой, чтобы идти втроем. Браун замешкал, будто не мог определиться, следует ли ему пропустить вперед Эмму вместе с Уоллером или пойти рядом с ним самому. В итоге ускорил шаг и оказался впереди один. Но Уоллер, заговорщицки понизив голос, сказал Эмме:

– Не возражаете, дорогая, если я решу пару вопросов?

Эмма открыла было рот ответить: «Разумеется», – но он, не дождавшись ее ответа, тут же поспешил к приятелю.

Эмма осталась одна. Она с досадой смотрела на спины идущих впереди мужчин. Браун оказался тем человеком, приезда которого Уоллер так ждал все две недели. Значит ли это, что поездка его теперь движется к завершению? Сколько дней у нее осталось?

До нее долетал разговор про древний римский вал, который пересекал Англию поперек и оканчивался в Ньюкасле фортом. На его месте после ухода римлян возвели нормандский замок, отчего вести раскопки было затруднительно. Однако Уоллера интересовали останки именно римских смотровых башен, так как уже трижды за все свои поиски он обнаруживал древние монеты именно возле таких.

Тем временем дорожка вынырнула на залитую солнцем лужайку. Дохнуло горячим болотным запахом. Здесь тонкая речка делала плавный изгиб, образуя заводь. Берег порос густым ивняком, и, чтобы спуститься к воде, нужно было сойти с тропы и пробраться сквозь лозу. Там, скрытые от глаз, стояли деревянные мостки – любимое место Эммы с тех пор, как она приехала в Питсмур. На берегу росла старая ольха, и под ее низкими ветвями вода казалась темным зеркалом. Кувшинки, стрекозы, сверкающая трава – все выглядело волшебным. Время останавливалось. И главное – никто ее там не видел, когда она, прибегая ранним утром, снимала ботинки, чулки, подворачивала юбки и, сев на доски, опускала ноги в прохладную воду.

Эмма шла за мужчинами, смотрела под ноги, крутила в руке сложенный зонтик. Неужто они дойдут до моста вот так, как чужие, и просто разойдутся? А вдруг Уоллер теперь каждый вечер будет занят с приятелем?..

Она снова глянула на заросли ив, на спину Уоллера перед собой, на его трость и русые кудри. И остановилась.

– Постойте! – воскликнула она, стараясь придать голосу озорную веселость.

Мужчины обернулись. Она же сошла с дорожки, скользнула под ветвями ивняка к реке, выскочила на мостки и прошла по ним. Каблуки ботинок звонко застучали по доскам. Эмма чувствовала, что мужчины спустились к реке следом за ней, но оборачиваться не стала. Мостки выводили ее вперед, в гущу зелени, отраженного неба и сияющих бликов, тонкую, в белой блузке с искрящейся вышивкой из стекляруса, словно лесную нимфу. Эмма ощущала на себе взгляды мужчин и мечтательно склонила к плечу голову, как если бы восхищение рекой и впрямь поглотило ее внимание. Выждала минуту и только потом обернулась.

– Раньше я думала, – сказала она, – что в этой реке живет Дева Озера, та самая, которая погубила Мерлина. В школе все девочки боялись подходить к воде из-за нее, а я очень любила кататься на лодке.

Уоллер шагнул на мостки. Под его тяжелым шагом доски заскрипели.

– Мерлин – фигура легендарная, но не более чем выдумка, как и эта ваша фея.

– По крайней мере так гласят кельтские мифы, – с улыбкой возразила Эмма.

– В мифах много чего говорится. Еще там боги вепрей приручают.

Эмма пожала плечами.

– А мне кажется романтичным, что Экскалибур Артуру подарила именно Дева Озера. Представьте: туман стелется над водой, и вдруг из глади возникает тонкая и изящная женская рука, дарующая волшебный меч… Ведь это не просто знак судьбы. Дева, сама обладая силой, все же признала Артура выше себя.

Уоллер покачал головой:

– Если представить все всерьез, то картина больше пугает, чем радует, – сказал он и в два размашистых шага вернулся на берег.

На миг Эмма поймала взгляд Брауна, подумала, уж не глупость ли она сказала, и поспешно отвернулась к руслу. Там, впереди, деревья у берегов бросали на воду темные, почти черные отражения, но между ними сияла тонкая ярко-голубая полоса, похожая на небесный ручей. Может, Уоллер просто напускал на себя насмешливую важность при друге, подумала Эмма, а может, его сделала невосприимчивым работа в коммерции. И то и другое можно исправить, как говорят пособия для леди из школьной библиотеки миссис Фергюсон.

Они дошли до моста и разошлись. Уоллер с приятелем отправились в сторону площади, Эмма же свернула за дом у реки к старым садам. Там, среди кривых заборов, заросших плющом и ежевикой, скрытая от людских глаз, она огляделась. Затем ослабила шнуровку ботинок и, прихрамывая, побежала в пансион.

Глава 2
Ужин

Близкий отъезд Уоллера встревожил Эмму сильнее, чем она предполагала.

В его рассказах о Манчестере постоянно мелькали актрисы, модистки, салоны известных дам, чьи фамилии Эмма встречала в женских журналах. И все они были чьими-то супругами, все, как и миссис Фергюсон, вытянули счастливый билет, вступив в брак. Эмме казалось, что она тоже может его вытянуть… Иначе к чему тогда Уоллер упоминал всех этих ярких и деятельных женщин? И вдруг – отъезд…

Весь следующий день Эмма выглядела рассеянной. Указаний не слышала, все валилось из ее рук. Миссис Фергюсон хмурилась: не заболела ли? Эмма и рада бы заболеть – чтоб Уоллер заволновался, чтоб сидел у изголовья ее кровати и дрожащим голосом просил ее выйти за него… Но то всё мечты: миссис Фергюсон ни за что не позволила бы мужчине подняться на спальный этаж. Да и сам Уоллер вряд ли был склонен к сентиментальности.

– Мисс Морис, – услышала она за спиной девичий голос, когда вновь стояла возле окна и глядела на дорогу за оградой. От неожиданности она вздрогнула, обернулась: перед ней стояла горничная. – Простите, мисс, не хватает салфеток.

– На сколько персон накрываешь?

– На четыре. Миссис Фергюсон просила передать, что ужин сдвинется на половину восьмого и чтобы вы не отлучались из школы.

Эмма нахмурилась, поставила корзину с одеждой в чулан и направилась вниз. Миссис Фергюсон обнаружилась в кухне, где давала указания кухарке.

– Простите, мэм, – сказала Эмма, – но я не могу быть сегодня на ужине. Я… у меня дела.

– Займетесь делами позже.

– Позже не выйдет… Я… я не очень хорошо себя чувствую…

– Прекратите лукавить, мисс Морис. Общество не доставляет вам радости, но школе важны хорошие отношения с городским управлением. И когда мистер Хоппер с супругой ужинают у нас – а вы знаете, это происходит всего раз в месяц, – я прошу вас присутствовать. В иное время ужинайте в своей комнате сколько пожелаете.

– Да, мэм…

Эмма вышла на улицу и дала украдкой садовнику один пенни сверх их прежней договоренности, чтобы он дождался ее, если записку от Уоллера принесут слишком поздно. Сама же она на всякий случай до самого ужина крутилась на улице возле ворот под разными предлогами, но мальчишка не появился. За стол Эмма села напряженная и молчаливая. Обе учительницы отсутствовали, и Эмма гадала, какие предлоги они выдумывали каждый раз, но прямо не спрашивала – дружеских отношений с ними не сложилось; да и вообще весь персонал школы держался с Эммой настороже, поскольку она была единственной служащей, которая жила в коттедже директрисы.

Мистер Хоппер сидел за столом так прямо, как если бы его спина и затылок соединялись доской, отчего подбородок был всегда поднят. Даже поднося ко рту ложку супа, он не утруждался наклонить голову ни на дюйм. Голос его звучал так же свысока, и Эмма старалась не вникать в смысл произносимой им речи, чтобы не раздражаться от поучительной интонации.

– Дорогая миссис Фергюсон, – произнес он, когда речь зашла о состоянии дорог и междугородном сообщении, – поймите же: мое дело – уберечь нас от скверны. Всюду нарушаются приличия, а мне бы хотелось не разводить у нас эту грязь. Вот, давеча только, в Ньюкасле женщина вышла на улицу в одних панталонах! А вы говорите – пустить омнибус.

Миссис Фергюсон медленно опустила ложку. Эмма, напротив, – с удивлением подняла от тарелки глаза.

– В мужских уличных панталонах, – мягко уточнила миссис Хоппер. – И все же это выглядело вульгарно. Не все, в конце концов, желают смотреть на… прошу прощения, анатомию!

При слове «мужских» миссис Фергюсон с облегчением прикрыла глаза.

– Вы, наверное, про велосипедисток? – спросила она. – Я видела их. Действительно, несколько вызывающе…

Эмма удивленно глянула на нее:

– Но вы всегда поддерживали женщин в праве быть равными мужчинам.

– И поддерживаю по-прежнему. Велосипед – удобное средство, но раздеваться для этого не обязательно.

Миссис Хоппер активно закивала.

– Распущенность всегда начинается с малого, – авторитетно сказала она. – Вы редко бываете в Ньюкасле, а мы ездим к нашей дорогой Берте каждый месяц. Уверяю вас, одними панталонами дело не обходится. Женщины все больше забывают о своей роли.

– Вы правы, – ответила миссис Фергюсон. – Социальная жизнь должна дополнять мир женщины, когда она уже реализовалась как супруга и мать, а не заменять его.

Эмма приподняла брови. Как эти слова не вязались с тем, что прошло перед ее глазами! Миссис Фергюсон матерью так и не стала, да и вряд ли ее можно было назвать счастливой супругой. Мистер Фергюсон, земля ему пухом, вообще не отличался добропорядочностью. Он все время пропадал в Ньюкасле, и учителя шептались, что там у него любовница. Он ухлестывал и за учительницами, одну из них миссис Фергюсон даже рассчитала. Но при всем этом она не только не подавала виду обманутой жены, а напротив – держала себя с холодным достоинством. Тем не менее всю свою провальную семейную жизнь она управляла собственной школой! Школой, которую когда-то получила благодаря мистеру Фергюсону, а теперь утверждала, что женщине следует в первую очередь быть супругой и матерью!

– Но как же быть тем, у кого просто нет возможности выйти замуж? – воскликнула с вызовом Эмма. – Вы ведь тоже читали статистику браков: на тысячу женщин в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет приходится только триста замужних, а после процент и вовсе падает до четырех. Как быть остальным? Одиноким женщинам и так приходится сложно: и в финансах зависимы, и повсюду на них смотрят с жалостью, будто на болящих. А вы хотите еще и лишить их возможности найти хоть какое-то собственное место в обществе, которое им по душе!

Миссис Фергюсон невозмутимо приподняла брови.

– А на что, собственно, они должны жить, – спросила она, – пока они ищут это свое место?

– Они могут работать. Сначала как все, по возможности, но со временем открывать собственные магазины, чайные, ателье…

Миссис Хоппер усмехнулась.

– Глупости, дорогая! Да что мы без мужчин можем? Тут заезжал один коммивояжер – так насел с платками и шалями, я взяла себе пять – очнулась, только когда он уехал. Как же вы хотите управлять целой мастерской? Подумайте сами! Вас обдерут ваши же приказчики. Нужен мужчина, который всех будет держать в строгости и порядке.

– Если вы думаете, мисс Морис, – сказала миссис Фергюсон, – что собственным трудом женщина может заработать на магазин, то вы недооцениваете рынок.

– По-вашему выходит, что только через брак и можно устроиться в жизни! – воскликнула в сердцах Эмма.

Все поглядели на нее. Повисло молчание.

– Устроиться! – хмыкнул мистер Хоппер. – Расчетливость, дорогая мисс Морис, – качество, недостойное леди. Долг ваш – думать о воспитании детей, о передаче моральных устоев, и через них – именно через них! – обустраивать общество высокой культуры.

– А других желаний у женщины и быть не должно? Эдакая детородящая баба…

– Мисс Морис! – воскликнула миссис Фергюсон.

– Простите. Я себя плохо чувствую. Позвольте выйти на воздух?

– Прошу вас, – ответила миссис Фергюсон.

Эмма встала и в полной тишине, такой, что слышался шорох шагов по коврам, покинула гостиную.

Она пошла прямо к садовнику, но посыльный не приходил. Стоять у ворот было рискованно: на них выходили окна гостиной миссис Фергюсон. И Эмма сама пошла в центр поселка к гостинице.

Тупик, все тупик, твердила она про себя, все обман и лицемерие. Почему миссис Фергюсон не поддержала ее? Разглагольствует о браке, а сама делает все, чтобы оставить в девушках. Хочет привязать к пансиону, чтобы всегда была под рукой? Прозябала в одиночестве, как и она, в роли компаньонки за бесценок… Эдакая собачонка – принесет тапочки, да еще и книжку на ночь прочтет, и за прислугой проследит. А за ужинами с одними будет восхвалять роль женщины в семье, а с другими – утверждать о равенстве мужчин и женщин, в зависимости от того, какую выгоду желает получить.

Эмма слышала, что в Ньюкасле можно легко найти место гувернантки, – но эту работу она считала последней крайностью. Шестнадцать часов ежедневно, без выходных метаться между требовательными родителями и избалованными детьми – играя в нервную игру «понравься всем». И это – за крышу и стол. При этом гувернантки оставались бедны настолько, что не всем хватало жалованья даже подметки у обуви заменить, не то что откладывать деньги на будущее. Штрафовали за любую ошибку и выгнать могли без рекомендаций. А то еще и слушок пустить – что даже в прислугу потом не возьмут. Недаром гувернантки встречались или чахлые, или озлобленные. Даже фабричные работницы, казалось, лучше устраивались: те хотя бы имели один выходной в неделю. Но это все тоже – страшная нищета, а Эмме нужны были деньги. И денег немало – она хотела выучиться на портниху.

На это Эмма давно откладывала часть жалованья и могла бы прожить без работы полгода. Но модистки Ньюкасла требовали от учениц не только оплату учебы, но и покупку дорогостоящих тканей за свой счет, а также полностью свободное время от иной посторонней работы. А значит, надо было покрывать затраты и на жилье, и на обучение, и на материалы. Где столько денег достать – Эмма не представляла.

Желание шить появилось у нее еще в детстве. С рождения скитаясь от няньки к няньке, пока отец ездил по рынкам с киоском, Эмма носила одежду с чужого плеча, которая всегда была или велика, или коротка, или ветха. Когда ей исполнилось девять лет, отец привез ее в пансион миссис Фергюсон. Директриса приняла девочку без оплаты, на благотворительной основе. Отец исчез сразу; ни писем, ни денег на вещи он не присылал. Эмме выдали школьную форму: строгое платье из серого шерстяного сукна, которое дополняли белые фартуки без оборок, белые чепчики, белые воротнички – все без единого проблеска цвета. Другие ученицы тем временем на праздники, а многие даже на выходные, разъезжались по домам в экипажах, переодевшись в шуршащие шелковые платья – изумрудные, красные, голубые… Они переливались на свету, сияли золотистыми лентами и кружевами. А Эмма оставалась в сером год за годом, пока не исполнилось ей восемнадцать, но и тогда рабочая форма лишь изменила фасон: белая блузка, все так же неизменно простая, без цвета и кружева, и коричневая суконная юбка.

На уроках по вышивке Эмма была одной из лучших и после продолжила вышивать. Но рукоделие само по себе ей не приносило удовольствия. Просто разглядывать вышитую шелком картину на стене – этого ей было мало. Хотелось практичного использования часов труда для чего-то большего. Поэтому Эмма начала вышивать воротнички и манжеты – те съемные части блузок, которые она не имела права носить во время работы, но могла надевать на прогулки или воскресную службу в церковь. Затем она начала экспериментировать с блузками – добавляла рюши, складки, меняла форму рукавов. Тогда и возникло у нее желание выучиться модисткой.

А две недели тому назад, рано утром, Эмма сидела на мостках в заводи, погруженная в мысли о будущем. Когда же наконец взглянула на часы – вскочила: через десять минут ей следовало быть на рабочем месте. Она торопливо натянула чулки, сунула ноги в ботинки и, взволнованная, румяная, с распущенными волосами, выскочила из-за зарослей ивняка – и буквально налетела на молодого мужчину. Перед ней стоял незнакомец: высокий, красивый, одетый с городским лоском. Он улыбнулся ей добродушной, чуть насмешливой улыбкой, а затем вежливо поклонился, и на том они разошлись. Но на следующее утро, словно по негласному договору, оба снова оказались там, на том же самом месте у ивовых зарослей, смущенные и счастливые от того, что другой тоже здесь.

Такая встреча сразу окружила Уоллера романтическим ореолом. Он прибыл из Манчестера осмотреть окрестности, где, по его предположению, проходила древняя римская дорога. Собирался остановиться лишь на пару дней, но сельские мальчишки, услышав о «римском золоте», с азартом бросились рыскать по оврагам с лопатами и кирками. Один из них нашел-таки горсть римских монет в осколках глиняного горшка. Казалось бы – невозможно! Но это еще раз подтвердило теорию Уоллера о том, что где останавливались древние римские гарнизоны – там возрастал шанс найти клад. Он тут же написал другу-археологу и, дожидаясь его приезда, арендовал единственный в Питсмуре кэб, чтобы разъезжать по близлежащим селениям в поисках развлечений, древних развалин и артефактов. Как раз в это время он и познакомился с Эммой. Теперь каждый вечер, возвращаясь в Питсмур, он неизменно отправлял ей записку с предложением встретиться в роще.

Неизменно – до сегодняшнего дня…

Эмма шла по узким пыльным переулкам Питсмура. Витрины кафе заново заколочены: прошлой зимой кто-то ночью отодрал доски, видимо, на растопку камина; разбитые окна зияли почти половину года, превратив кафе в рассадник кошек. На всей улице осталась открытой только пивная, но и там пустовал весь верхний этаж. Рядом работала крошечная лавка, в которой торговали одновременно хлебом, шнурками и керосином.

Оглядывая заплесневелые стены, Эмма подумала, что и школу могут закрыть скорее, чем она предполагала. Пятнадцать девочек из необходимых сорока еле покрывали бюджет. Если к сентябрю хотя бы две из всех договоренностей аннулируют, миссис Фергюсон просто придется сократить персонал. Кого она предпочтет оставить: Эмму или горничную? А все потому, что директриса упрямо тянулась к программе мальчишеских школ. Родители учениц возмущались, нельзя ли давать их дочерям классическое женское образование? Как помогут в замужестве математика, физика и чтение греческих авторов? К чему им философия и античная мифология, когда в быту полезно домоводство? Но директриса упорствовала. Сама она объясняла свое упрямство желанием сделать обучение более разносторонним. Но Эмма с тех пор, как познакомилась с Уоллером, видела в поведении миссис Фергюсон одно лицемерие. Он был прямолинеен, с четким мнением и жизненной философией, которые Эмма хоть и не всегда разделяла, но восхищалась их силой. В сравнении с ним проигрывали все.

Эмма обошла «Белый пони». Сарай позади оказался заперт на замок. Стоит ли в нем экипаж, здесь ли лошадь – не видно. Эмма обошла площадь по периметру, поглядывая на двери гостиницы, – но никто не вышел. Заходить самой было нельзя: если кто-нибудь проболтается директрисе – будет скандал. «Девушка бегает за мужчиной! Стыд какой!» Живо представились выпученные глаза миссис Фергюсон. Эмма немного постояла, еще раз обошла площадь по кругу и затем свернула на улицу, ведущую к реке.

На месте, где обычно она встречалась с Уоллером, сосны стояли молчаливыми стражниками. В прогалинах земля казалась ржавой из-за хвои. Еще ребенком Эмма сюда сбегала из школы, взяв не съеденный за завтраком хлеб. Сперва хотела найти отца, который, как ей почему-то казалось, живет поблизости. Думала: обойдет близлежащие деревеньки, и отец непременно найдется, ведь должен же он где-то торговать. Потом – мечтала о лучшей жизни и даже подумывала устроиться к богатым фермерам, но сколько ни гуляла по окрестностям, ни одного «богатого» дома не встретила. Самой новой и чистой оставалась школа миссис Фергюсон. А когда хлеб заканчивался в кармане или мучила жажда, лесная тишина начинала давить. Тогда Эмма неслась обратно в пансион, обещая себе, что в следующий раз у нее обязательно получится, только нужно взять больше еды. Однажды ее успели хватиться, и миссис Фергюсон в наказание назначила кухонные работы. Но в тот же вечер единственный раз – первый и последний – директриса, тяжелым голосом и глядя в сторону, заговорила об отце: он уехал из Англии, и вряд ли Эмме стоит его ждать. Теперь же прошло четырнадцать лет – и он действительно не появился и вестей не прислал.

Эмма вышла из рощи на луг, затем спустилась к мосткам. Но вместо свежести и волшебства на нее дохнул запах тины. К лицу липли мошки, и Эмма, не высидев и пяти минут, пошла обратно в поселок.

Она постояла на освещенном вечернем солнцем мосту, глядя вниз на ворохи плывущей листвы. В прошлом году каменный пролет обвалился, но до ремонта дело не дошло, и поверх старых опор просто перекинули деревянные брусья. А ведь какие-то пять лет назад с одной стороны шумела оживленная улица, а с другой над лесом возвышался башенный копер угольной шахты. Однажды, возвращаясь всем классом с ботанической прогулки, ученицы попали на конец рабочей смены – через этот мост в город тянулись вереницы женщин-шахтерок. Миссис Фергюсон объяснила, что тем еще повезло – ведь они всего лишь сортируют уголь на поверхности. А вот несколько десятилетий назад, когда королева Виктория совершала первое путешествие на поезде по Британской железной дороге, женщины здесь работали под землей. Тогда они тянули нагруженные углем вагонетки по пояс в воде в узких проходах там, где не могли пройти лошади. Надевать штаны и обматывать вокруг себя цепи – такова была цена выживания для незамужних. «Благодарите своих родителей, – заключила тогда миссис Фергюсон, – за то, что обеспечили вам будущее». Эмма тогда остро ощутила пропасть между собой и другими ученицами.

Теперь же роща молчала. По небу, еще светлому, высокому, пролетела одинокая птица. Эмма втянула голову в плечи и побрела в пансион.

Глава 3
Рынок

Утром Эмма тянула время, собирая повозку на рынок, в надежде, что все лучшие места успеют занять другие и ей придется встать как можно дальше от «Белого пони». Но вышла миссис Фергюсон, и под ее строгими указаниями все засуетились.

В девять утра солнце уже палило. На городской площади стояла неразбериха и галдеж. Воздух душил запахом скисших яблок и лошадиного навоза. Все пространство от церкви до гостиницы облепили беспорядочно расставленные столы и палатки. Телеги, поставленные на задки, с торчащими вверх оглоблями, вместе с мешками и ящиками загораживали проходы. Многие торговцы и перекупщики раскладывали товар под открытым небом. Их пыльные пледы, расстеленные прямо на булыжнике, были завалены ситцем, одеялами, рабочей одеждой, трико, фартуками для домохозяек – и все в хаосе, неряшливыми кучами. Еще более бедные торговцы раскладывали товары на пыльной брусчатке – хрупкие пирамидки яиц возвышались между шерстяными чулками. Вместо музыки в клетках горланили куры. Ощущение праздника, которое Эмма помнила с детства, давно исчезло.

Обычно у входа в палатку школы вешали яркий бумажный плакат «Срочная починка одежды», но в этот раз Эмма предусмотрительно оставила его в пансионе. Жар под парусиной липко оседал на коже, воздух казался подкисшим, едким. Но Эмма не выходила. Пригнувшись за стопками одежды, она безотрывно глядела вдаль на «Белый пони»: у его парадного входа развернули летнюю веранду. То была самая большая палатка на рынке, из плотной белой парусины, и каждый ее изгиб казался глотком прохладной воды. В ней стояли круглые столики, застеленные скатертями, с цветами в вазах и корзинками, а у прилавка с лимонадом суетился сам хозяин гостиницы в фартуке и нарукавниках.

Уоллер показался около десяти – он не уехал… В костюме-тройке цвета слоновой кости, с черным шелковым галстуком и черной лентой на шляпе-канотье, он выглядел элегантно. Сел за столик, заказал лимонад, откинулся на спинку стула и развернул газету.

Эмма гадала, как выкрутиться. Конечно, она могла бы сказать, что ждет продавщицу, которая отошла. Они продают рукоделие школьниц и вышивку – все, что прилично для барышень. Не ради денег, конечно, а для благотворительности, ведь ни школа, ни ее служащие ни в чем не нуждаются… Но кислый запах старья, казалось, пропитал всю палатку. Да и убогая форма служащей, в которой Уоллер ни разу ее не видел, выдаст правду об истинном положении в школе.

Не прошло и пяти минут, как к столику Уоллера подошли две женщины в белых платьях. Эмма прищурилась, издали всматриваясь в их тонкие спины, в пышные рукава и шелковые цветы по подолу, – то были дамы. И Уоллер, судя по всему, был с ними знаком.

Внезапно рядом с Эммой какая-то женщина что-то спросила, и Эмма с изумлением на нее уставилась – когда та успела войти в палатку? Цельное шерстяное платье, старое, но еще приличное. Видно, пришла с дальних ферм – оттуда в Питсмур еще ездили как в город: надевали все самое лучшее. Женщина сказала с напором:

– Я говорю, кружево на штопку, будьте добры. – Она протянула большой кулек. – Я вернусь через час.

– О нет, – возразила Эмма и бросила на Уоллера быстрый взгляд. – Никак не могу. На сегодня уже много работы… Приходите в следующую субботу.

Женщина возмутилась, и тут же вошла вторая, пожилая, будто из-под земли выросла, – и немедленно присоединилась к первой. Упреки их лавиной обрушились на работу служащих миссис Фергюсон, а заодно – на городскую управу, которая все позволяет.

Эмма умолкла, интуитивно понимая: начни она оправдываться – скандал только разгорится. Она покорно склонила голову. Когда же женщины наконец вышли, Эмма снова глянула на гостиницу. Но место у стола опустело. А ближе, прямо в сторону Эммы, огибая мешки и ящики, шел Уоллер. И по обе стороны от него – две дамы в белом. Одна из них, рассматривая палатки, поймала взгляд Эммы. Она наклонилась к Уоллеру, что-то говоря…

В голове Эммы ударило: про нее! Не раздумывая, она метнулась в дальний угол палатки – туда, где стенки из парусины стягивались на каркасе шнуром. Пальцы дрожали, скользили, развязывая узел. Наконец Эмма дернула парусину, нырнула под нее и выскочила с другой стороны. Пригибаясь между телегами, никого не видя перед собой, она бросилась с площади в сторону переулка. Налетела на кого-то, вскрикнула от неожиданности, извинилась не глядя и дернулась было дальше. Но вдруг обернулась – и встретилась взглядом с Брауном. Он стоял растерянный и удивленный. Но Эмма тут отвернулась и побежала прочь.

Она завернула в узкий проход между домами и прижалась к стене. Отдышавшись, осторожно выглянула и посмотрела туда, где столкнулась с Брауном, – его уже не было. Зато пиджак Уоллера мелькнул возле ее палатки… Минута – и он вновь показался в пролете между телегами дальше. Он улыбался то одной своей спутнице, то другой, не скрывая своего удовольствия, и даже наклонялся близко к их головам. Те непринужденно смеялись. Платья их облегали фигуры до бедер, подчеркивая изгибы, а ниже колыхались юбки клеш. Миссис Фергюсон возмущалась подобным фасоном – называла вульгарной модой, «для певичек». Но Эмма не могла оторвать взгляда – как красивы и непринужденны эти дамы, как галантно Уоллер ведет себя в их обществе, и какая же пропасть разделяет их и ее.

Обойдя палатки, Уоллер со спутницами вернулись к гостинице. Он придержал дамам дверь, те вошли… Он же – глянул на свои пальцы, потер их, будто они замарались о дверь, и быстрым шагом направился за угол. Там он запрыгнул в кабину кэба, и лошадь тронулась.

Эмма вытерла мокрый лоб. Что же ей теперь делать? Даже если Уоллер ее не заметил, то что именно успел увидеть его друг, этот Браун? Стыд, злость, унижение – все смешалось в ней. Эмма зажмурилась, развернулась и бросилась прочь по переулку.

В пансион она пришла мрачная, с красными пятнами на шее. Когда она объяснила миссис Фергюсон, что ей стало дурно и чуть не стошнило при покупателях, у той вытянулось лицо – как всегда, когда ей казалось, что затронута честь школы. Директриса отправила Эмму в комнату отдыхать, а на рынок послала прислугу.

К вечеру наплыли тучи. Они напирали друг на друга и сжимались, пока наконец не стали такими плотными, что стемнело раньше обычного.

Мальчишка-посыльный не появился, и Эмма более не верила, что придет вообще. Надежда растаяла. Кто она такая? Что о себе возомнила? В голову ей лезли дамы в белом, и чем больше Эмма о них думала, тем сильнее уверялась, что Уоллер проводит вечер с ними. Ужинать она не спустилась.

Окно ее комнаты выходило на задний двор школы, отделенный от внешнего мира высоким кованым забором. По нему густо вились плющ и виноград, скрывая сад от любопытных глаз. За оградой начинался пустырь с травой по пояс, а еще дальше – роща. На закате кроны деревьев горели алым, а по утрам – золотом. В туманные дни они накладывались друг на друга слоями, будто лоскуты фланели. Сейчас же стемнело из-за туч, но гроза все никак не могла разрядиться. Деревья, шурша, качались на ветру, и во мраке их ветви казались лапами зверей. Густо пахло лесом, скошенными полями и чем-то волнующим, чем всегда пахнет лето на границе с осенью.

В половину девятого вечера в комнату Эммы зашла миссис Фергюсон и предупредила о ставнях. Сама она панически боялась шаровых молний, историями о которых пугали женщины Питсмура, и потому требовала закрывать окна при малейшем намеке на дождь. Для этого следовало выдвинуть вверх тяжелые деревянные пластины, прячущиеся внутри подоконника. Эмма ответила, что сделает это позже. Директриса не стала спорить – попрощалась и вышла. Движения ее были вялыми и медлительными – видно, уже приняла снотворные капли. Скоро уснет, подумала Эмма, и тогда хоть всю ночь делай что хочешь…

Как только в глубине коридора щелкнула дверь, Эмма высунула голову в окно. Тут же волна теплого ветра окутала ее запахом сена и хвои. Эмма закрыла глаза и глубоко вдохнула. Ей хотелось лететь. Она вытащила шпильки из прически, и волосы заметались, щекоча шею, прилипая к губам.

Возможно, стоит рискнуть и отпроситься в отпуск на месяц, думала она. Пусть без оплаты, зато не потеряет место при школе. Поехала бы в Ньюкасл, сняла комнату. За месяц ведь можно приемлемо устроиться. А не устроится – так вернется. Но если миссис Фергюсон заподозрит, что Эмма хочет уволиться, может выставить вон…

В черноте дубов мелькнуло что-то белое. Эмма стала всматриваться. Заплутавшая лошадь? Коза? Человек… в белом! Мужчина вышел на луг. Эмма беззвучно открыла рот: Уоллер! Полы его пиджака трепетали на ветру, русые волосы вздымались – светлое пятно среди надвигающейся ночи.

Он помахал Эмме рукой.

Сердце ее забилось быстрее: он пришел! К ней! Неужели объясниться?.. Она помахала в ответ.

До комендантского часа оставалось пятнадцать минут. Выйти можно – правила не нарушит. Да и ключ от ворот у нее есть. Опоздает обратно – так ведь и раньше опаздывала, ничего страшного, всегда обходилось только выговором. А тут и окна закрыты в школе, и миссис Фергюсон наверняка уже спит. Но если узнает, что служащая ее встречалась с мужчиной прямо у ворот школы…

Эмма подбежала к столу и написала: «Встретимся у моста». Затем в спешке огляделась – к чему привязать записку для тяжести? Карандаш слишком легок, моток ниток – тоже. Кружево – испачкается в траве, а стоит дорого… Ах, и книги у нее нет! Взгляд упал на яблоко… Не раздумывая, она схватила его, примотала записку отрезом хлопковой тесьмы. У окна постаралась принять изящную позу и – бросила послание со всей силы в сторону Уоллера.

Но яблоко даже не долетело до изгороди. Шлепнулось на газон внутри школьного сада. Разлетелось на части, записка исчезла в траве…

Эмма побледнела.

Попасть на задний двор можно было только через внутреннюю калитку. Та – на замке, а уж от нее-то ключа у Эммы не было. Она беспомощно глядела то на Уоллера, то на место падения яблока. И пока она думала, как ей быть, Уоллер обернулся к роще.

Там показался человек в темной одежде. Лица Эмма не разглядела, но, когда тот встал рядом с Уоллером, по росту и какой-то рассеянной медлительности она узнала Брауна. Мужчины о чем-то поговорили, и Браун двинулся к школьной изгороди. Подойдя, он скинул пиджак. В полутьме блеснули рукава его белой рубашки. Он схватился за верхнюю планку ограды, подтянулся вверх к пикам и мягко спрыгнул с другой стороны. Когда он поднял голову, Эмма указала рукой на место падения яблока. Браун пошарил в траве, что-то взял, на мгновение замер – оглядываясь, затем снова перелез через забор. В следующую минуту оба – он и Уоллер – исчезли в темноте рощи.

Эмма торопливо опустила раму. Зачем опять пришел этот Браун? Как Уоллер объяснится в его присутствии? Или тот теперь уйдет? В любом случае поздно идти на попятную – послание получено.

За дверью ее накрыл порыв теплого ветра, томный и обволакивающий. Эмма шагнула в ночь. Притворяя за собой тяжелые школьные ворота, она обернулась: посреди пыльно-зеленой площадки с газоном два здания пансиона жались друг к другу, как сироты. Окна чернели. Эмме вдруг показалось, будто весь прежний мир с школьными классами, штопкой и девочками в одинаковых платьях, одинаково тщеславных и одинаково бесцветных, миссис Фергюсон, стиркой по понедельникам и тяжелыми книгами учета белья, мир, в котором она прожила четырнадцать лет, враз прекратил существование. Исчез, растворился во мраке, осталась лишь оболочка. Под ногами шуршал гравий. Теплый ветер трепал волосы – перед выходом Эмма забыла их собрать.

Когда здание пансиона совсем скрылось из виду, она будто очнулась. Все вокруг стало одновременно и размытым, и резким. Сады тонули во мраке. Между тучами показалась луна, озарив все вокруг бледным призрачным светом, стирая границу иллюзии и реальности. Все вокруг замерло, даже Уоллер стоял, не двигаясь, на середине моста. И только когда Эмма подошла достаточно близко, дернулся ей навстречу. Он шагал тяжело, даже неуверенно, каблуки громко били по доскам. Эмма оглянулась на окна ближайшего дома, но все, к счастью, были темны.

Подойдя к Эмме, Уоллер вдруг споткнулся и вцепился ей в плечо. От неожиданности и под тяжестью его руки Эмма подалась назад, но Уоллер тут же выпрямился. От него резко пахнуло виски.

– Я был уверен, что вы придете! – воскликнул он весело, как ни в чем не бывало. – А Джон отговаривал – ну и зря. Потащил меня сегодня, представьте себе, в Хексемское аббатство! Там же скука смертная! Но ужин был сносный. Говядина «Веллингтон», жареная свинина, рулеты… – Он замолчал, задержав взгляд на Эмме. Глаза его были влажные, затуманенные. Когда он снова заговорил, голос его стал тише, почти превратился в шепот: – Я все время думал о вас.

Эмма опустила голову, скрывая улыбку: он был в аббатстве, не с дамами! Да ведь он и правда влюблен! Но в темноте за мостом раздался шорох – шевельнулся силуэт второго человека. Значит, друг его тоже был здесь.

– У вас преданный оруженосец, – сказала Эмма.

Уоллер хмыкнул и обернулся назад.

– Джон, дружище, я в порядке. Иди уже.

Браун сделал шаг, задержался – и все же двинулся через мост. Когда он перешел его, замедлил шаг, словно что-то обдумывал, потом коротко бросил:

– Тогда жду в гостинице.

И двинулся в темноту улицы.

Не дожидаясь, когда стихнут его шаги, Уоллер взял руку Эммы и поцеловал. От неожиданного прикосновения у Эммы перехватило дыхание, будто она подошла слишком близко к обрыву. Она вновь оглянулась на окна ближайшего дома.

Уоллер же глядел на Эмму.

– Не место вам здесь, дорогая, – сказал он.

– Да какой же у меня выбор? Чтобы уехать – нужна причина…

– Так, может, причины нет потому, что… все здесь проездом? – И слово «все» он произнес с особым нажимом. – На некоторые действия, дорогая, требуется не только время: им нужны и место, и обстоятельства. И кстати, вы бы гораздо лучше смотрелись в приемной конторы. Поверьте, я знаю толк в секретарях – у меня четыре представительства по всему Манчестеру, и я как раз собираюсь открыть пятое.

Лицо его выглядело серьезно, и Эмма подумала: он что, предлагал ей место? Кольнуло разочарование.

– А что… входит в должность секретаря? – спросила она.

Уоллер улыбнулся:

– Озарять своей красотой работу.

Эмма смущенно улыбнулась.

– Мистер Уоллер, я серьезно спрашиваю.

– А я отвечаю совершенно серьезно. Уверен, вы обладаете всеми качествами, чтобы встречать деловых партнеров, отвечать на телефон, разбирать почту…

Он снова потянулся к ее руке, но Эмма медленно отняла ее.

– С этим я бы действительно справилась. У миссис Фергюсон я вела документы… некоторые книги учета…

Пока она говорила, Уоллер шагнул к ней и потянулся лицом к ее лицу. Эмма поняла, что он собирается ее поцеловать, и отступила.

– Мистер Уоллер… если вы предлагаете мне работу, давайте поговорим о деталях завтра? С утра я должна идти в церковь, а после могу освободиться. Но сейчас я пришла лишь на минуту… Если вы более ничего не хотите сказать… мне нужно идти. Миссис Фергюсон спохватится – устроит скандал.

Она слабо улыбнулась.

– Да плевать на нее. Кто она вам? Останьтесь со мной. Я действительно хочу кое-что вам сказать.

– Тогда говорите… – еле слышно произнесла она.

Но вместо слов Уоллер резко к ней наклонился, касаясь губами шеи. Эмму окатило горячим, кислым запахом виски. Она отпрянула.

– Простите, мне надо идти.

– Ладно вам. Здесь же нет никого.

– Я должна…

Она собиралась было развернуться и побежать, но Уоллер сказал:

– В понедельник я уезжаю.

Эмма замерла.

– Как? Уже?..

– Дела коммерции! – Он развел руками. – Что ж, раз вы торопитесь – ничего не поделать! Прощайте.

Он поклонился несколько театрально и направился в сумрак улицы, туда, куда ранее ушел его друг. Эмма, сбитая с толку, глядела ему вслед. Затем и сама вернулась в сады, а через них – к пансиону. Луна все еще вырисовывала четкие контуры, но все они теперь как будто покрылись бледным, болезненным налетом. Школа стояла безжизненная и тихая. Ворота скрипнули. А когда приглушенно хлопнула входная дверь, на Эмму дохнуло спертым запахом. В полной темноте, на ощупь Эмма поднялась в свою комнату и легла на кровать.

Глава 4
Решение

Эмма лежала в темноте, глядя вверх. Вокруг было черно так, что не понять, открыты глаза или закрыты. Вот только Уоллер держал ее за руку, а теперь будто и не было ничего, будто приснилось. Думал ли он вообще сделать ей предложение, а разговор о работе – лишь предлог, чтобы узнать ее лучше? Брак с ним был выгоден во всем: он восхищался сильными женщинами, мог и оплатить курсы, и обучить всем деталям коммерции, стать опорой и партнером. Для него – все возможно, все двери открыты, не такой уж это был бы брак по расчету, раз они нравятся друг другу. Или нравились… Ведь она могла ранить его гордость резким отказом, а холодностью – убедить, что он ей вовсе не интересен. Разрушила ли она все? И было ли вообще что разрушать?

За остаток ночи сон так и не пришел. Эмма встала и отодвинула жалюзи. Комнату наполнил голубой свет и свежее дыхание утра. Облака вытянулись и застыли. Темно-синее небо между ними будто светилось в глубине, слегка розовея над деревьями. Послышались певучие голоса первых птиц.

Голова Эммы, тяжелая после бессонной ночи, от прохлады будто бы прояснилась. Захотелось пройтись по траве, почувствовать, как холодная роса щекочет ступни, как солнце греет кожу.

Дождавшись половины шестого, когда в школу обычно приходила кухарка, Эмма вышла на улицу и направилась к реке. Утренняя дымка уже таяла. Лужайку у заводи залил розово-золотистый свет.

Эмма сошла с дорожки в мокрую от росы траву, собираясь спуститься к ивам, как вдруг услышала всплеск. Она остановилась. Промелькнуло сомнение: не перепутала ли она день? По воскресеньям ведь никто не рыбачит. Затем мелькнула другая мысль: Уоллер! Жалеет о том, что сделал, не смог уснуть и теперь поджидает ее, бросая в воду камни. Но звук был слишком густым и сильным – не от камней. Эмма прислушалась – ни голосов, ни собак. А если рыбак снова оставил лодку и кто-то прямо сейчас ее крадет?

Осторожно ступая, Эмма прокралась к ивам и стала вглядываться сквозь листву. В просветах мерцала вода золотыми чешуйками. Затем Эмма увидела край деревянной пристани, а рядом в воде – голое плечо мужчины.

Она тотчас отпрянула. В следующее мгновение – плеск и топот. Эмма постояла, замерев, затем огляделась – никого. Она вновь наклонилась к листве. Мужчина стоял к ней спиной. Его мокрые темные волосы блестели на солнце. Когда же он провел по ним рукой, приглаживая, и повернулся вполоборота, Эмма узнала Брауна. Лицо его, залитое солнечным светом, было спокойно. И вдруг он чему-то нахмурился, покачал головой и потянулся к одежде. В этот момент Эмма неловко качнулась, переступая, под ногой хрустнула ветка. Браун обернулся, и Эмма успела заметить, как удивленно приподнялись его брови. Она попятилась, вновь оступилась, заваливаясь на колено, схватилась за ветку, выпрямилась, развернулась и бросилась прочь.

Она бежала так быстро, что не чувствовала ни ног, ни земли.

«Стыд! Глупость!» – стучало в висках. Что ее дернуло лезть? Надо было спокойно идти прямо на мостки, тогда б вся вина за неловкость легла на него! В конце концов, что он тут расплескался? В гостинице есть все удобства. А теперь он подумает, будто она нарочно за ним подглядывала! Расскажет Уоллеру – и уж точно всему конец.

С пылающим лицом Эмма ворвалась в коттедж, взлетела по ступеням и чуть не налетела на миссис Фергюсон. Та уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но Эмма пробормотала, что скоро будет готова, – и, пряча глаза, юркнула в свою комнату.

На воскресной службе в церкви Эмма сидела бледная. Она слышала голос священника, доносившийся словно из пустоты, но не понимала слов. Молитвенник перед ней был раскрыт, но Эмма все время теряла нужные строки. Спины прихожанок, сидящих на скамьях впереди, в желтовато-серых выцветших платьях, сливались со стенами церкви. А те, что сидели позади Эммы, пристально на нее смотрели – во всяком случае, именно так ей казалось. Несколько раз она обернулась, пока не поймала строгий взгляд миссис Фергюсон. Тогда выпрямилась, вытянулась и замерла.

Кроме священника и старика в углу – одни женщины. «Город невест» – если б тяжелый труд и скудное питание стремительно не превращали сельчанок в дурнушек. Тем сильнее на их фоне выделялись школьницы миссис Фергюсон в белоснежных отутюженных передниках.

Эмма без конца касалась щек и лба то тыльной стороной ладони, то ледяными пальцами. Уоллер, должно быть, разочарован. Считает теперь, что она его обманула: жеманничала, играла в недотрогу, а сама украдкой следила за его другом.

Когда в конце службы прихожане произносили вслух слова общей исповеди, Эмма повторяла за всеми машинально. Затем священник прочитал отпущение грехов, и люди встали.

На улице к Эмме подошла миссис Фергюсон.

– Что с вами? – спросила она.

Эмма взглянула на «Белый пони»: палатка перед гостиницей стояла пустая.

– Мне всю ночь было дурно… – ответила она.

Школьницы выстроились парами. Миссис Фергюсон повела колонну. Эмма пошла позади. Она все оглядывалась и озиралась… И – увидела: на противоположной стороне улицы, за повозкой, мелькнула мужская фигура в пиджаке в модную красную полосу, как со страницы журнала. Эмма смущенно отвела взгляд на серую стену дома, на булыжники улицы – только не на него. Она втянула голову в плечи и шагнула ближе к девочкам, изображая увлеченную занятость. Но оглянулась – Уоллер тоже ее заметил. И приподнял шляпу в приветствии. Без тени насмешки. Выглядел он свежо и расслабленно, будто не было странной ночной прогулки.

Тем временем колонна девочек свернула за угол дома, и Эмма последовала за ними. Они шли по узким пыльным проходам между приземистыми домиками, то старыми фахверковыми, то серокаменными. Эмма, замирая от странного предчувствия, замедлила шаг, пока колонна не скрылась впереди за очередным поворотом. Стало тихо. И вдруг – чья-то рука коснулась ее плеча. Эмма вздрогнула и обернулась: перед ней стоял Уоллер и улыбался.

– Я решил, может, вы передумали, – сказал он.

Эмма озадаченно посмотрела на него.

– В чем?.. Вы… ничего не предлагали.

– А разве вам нужны какие-то предложения? Если вам и не хватает чего, так только немного решимости. Но уж точно – не чужих слов.

– Я не понимаю…

– В четверг я иду на премьеру к Энн Хортман. Слышали о ней? Она тоже когда-то приехала из провинции, а теперь о ней говорит весь Манчестер. Было время, я ей тоже помог. В наше время знакомства и деньги решают все. Шанс выпадает не так часто. А вы погребаете себя в этой глуши.

– Но… как? Где мне жить? И миссис Фергюсон…

– Вы должны увидеть жизнь. Вот вам первый урок: никогда не ориентируйтесь на тех, кто ее сам не живет. Скажите – и я сейчас же позвоню знакомому агенту по найму жилья, он подберет вам квартиру приличную и недорогую. – Уоллер протянул руку к Эмме и слегка коснулся ее плеча. – Приедете – уже все готово. А упустите момент – потом не простите себе.

Раздался стук открывающегося окна. Эмма вздрогнула и обернулась.

– Я… я не знаю. Мне надо подумать.

Уоллер улыбнулся широко, белозубо, и лицо его – розовое, холеное – будто озарилось светом. Он взял руку Эммы и поднес к своему лицу.

– Вы не похожи на жеманных девиц, которые разглагольствуют о свободе, но сами боятся и шаг ступить самостоятельно. Разве вам место в этом болоте? Подумайте.

Эмма нахмурилась, мягко отняла руку, кивнула неуверенно и побежала за угол догонять учениц.

За обедом она ничего не съела. Лицо, бледное накануне, теперь пылало, губы дрожали, глаза странно горели, отчего миссис Фергюсон настаивала вызвать доктора. Эмма ответила, что это все от жары, и спросила позволения уйти в свою комнату.

Поехать в Манчестер! Возможно ли? Не совершит ли она поступка, компрометирующего ее? Но ведь она же сама подумывала о Ньюкасле… Тут то же самое, только дальше… и даже лучше: Уоллер поможет с жильем. И ведь она ему нравится, нужно лишь время, чтобы дать чувствам раскрыться. Что она теряет? Не в содержанки же идет! Такая возможность могла больше не появиться. И все-таки ехать одной слишком рискованно. Если случится что, может ли она рассчитывать на Уоллера? Он производит впечатление человека надежного…

После обеда миссис Фергюсон снова отправилась в церковь. Эмма попросилась остаться, сославшись на плохое самочувствие. Но она не могла ни сидеть, ни лежать – внутри все зудело. Она взяла кипу белья из кладовки и пошла в прачечную, которая располагалась в полуподвале возле школьной кухни.

Это было тесное помещение с потолком до того низким, что каждый раз, встряхивая белье, необходимо было приседать, чтоб не отбить руки. Прачки сюда приходили по понедельникам. Ряд крошечных окошек размером с кирпич располагались вровень с лужайкой и были всегда распахнуты, но комната все равно не успевала просохнуть. Вспученная штукатурка, черные углы, запах болота – Эмма замерла посреди комнаты.

Вот оно – настоящее лицо всего, чему она так старалась соответствовать. Останется – будет и дальше считать простыни и чулки да подшивать юбки разорившихся фермерш, пока сама не начнет источать кислый запах, как от чулана со старыми тряпками. А ведь у нее получается шить! Даже миссис Фергюсон брала ее работы в пример и для себя просила то вышить брошку, то расшить жабо и носила их – сама носила! И при этом – не только не предложила Эмме помочь оплатить обучение, но даже дополнительный выходной не давала!

Эмма глянула на белье в руках, будто впервые его увидела, и швырнула стопку в каменную мойку. А потом развернулась и выбежала вон.

Распахнув глаза – то ли от испуга, то ли развеселившись, – она написала записку Уоллеру и сразу же велела садовнику отнести в «Белый пони». Сама же принялась вытряхивать содержимое ящиков комода на кровать, отделяя собственные вещи от пансионных. Чемодан у нее остался с детства – тот, с которым отец ее сюда привез. Огромный и потрепанный, он вместил почти весь ее нехитрый скарб, и Эмма с удивлением глядела на него: не такая уж счастливая у нее жизнь, раз все удалось сложить в один чемодан. Не влезло только покрывало, которое она долгие месяцы расшивала ажурной вышивкой, – она свернула его отдельно и перевязала лентой крест-накрест.

Послышался скрип ворот: вернулась миссис Фергюсон. Сердце Эммы дрогнуло. Предстоящий разговор страшил ее. Как выпросить отпуск? Разгневается ли та? Откажет? Станет стыдить, посчитав затею сомнительной? Не давая себе раздумывать, Эмма зашла в кабинет директрисы и на одном дыхании выпалила:

– Мне срочно надо уехать. Можете дать мне отпуск на месяц? – Голос ее дрогнул, и, будто оправдываясь, она добавила: – Ведь я ни разу его не просила.

Миссис Фергюсон сидела за столом. Она медленно отложила лист бумаги и посмотрела на Эмму.

– И куда же вы собрались? – спросила она.

– В Манчестер. Мне предложили работу, – ответила Эмма и опустила глаза.

Ей казалось, что директриса разглядывает ее внимательно, и оттого возникшее молчание тяготило. Наконец миссис Фергюсон спросила:

– Можно поинтересоваться, какую именно?

– Если угодно… Секретарем.

Брови директрисы удивленно приподнялись.

– Почему тогда просите отпуск на месяц? Снова врете?

Эмма вспыхнула. От строгого взгляда миссис Фергюсон ей хотелось сбежать.

– Тогда прошу меня рассчитать совсем.

– И вы твердо намерены ехать?

– Да.

Миссис Фергюсон вздохнула и достала из ящика шкафа большую шкатулку, в которой хранила деньги. Она отсчитала сумму заработной платы за август и положила их на стол перед собой, а затем неожиданно заговорила теплым тоном:

– Вы умная девушка, мисс Морис. И могли бы устроить жизнь здесь.

Эмма фыркнула.

– Где здесь-то? Что я тут буду делать? Считать панталоны школьниц? Вы мне вздохнуть не даете, какое там – жить!

Голос прозвучал резко, но, к ее изумлению, миссис Фергюсон только посмотрела на свои руки.

– Города ослепляют, Эмма, – сказала она. – Там легко потерять голову и… репутацию. Вы еще молоды и не вполне понимаете, но мужчины… не всегда оправдывают ожидания.

Кровь хлынула Эмме в лицо.

– При чем тут мужчины? – резко ответила она. – Я еду работать.

– Что ж… Раз так, желаю вам преуспеть.

И она подвинула деньги на край стола. Эмма взяла их.

– А премия?.. Я же выходила две субботы вне графика.

– Но в августе суббот больше. Отработать лишь две недостаточно, чтобы получить премию.

Эмма несколько секунд глядела на директрису, затем хмыкнула, развернулась и вышла.

Но на рассвете миссис Фергюсон постучала в дверь ее комнаты и подала конверт с рекомендацией. Бесстрастным голосом, задрав подбородок так, что видно было, как дрожит кожа на ее шее, она сообщила, что напишет в Манчестер подруге с просьбой посодействовать с устройством в городе. Эмма холодно поблагодарила, однако письмо сохранила.

Глава 5
Билет в будущее

Утром повеяло неожиданной прохладой. Небо затянула белая пелена. Эмма шла медленно, неся в одной руке чемодан, в другой – узел с покрывалом, еще и на запястье болталась сумочка. Чемодан был очень тяжелым и на каждом шагу больно бил о ногу. Прохлада пробиралась под воротник тонкой рубашки, Эмма невольно ежилась. Воздух пах чем-то осенне-тоскливым, и оттого хотелось скорее сесть в поезд. Как вовремя она уезжает! До дождей, до холодов, до липкой грязи. Руки от тяжести ноши ныли, Эмма остановилась передохнуть.

Впереди виднелся угол вокзальной станции – рубеж в новый мир, волнующий и светлый. Эмма рывком приподняла чемодан. Последние десятки метров… Последние шаги… Еще чуть-чуть – и она свободна.

Платформа пустовала. Питсмур давно перестал быть остановочным пунктом между крупными городами – теперь использовалась другая линия. Здание зала ожидания, когда-то выкрашенное в зеленый цвет, теперь использовалось как склад. Осталось лишь маленькое окошко в торце с закутком кассира. Эмма повернулась к нему, как вдруг услышала позади тихий девичий голос: «Мэм?..»

Возле лестницы, по которой Эмма только что поднялась на перрон, стояла девочка лет десяти. В волосах – ровный пробор, две короткие косы перевязаны лентами. Девочка глянула по сторонам и произнесла тихо, но отчетливо:

– Мэм, вы… случайно не до Манчестера? Вам нужен билет в первый класс? Отдам за половину цены – всего пять шиллингов.

Эмма хотела отказать, но «полцены» зацепило. Ведь ей все равно придется платить за первый класс, чтобы ехать в одном купе с Уоллером.

Девочка, поймав эту заминку, тут же пояснила:

– Я гостила у тети, но она заболела. Теперь мне придется задержаться… А билет жалко.

Говорила она уверенно и чисто. «Даже слишком чисто для ребенка», – подумала Эмма. Но ведь и в школе миссис Фергюсон ученицы владеют правильной речью.

– Почему же не сдашь в кассу?

– Не принимают. Говорят, раз купила в Ньюкасле, там и сдавать. А как же я сдам потом просроченный? Может, возьмете? Всего пять шиллингов.

Эмма оглядела девочку: платье коричневого сукна, чистое и опрятное, волосы заплетены в две косы. Но что-то в этой истории казалось странным.

– Ты одна приехала? – спросила Эмма.

– Конечно нет! С кузиной… и ее мужем. Они сейчас с тетей.

– А билет у тебя?

– Да-да, – поспешно ответила девочка и показала, сжимая в руке, будто боялась, что его у нее вырвут силой. – Вот даже здесь написано, что первый класс.

Эмма глянула – билет действительно был настоящим.

– Но ведь он тебе позже понадобится? – спросила она.

– Я потом третьим классом поеду. А на вырученные деньги куплю тете лекарств. Возьмете? – Ее черные глазки забегали по платформе. – Если не хотите, я отдам другому.

Эмма еще раз посмотрела на билет. Вдвое дешевле! Так она сможет купить метров пять кружев или шелковых ниток для вышивки. Выгодно ведь обеим…

– Давай, – решилась она и отсчитала деньги.

Она собиралась спросить, довезет ли кто девочку до аптеки в соседнюю деревню, но та взяла монеты и сразу же пошла прочь от вокзала.

«Не очень-то вежливо», – успела подумать Эмма, как раздался гудок – высокий, протяжный – и из-за леса медленно выплыл поезд в облаке белого дыма. И почти в этот же момент, оглядываясь, Эмма заметила за зданием вокзала Уоллера и его друга. За ними следовал парнишка с чемоданами. Издалека она поймала взгляд Брауна – и память снова вернула ее к ивам, к неловкости и стыду. Глаза его скользнули равнодушно, будто он вовсе не думал о ней, но на миг задержались. Кровь бросилась Эмме в лицо. Она отвернулась, переставила чемодан и искоса глянула на Уоллера – не наябедничал ли ему друг о случившемся, но тот улыбался радостно, без насмешки, будто был просто доволен, что видит ее. Он шагал широко, барственно, с тростью в руках, элегантный, сияющий. Возможно, действительно Браун ее не узнал, и зря она волнуется. А если все же узнал?.. Ей стало жарко и душно. Она принялась обмахиваться билетом, как веером. Когда мужчины приблизились, ее улыбка и взгляд были направлены на одного Уоллера.

– Я знал, что вы не станете прятаться в тени, – сказал тот.

– Мне все еще кажется, что я совершаю безумие… – ответила Эмма, еще интенсивнее обмахиваясь билетом.

– Безумие? – Он рассмеялся. – Нет. Вы очаровательны. И страх не мешает вам двигаться вперед.

Эмма смущенно улыбнулась.

– Не знаю, отчего вы во мне так уверены…

Она бросила взгляд в сторону Брауна, быстрый, ради приличия, и, не глядя ему в лицо, на его «добрый день» ответила: «Здравствуйте».

Тем временем поезд медленно подкатил к платформе. Раздался лязг, скрип, оглушительный выдох, похожий на грохот, и наконец – поезд замер. На миг клубы белого дыма облаком накрыли перрон.

Вагон первого класса, ярко-бордовый, сверкал свежим лаком. Вдоль стены – двери в отдельные купе.

Подошел контролер в ливрее такого же бордового цвета, важно вышагивая и протирая тряпкой дверные ручки. Он указал на два свободных:

– В который желаете? – обратился он к Уоллеру.

– Терпеть не могу ездить в конце, – ответил тот, кивая на ближний.

Он пропустил Эмму вперед, и та протянула контролеру свой билет. Тот глянул и тут же вернул обратно.

– Простите, мисс, но этот пробит.

– Нет же, взгляните, – снова протянула его Эмма.

Тогда контролер показал на угол карточки:

– Видите отметку? Он использован.

Земля под ногами Эммы качнулась. Она беззвучно ахнула и замерла. В голове промелькнула девчонка: простое суконное платье, завязки в волосах… С такой-то внешностью какой первый класс?! Так обмануться! И даже имя тетки не додумалась спросить! Дура! И угораздило же ее так себя выставить именно сейчас!

Эмма с усилием улыбнулась:

– Ошибка какая-то… Я сейчас все улажу, – сказала она и побежала к окошку кассы.

Но в конторе никого не было. Эмма нервно постукивала ногой и кусала губу, представляя, какое впечатление могла произвести на Уоллера.

Наконец внутренняя дверь комнаты отворилась и вошел сутулый пожилой мужчина в сюртуке железнодорожного служащего. Он держал тяжелый масляный фонарь, которым только что встречал поезд. Не выключая горелку, он поставил фонарь на пол.

– В первом классе все занято, мисс, – ответил он.

– Что ж… дайте второй.

– Второй класс не прицепили сегодня. Остался только третий.

Эмма прикрыла глаза. Ей вспомнился затхлый воздух в «крестьянских» вагонах, нагромождение тюков, деревянные лавки, на которых вразвалку спят пьяные мужики, а то и вовсе ей придется всю дорогу сидеть в проходе. Какая же она выйдет в Манчестере? Поездка, открывающая начало новой жизни, теперь оборачивалась падением. Сзади раздались шаги – подошел Уоллер.

– Что за проблема? – спросил он.

Эмма виновато улыбнулась.

– Горничная перепутала билеты… Я просила купить, а она… Уж не знаю, где взяла этот.

– Ах, вот что! Жаль. – Он нагнулся к окошку кассы. – Уважаемый, есть кого можно быстро послать в пансион?

– О нет! – вскрикнула Эмма и в порыве положила ладонь на его руку. – Совершенно нет времени! Вы не беспокойтесь, я позже напишу миссис Фергюсон, она его сдаст. А сейчас… ну, поеду в третьем… что ж теперь.

– Вы уверены?

– Да-да, все в порядке. – Эмма наклонилась к окну: – Билет в третий класс, пожалуйста.

Когда Эмма вернулась к поезду, на перрон вбежали три паренька в рабочих куртках с вещевыми мешками. Они громко спорили и толкались, а когда подбежали к вагону третьего класса, один из них со смехом влетел плечом в борт вагона, другой – громко свистнул контролеру. Эмма вздохнула и потянулась взять чемодан. Браун, который стоял тут же, посмотрел на нее, потом на Уоллера и снова на Эмму.

– Если хотите… можем обменяться билетами, – сказал он ей.

– Да нет, ну что вы, – возразила она.

– Мне в третьем нормально, уверяю вас.

Уоллер тут же по-дружески хлопнул его по плечу:

– Прекрасно! Я твой должник!

– Но… – попыталась возразить Эмма, а Уоллер уже поднял руку вверх и крикнул контролеру:

– Господа меняются местами!

И, не давая Эмме опомниться, указал ей на дверь купе. Эмма растерянно шагнула, но одновременно шагнул и Браун. Она тут же убрала ногу. Браун замялся.

– Простите, мне надо забрать вещи, – пробормотал он и зашел первым. Через мгновение он вышел с саквояжем и быстрым шагом направился в конец поезда.

Раздался гудок, локомотив изверг клубы дыма. Эмма спохватилась:

– Постойте! Я же не заплатила!

Но голос ее перебил свисток контролера.

– Отправляемся! – крикнул он.

Уоллер коснулся спины Эммы, подталкивая ее заходить. Та шагнула в дверь купе и замерла на пороге: на диванчике уже сидели два пожилых господина. Эмма растерянно обернулась – Уоллер кивком указал ей на свободное место. Эмма села, сжимая сумку на коленях.

Хлопнула дверь – Эмма вздрогнула. Поезд свистнул, дернулся, и перрон за окном заскользил. Клубы белого дыма поглотили вокзал. Когда они рассеялись, поезд скользил сквозь молочное утро. Старые крестьянские дома казались маленькими и нежилыми и были похожи на декорации, брошенные проезжим театром. Они уплывали вдаль, пока не исчезли полностью.

Когда в купе обменивались приветствиями, Уоллер представил Эмму кузиной. Ложь обожгла ее, и она, пытаясь заглушить неприятный осадок, стала разглядывать жемчужную ткань обивки. Зеркала над диванами были без единого пятнышка, на окне висели шелковые занавески с кисточками, над ними – лампа-бра, золотистый свет которой играл в подвесках из хрусталя. Посреди этой роскоши Эмма подумала, что, может, и впрямь выглядит бедной родственницей. Да и в каком еще статусе Уоллер мог ее представить? Просто «Мисс Морис» – девушка, которая едет без сопровождения с чужим мужчиной?.. В этом плане уж лучше «кузина».

Эмма достала из сумочки рукоделие – пяльца со своей лучшей начатой вышивкой – два фиолетово-изумрудных павлина, которых она хотела после использовать вставками в блузку. Но вагон дергало и вело из стороны в сторону, аккуратные стежки делать не получалось. Эмма держала вышивку на коленях, но большею частью смотрела в окно, где мелькали шеренги телеграфных столбов.

Сперва Уоллер беседовал с попутчиками вальяжно, но как только выяснилось, что у них есть общие знакомые, он выпрямился и стал говорить учтиво. Один из джентльменов оказался управляющим обувной фабрикой. Разговор перешел на обсуждение конкурентов и перспектив какого-то предприятия.

К десяти часам Эмма проголодалась. В пансионе в это время девочкам подавали какао и тосты, а для миссис Фергюсон и учителей накрывался стол в коттедже – Эмма всегда завтракала с ними. Горячие булочки с корицей, пирог с яблоками и ревенем, гренки, паштет и жирные сливки – директриса знала толк во вкусной еде. А сегодня она даже кофе не успела выпить. Эмма вышивала, рассеянно слушая разговор мужчин, а сама только и думала, как бы в животе не заурчало при всех.

Поезд миновал три станции, делая пятиминутные остановки. На четвертой контролер объявил о задержке – целых сорок минут. Эмма сразу отложила шитье: пока Уоллер будет курить, у нее появлялся шанс найти поблизости булочную. Сама перекусит и принесет что-нибудь в купе – соленые крендельки или сладкие, с сахаром. Уоллер казался ей человеком, изнеженным удовольствиями, и эта малая забота могла бы сильнее привлечь его внимание. Но прежде чем Эмма успела подняться с дивана, в дверях купе показался Браун. Он поздоровался с джентльменами, к Уоллеру же обратился без предисловий: