Читать книгу: «Наездница»
Год 1865, деревня Горбухино.
Не заметил Степан, как оказался на вершине холма. Не помнил за собой такой резвости даже в пору ребячьего лихачества. Всегда жуть одолевала от одного вида высоченного земляного горба, изорванного оползнем на склонах.
«А тут, гляди-ко, ‒ удивлялся про себя Степан. ‒ В эту проклятущую ночь впопыхах вскарабкался аж на самый верх. Даром что промок до нитки, сапоги хлюпали, а в рубаху будто кто камней натолкал. Не оробел, гляди-ко, хотя и чуял, как куски земли отваливались под ногами, сползали по откосу. Мог бы и я, упаси Господь, соскользнуть по осклизлому суглинку».
Степан, едва опомнившись, посмотрел на исцарапанные в кровь руки. Как получилось взобраться почти на четвереньках на эту чёртову маковку? Эх, крылья бы… Отдышавшись, он всматривался в мутные речные потоки у подножия холма. Рыскал беспокойным взглядом, будто выискивая что-то важное. Чутко прислушивался к бурлящим звукам воды. Всё кругом ослепло, утонуло в тягучей ночной серости. Хмурый туман моросящей завесой проваливался с холма в реку.
Степан вздрогнул. Мерещилось, что густой паморок рухнул с обрыва, как дурнушка в ударе ревности. Глухим эхом слышалось: тёп, тёп, тёп.
‒ А что тёп? ‒ лепетал Степан. ‒ Что тёп? Ты у меня и не дурнушка вовсе, а вот как приключилось. На дне теперь, не видать, не достать. О, погодь-ко! Всплыла Прасковьюшка. Вижу белую юбку волдырём навыверт.
Степан сломя голову кинулся спускаться по склону, почти кубарем пробираясь к реке. С лихой бойкостью бежал по берегу, бормотал одышливой скороговоркой:
‒ Слыш-ко, милая. Полегче мне было, когда не знал о тебе. А когда узнал, так и обидой сыт бывал. Ах ты, горемычная. Теперь по камням поскачешь, и догонять никто не будет. Ишь ты, тёп, тёп, тёп. Чудно жизнь устроена. Как же раньше тебя не замечал? Да что это я..? Не то говорю. Прасковья, слышь-ко? Я ведь беззлобный, добивался тебя честно. А загодя не признавался, так напугать боялся, не смущал зазря. ‒ Сказал себе ‒ погоди, мол, Степан. ‒ Хотя девка и вызрела спелой ягодкой. Ох, и сладостью от тебя за версту шарахало. Вижу, идёшь ‒ кружится земля под ногами. Сердце бьётся, трясётся, вырывается. Если бы мог толковать ноты, так на свистульке сочинил бы тебе мотивчик чудесный. Если бы умел затейливо плести слова, тебе их на ушко бы нашептал.
Ну, да всё не так.
Каюсь, не выдержал. Улучил времечко, бросился на колени перед мамашей твоей. Отдайте, говорю, за меня Парашеньку вашу. А матка твоя дерзко так на меня зыркнула, будто волкобойкой отхлестала. Нету тут, говорит, невест для тебя, Стёпка. Убирайся, говорит, из моего дома, христорадник непутёвый. А какой же я непутёвый? Ума мне не занимать. Потому как свободная для раздумий доля моя – поле на раздолье. Скотинка ухоженная, упитанная и благодарности от всего селения. Каждый скажет, что служу честно, преданно и верно животинке беззащитной. Пасу скот на совесть. За что же меня такими жестокостями обзывать?
Злая мамка у тебя, а ты, девонька моя, доброй да приветливой была. Пусть ловит теперь утопленницу ретивая мамаша. На корню пусть сгниёт её материнское сердце. Пусть помучается так же, как я по тебе. А ты, моя милая, кручинилась, видать, по Максимке-гармонисту. Судя по деревенским слухам, по нему ты маялась, да и плюхнулась в воду на ночь глядя.
Только я не утопну, Параша, нет, не утопну вслед за тобой. Кто же тебя поймает? Из реки бурливой достанет. Договорюсь я, Парашенька, не сумлевайся. Душу нечисти продам за тебя. Обернёшься, моя ненаглядная, хоть ящеркой лупоглазой, а я крысёнышем рядом побегу. Может статься, голубкой в небе полетишь, а я готов воробьём около тебя трепыхаться. Где уж мне соколом-то, не такого полёту, как та зоркая птица.
Ох, и запыхался бежать за тобой. Ужо-ко, скоро застрянешь в забродях бобровых, там сподручнее вызволять. Может, и жива ещё. А если нет, то потерпи, милая, скоро унесу тебя в чащи беспросветные к жизни новой. В теле другом радовать будешь. А какой наружности окажешься, то мне неведомо, уж выбирать не приходится. Моя душонка, чай, не дорого, стоит чтобы артачиться. Скоро продамся за ради тебя весь с потрохами.
Степан выстукивал зубами дробь, быстро продвигался по каменистому берегу вдоль потока речного течения. Стараясь не выпускать из виду белый тряпичный пузырь, что надулся парусом в пенящейся воде, он сноровисто обходил препятствия, задыхаясь, останавливался, ловил ртом воздух, в боку кололо, перед глазами расплывались радужные круги. Добежал до бобровой запруды, куда прибилась Прасковья.
В нерешительности топтался он на берегу, хрипя как загнанный зверь. Отдышавшись, вгляделся в прибрежное мелководье, в захламлённую черноту из прутьев и огрызков пней. Там колыхалось вялое тело, измученное течением, оно казалось разбухшим от надутых тряпичных волдырей. Степан растерянно наблюдал, как безвольно скачут руки и ноги по поверхности в такт колебания мелких волн. Содрогающееся туловище виделось под водой крупнее обычного. Со стороны казалось, что огромная купальщица раскидывает по сторонам ветки, пытаясь выплыть.
Тогда она горделиво покажется из воды во всю свою стройную стать. С нежностью приласкает тёмную водицу белыми руками. С осторожностью соберёт свои длинные вьюны волос, разметавшиеся по водной ряби. Потом красиво запрокинет голову, мягко расчешет тонкими пальцами мокрые завитки и заплетёт их в косу.
Будто обморочный рассудок рисовал Степану разные картинки. Ему хотелось верить в чудо, представлять хорошее. Пусть тело Прасковьи и виделось безголовым, но оно оживёт. Степану стоит только освободить из речного плена её голову, защемлённую корягой. Тогда Прасковьюшка вдохнёт животворящего воздуху и жадно задышит.
Степан рванулся в воду, еле переставляя ноги, будто обутый не в сапоги, а в грузные кряжи. Он даже не пытался скинуть неудобную обувку, ведь босиком не сделать и шагу по острым камням. По пояс в воде он таранил бурлящий поток, упорно продвигаясь против течения в сторону этой чёртовой запруды. Остервенело разметал по сторонам завалы из корней и веток, неотступно приближаясь к телу Прасковьи.
Вдруг гаденькая мыслишка шевельнулась в его остуженном водой разуме. Понадеялся Степан, что мерзостный вид утопленницы истребит нездоровую зависимость, разорвёт путы любовного плена.
Степан сразу отметил, что дело пошло спорее. Движения стали более выверены и расчётливы. Наконец-то ему удалось освободить и выловить её тело. Он вынес тело на берег, положил на траву. Опустился перед утопленницей на колени. Повернул Прасковью лицом к себе и внимательно взглянул в её застывшие глаза. Посмертная муть заволокла их чистую голубизну, тёмные круги очертили глазницы, нос заострился, губы посинели.
Тут же Степан резко отпрянул от недвижной Прасковьи.
Его плечи вздрагивали как от грома, опущенная голова потряхивала спадающими сивыми вихрами. Внезапно вскинув к голове дрожащую руку, он раскрытой пятернёй сгрёб свои липкие пряди, грубо откинул от лица на лоб. Обвёл всё отрешённым пустым взором. Мрачный туман по-прежнему окутывал серостью и тоской. Ни одной живой души. Сгорбленный Степан глубоко вздохнул и застыл на коленях, будто хотел понять, как это ‒ быть бездыханным.
Медленно выпуская из себя воздух на выдохе, он так жалобно заскулил, что глаза его переполнились слезами и ручьями потекли по ушам и кудлатой бороде.
С мольбой, страдальчески воззрился Степан на небо. Видит, а там потухли звёзды. В бледно-серой дали мерещилась тусклая луна, похожая на бесформенное трупное пятно.
Накопившийся сгусток боли вдруг взорвался рёвом. Взревел Степан дико, звериным призывом к невидимым силам. И самые лютые волки не посмели бы тягаться сейчас с человеческим воем. Вены на шее Степана вздулись комками и лопнули как нарывы. В беспамятстве упал он, окровавленный, рядом с утопленницей.
Год 1866. Деревня Горбухино.
‒ Едут, едут! ‒ горланили деревенские ребятишки, изо всех силёнок догоняя нарядную двуколку об одной лошадке в оглоблях.
Повозка кособоко подскакивала на неровной дороге, но казалась бегунам сказочной колесницей, способной доставить жениха и невесту в иной мир. Ребятне тоже хотелось туда, в добрый свадебный праздник с обильным угощением. Вдогонку молодым слышалось возбуждённое детское повизгивание. По-ребячьи протирая кулачишками глаза, они отфыркивались от дорожной пыли, что облаком накрывала, забивала рот, щипала глаза долговязым и колченогим, кривеньким и косеньким, крепеньким и не очень. Что оставалось им, голоногим оборвышам? Размазывать грязь по сопливым мордашкам и бежать, бежать что есть мочи, чтобы не отстать от праздника.
Резвая кобылица с грацией поворачивала шею, сверкала сбруя, развевались разноцветные ленты, вплетённые в гриву.
Местная кликуша тоже караулила свадебную процессию недалеко от деревни, на самой дороге.
Она выскочила почти под колёса повозки. Умная лошадка еле сумела остановиться. Кликуша бросилась к молодым, затряслась всем телом, показушно кланяясь обритой головой. Внезапно, застыв тощим пугалом в заношенном белье, бесноватая тётка вытаращилась на новобрачных. Выцветшие глаза с застоявшимся гноем в уголках, беззубый оскал с запёкшейся слюной на серых губах не могли не напугать.
Но бледная невеста, разодетая в расшитое платье из отбеленного холста, даже не шелохнулась. Она отрешённо глядела куда-то в сторону, не обращая внимания на кликушу.
От неожиданности жениху не удалось увернуться от жуткого взгляда юродивой. Он смотрел на неё глаза в глаза. Жениха подташнивало то ли от нехорошего предчувствия, то ли от исходящего блевотного духа телесных нечистот безумной бабы.
Она противно заверещала, подвывая протяжно и тоскливо.
‒ Степан и Прасковья! Чертей выродят. Ой, выродят и на свет белый выпустят. Крестники дьявола по земле поскачут, ой поскачут. Беги, невестушка-мертвянка, беги от жениха ирода к Максимке убиенному.
По всему телу у Степана пробежала дрожь, пробуждая давно забытый страх. Страх, что соплеменники узнают, кто убил Максима. Пойдут слухи о том, что они с Прасковьей связались с нечистой силой. Их выгонят из деревни, и больше они не смогут войти ни в один приличный дом.
Степан схватил Прасковью за плечи, обнял и не ощутил тепла её тела. Невеста вмиг исчезла, только платье сжимал в руках жених, а потом со злостью выбросил на дорогу измятой тряпицей.
Подбежавшие ребятишки сбились в кружок. Безмолвно наблюдали за происходящим. Не дождавшиеся угощения от жениха, они с надеждой внимали каждому жесту невесты. А она растаяла, как белая льдинка. Ошарашенные дети с визгом рассыпались кто куда.
Степан не заметил, как скрылась куда-то юродивая. Он спрыгнул с двуколки, осмотрелся. Установившуюся тишину нарушал сухой треск кузнечиков. Лошадь жевала траву у дорожной кромки.
‒ Не иначе, опять спускаться в жаркую преисподнюю на поклон к сатане. В каком облике искать Прасковью на этот раз? Почему не удалось закончить свадебный ритуал? ‒ Вопросы, одни и те же вопросы вертелись в голове у Степана. В мучительных раздумьях он наблюдал за ухоженной кобылой, та равнодушно поглядывала на него.
Степан решительно взял лошадь под уздцы, приговаривая себе под нос, как разумно он теперь распорядится обретённой заново жизнью.
Обходя забор из кольев по периметру деревни, он направился к неотёсанным столбам деревенских ворот. Ворота оказались закрыты всеми пятью поперечными перекладинами из досок. Степан сразу почувствовал неладное.
Народ деревенский, взбудораженный детскими россказнями, сгрудился плотной стеной около общего входа в деревню. Изнутри ограждения люди зловеще поглядывали на дорогу, поджидая Степана.
Он остановился с противоположной стороны ворот напротив толпы, заметил, как односельчане исподлобья смотрят на него. Многие молчали, боязливо переглядывались. От некоторых улавливался нарастающий ропот о каком-то знамении и нехорошем предчувствии. Дескать, «по всему видать, ожидать нам горя и бедствий, как было в прошлом году, когда над деревней бесновалась буря». Вспоминали, что после такой бури исчез гармонист Максим. После такой бури пыталась утопиться Прасковья. Говорили, что помнят, как она не утонула, а странной и молчаливой вернулась в деревню.
Две особо голосистые бабёнки визгливо выкрикивали, мол, знают некоторых поселян, кто тайно исповедовался в церкви о сатанинских видениях.
Степан выжидающе, с вопросом во взоре, смотрел на речистых землячек. Те, завладев всеобщим вниманием, ещё пуще заголосили, вытаращив глаза.
‒ Вот те крест! ‒ осеняла себя молитвенными жестами одна из звонкоголосой парочки, полногрудая коротышка.
‒ Да пусть у меня язык отвалится, если назову этому идолу своих товарок! ‒ заверещала со слезами на глазах её напарница, тщедушная тётка. Она комично по- курячьи встряхивала головой, руки беспокойно мельтешили. Вертушкой крутилась на одном месте из стороны в сторону, будто искала поддержки. А потом сорвалась с места и убежала, только грязные пятки и видели.
Степан обводил взглядом деревенских ротозеев, выискивая ещё каких-нибудь всезнаек. Он был весь во внимании, в надежде что-то узнать о Прасковье.
Большинство с заговорщицким видом притихло. Полногрудая оказалась говорливее всех. Она улыбнулась, кокетливо подбоченившись, подвинулась к Степану. И разразилась новостями. Степан только успевал выхватывать на слух слова, что полетели, как вспугнутые утки на охоте.
Она страстно божилась, что не раз замечала, как видоизменяется Прасковья. С жаром рассказывала, как скрытно, поодаль наблюдала её. Говорила: «Девка не в себе, точно привидение. Бывало, идёт, идёт в одну сторону, глядь, а уж стелется по земле её фигура. Тенью волочится, расплывается, будто серой, жидкой мутью». Божилась, что не поймать глазом ту минутку, когда Прасковья оказывалась совсем не в том месте, где была раньше, утверждала, что неуловимо обличье Прасковьи, что страшно было смотреть на её дрожащие, как овсяный кисель, черты.
При последних словах полногрудой поселяне опять зашумели, закричали.
Степан, ни на кого не обращая внимания, слушал, слушал и долго бы ещё стоял как вкопанный, пока уважаемая всеми, остроносая староста деревни не вышла вперёд из толпы. Она закатила глаза, изображая ангельское терпение, согнула руки в локтях на груди, ладонь к ладони, и неожиданно рявкнула на взбудораженную толпу:
‒ Цыц, оглашенные!
Приглушённые звуки голосов теперь исходили как из-под одеяла. Старуха-староста подошла вплотную к закрытым перекладинами воротам. Удивительно ловко выдернула верхнюю широкую доску из засова, чтобы без помех видеть Степана. Сурово глядя ему в глаза, разразилась речью.
‒ Ой, Степан, Андреев сын! ‒ укоризненно качала она седой головой, раздувая длинные ноздри. ‒ И чудна твоя невеста. Уж вот как чудна. И не жалься никому. Если вдруг ведьмой обернётся, выгоним вас из деревни, беспокойства от нечистой нам не нать. А пока, как хошь. Останешься? Оставайся, но без неё.
Год 1865, деревня Горбухино.
Унылая сырая ночь. Прасковья промокла до костей. Ей кажется, что теперь никогда не рассветёт и всегда будет такая же неразбериха. Сердце стучит по сто стуков, вбивая гулкие стоны куда-то внутрь под рёбра.
Прасковья не жалеет ослабевшего тела, словно нарочно проваливается в небытие, становится недвижной и безмолвной. Она ощущает, как изнутри всё ощетинивается против криков и стенаний. Нет, зачем же они орут так громко? Этот рёв невыносимей набата, как ржавый трезвон разлетается по деревне. И страшный ветер злыдней воет, закручивает поселян в воронку беды.
Истеричный плач кажется Прасковье гигантским хором. На её глазах разворачивается великая трагедия. Плакальщицы рвут на себе волосы, воют по пропавшим, по покалеченным, по своим избам, развороченным стихией. От их с матерью дома остались только обломки и щепки. Мать в беспамятстве, её осторожно достают из-под завалов. Будет ли жива? Никто не обещает.
Всё это будто тупой пилой проходится по живому, бьющемуся сердцу Прасковьи. Она закрывает уши ладонями. Ведь если присесть, недвижно замереть и прижать голову к коленям, то всё само собой пройдёт. Глаза надо просто крепко-накрепко зажмурить.
Хорошо, тихо и слепо кругом. Так легче. Зачем ей наблюдать? Она и так знает, что когда откроет глаза, матушка улыбнётся и обнимет свою «сугревушку ненаглядную». Прасковья тогда погладит матушку по голове и прижмётся к родимому лицу, вдыхая её хлебный дух.
Максим, как бывало, будет кружить её на больших сильных руках, белозубо улыбаться красивым ртом. Тогда Прасковья перестанет стесняться, а досыта наглядится в его серо-зелёные глаза. Никогда не устанет перебирать его русые кудри. Максим не покинет её на веки вечные. Чёрный вихрь не сметёт её деревню, не растащит по брёвнышку дома.
Зачем же ей выискивать, высматривать слёзы в чужих глазах? У неё у самой внутри кипящая боль, хоть водой залей, хоть огнём жги, всё равно рвёт в клочья. Нет, лучше она нырнёт в реку, и вода должна помочь, должна охладить. Вот только стоит искупаться, и вода смоет сумятицу мыслей, и горечь, и этот солёный привкус во рту, то ли слёз, то ли крови.
Прасковья не помнит, как добежала до реки, долго смотрит на своё отражение в воде. На гладкие донные камни, похожие на лбы покойников, шевелящиеся под водой. Прасковья не боится мертвяков, мама всегда говорила, что бояться надо живых. А что до собственной смерти, так нет ничего страшнее зубодёрных щипцов. Прасковье казалось, плюхнись она о камни, то перетерпела бы. Подумаешь, не больнее выдранного зуба, не беда. Прасковье нестерпимо тошно, когда рядом нет матушки и Максима. Да она и не собирается тонуть. Она просто хочет заботы о себе, жалости. Нет, не так. Она хочет увидеть в глазах Максима не жалость, а любовь. Максимка тогда вернётся покорным, послушным. Зачем он исчез? Не позвал с собой.
А воистину получается не так, как мнится. Спрыгнув в воду, Прасковья напоролась на большой камень. Страшный удар перебивает ей позвонки в нескольких местах. Холод, удушье, мрак и темень вокруг. Только над головой подрагивает светом водянистая луна. На мгновение боль пульсирует в каждой клеточке тела, а потом Прасковья чувствует себя бесхребетной. Никто из людей её совсем не беспокоит. Легко, светло и весело. Так было лишь когда мать отпаивала Прасковью маковым отваром после истерики по Максиму.
С изяществом беспозвоночного существа её лёгкое тело грациозно извивается. Плавно сливаясь с водной гладью, она игриво плещется в белой пене реки. Слышится пение. Да, её новое гибкое тело умеет петь. Тональность голоса в приятной подаче звука переливается трелями, переходя в нежный бархатистый напев, похожий на манящий призыв ангела.
Прасковья не осознаёт себя. Она ещё не знает, какая она. Ей теперь нет дела до всех. До всех, но не до Максима. Она постарается найти его во что бы то ни стало.
2047 г. Космическая платформа станции «Акрополь».
Когда речь заходила о ней, Максим становился немного помешанным.
‒ Посмотри, разве не хороша? ‒ канючил он, оглаживая фотографию и комично вытягивая губы для поцелуя.
‒ Начина-а-а-ется! ‒ язвительно простонал командир, поморщившись, как от кислого лимона. ‒ Вначале мусолишь губами фоторамку, а потом подсовываешь мне под нос. Без обид, Макс. Видели уже твою наездницу сто раз.
Заметив выражение скуки на лице командира, Максим с жалобной неловкостью улыбнулся.
‒ Э-эх, лучше бы я тебе её не показывал.
Командир тут же изобразил языком цокот копыт, потом шутливо пошлёпал губами.
‒ Тпр-р-у-у. Ну давай уже, посмотрю твою прелестницу, ‒ он взял в руки интерактивную фоторамку, живо пролистал фото. Замельтешили снимки с изображением молодой женщины, впечатляюще выряженной в средневековый наряд европейской графини. Стройная дама с неуловимыми, будто размытыми чертами лица манерно восседала на белой лошади, разметав объёмистый подол платья по спине кобылицы.
Максим, заполучив внимание командира, продолжал о своём.
‒ Одно огорчает. Да что там огорчает, прямо бесит, что моя благоверная подолгу застревает в этом варварском средневековье. Говорит, что только там умеют ценить истинную любовь. После возвращения всякий раз не узнаю её. Вроде моя Прасковья, но кажется, что её фигура как зыбь на воде, меняется очертаниями, а лицо искажается малознакомым расположением глаз, носа, рта. Видения проходят и кажется, я уже не помню прошлое лицо жены. Радуюсь ей, как новоявленной мадонне, и молюсь, что она со мной.
Командир с прищуром слушал друга. Недоверие копилось и плескалось в злобном блеске командирских глаз. Он тихо прошептал:
‒ Ох, Макс. Не удивлюсь, если она когда-нибудь отгрызёт тебе шею. Выпустит из себя хвост метлой и улетит навечно. ‒ Но заметив добродушный, почти блаженный взгляд Макса, командир притушил в себе раздражение и постарался обращаться к своему спутнику ласково, как к ребёнку. ‒ Ничего не поделаешь, братишка. Видимо, для твоей жены средневековье – самая интересная эпоха. Моя супруга вообще спятила, ‒ хихикнул он. ‒ Потратила все наши отпускные на языческие пляски в глухой деревне, где царил матриархат. Ещё и обижалась, что я остался дома. Мол, мне дороже диван и пиво. А мне дороже покой после годовой вахты на платформе.
‒ А моя благословенна как ангел, ‒ мечтательно промурлыкал Максим, доставая из вакуумной упаковки мясо.
‒ Ты ей на ночь Вергилия не читаешь? А то, благословенна… ангел, ‒ ухмыльнулся командир, замечая, как Максим по-звериному вонзает зубы в сочившийся салом кусок буженины.
‒ Поистине исполинский аппетит, ‒ посмеиваясь, подначивал командир. ‒ То-то, я гляжу, от переполнения чувств ты стал увеличиваться в объёме. Не удивительно, вспоминая ресторанные пиры, что закатывала твоя суженая после возвращения из Средневековья. Запечённые на вертеле крупные голяхи мяса и море вина в серебряных кубках. ‒ При этих словах командир легонько похлопал друга по выпирающему животу. ‒ А униформу по прилёту заменить, не по размеру одёжка. Ох, откармливает наездница муженька как на убой. Рыхлеет твой стройный торс, глупеет красивое лицо.
‒ Сжалься хоть ты, ‒ перестал жевать Максим и с обидой вытянул лицо в плаксивой гримасе.
‒ Сам смотрюсь в зеркало, себя не узнаю. В нашей с Прасковьей жизни что-то не так. Не состыковать мне новомодную телепортацию и житейскую правду. Не сходятся у меня в голове события. Будто в осиное гнездо запечатаны мозги, до того боюсь вольных раздумий. Не могу собрать цепочку прошедших дней, связать их воедино. Сплошной разрыв в памяти. Я как кролик ‒ скок-поскок, и в норку. Прячусь от всех. ‒ Максим истерично расхохотался. Отдышавшись, посерьёзнел. ‒ Как начинаю вспоминать о нас с Прасковьей, так полное забытьё находит на меня и сразу в сон клонит. А потом уж ничего не помню и не хочу помнить. Что посоветуешь, командир?
Тот смущённо поглядел на Максима.
‒ М-да. Бывает, знаешь ли, что знания не всегда во благо. В твоём случае лучше прыгать кроликом. Чересчур сложно всё у тебя. Не знаю, что сказать. Если ты сам не замечаешь очевидных вестников разлада, то уж я и подавно.
Максим в подавленном состоянии отвернулся от командира и обиженно сверлил взглядом монитор на панели управления.
Командир долго наблюдал за погрустневшим другом, вдруг сердито заговорил.
‒ Ну, тогда не обессудь, прямо скажу, что странной кажется мне твоя женитьба. Непредсказуема и загадочна Прасковья. Ведь мы с тобой только и делаем, что обсуждаем её, она, словно призрак, всегда с тобой. Не опасна ли такая зависимость от неё? К примеру, взять необъятный космос, тут у нас всё по плану, всё предусмотрено на служебный год вперёд. А твоя жизнь на Земле? Я не видел твоего дома, не знаю, где и как ты живёшь. Общаемся на сборах и по связи онлайн. Пиры проходят в ресторане, а… ‒ Командир ещё что-то хотел добавить, но заметил, что угрюмый Макс всё больше уходит в задумчивый ступор. Потом Максим нервно вздрогнул, будто очнулся от дремоты, и резко приблизился к советчику. Командира поразило выражение лица друга, его беспокойная дрожь в движениях, обморочная бледность, всё точь-в-точь как у киношного героя, когда тот внезапно проснулся над пропастью. Командир сразу умолк, сконфуженно отворачиваясь от Макса и пряча взгляд.
Средневековье. Город Аусберг, 1618 г.
Два всадника с галопа перешли на спокойный шаг. Гористая местность мешала полноценному обзору. Путники напряжённо всматривались в даль, умело управляя дородными жеребцами. Те послушно петляли по узкой тропе.
‒ По карте, за горами должна быть равнина, а там Аусберг, ‒ воскликнул молодой воин с арбалетом, торчащим из заплечной сумки. ‒ Вижу башни, город близко. Всё по плану.
Второй всадник, по всей видимости, безоружный, остановился, промокнул платком вспотевшую шею, поднёс ко лбу изогнутую углом ладонь. С деловитой обстоятельностью осмотрелся и громко ответил:
‒ Да, ты прав, город близко. Слышу трубу глашатая, ясно продирается сквозь городской шум. Гансиль, прошу тебя. Не упусти ведьму, как в прошлый раз. Сразу, не мешкая, стреляй прямо в сердце.
‒ Может, лучше сжечь? С этой пустоглазой тварью держи ухо востро. Сожрёт, не подавится, ещё и вкусной подливкой обольёт, ‒ нервно отозвался Гансиль.
‒ Делай как приказано Степаном, без рассуждений, ‒ строго цыкнул на арбалетчика безоружный товарищ. ‒ Задаток проели, большая часть оплаты впереди. Не получим деньги без доставки не подпорченного тела. Прошлый раз, помнишь? Ты поторопился и изрешетил объект. Понимаю, что здоровый упырь попался, но обозлённый заказчик не заплатил. Накладно так работать.
Гансиль обиженно затараторил:
‒ Хватит попрекать, вспомни ещё революцию, тогда опыта ноль. Телепорты только начинали, из заказчиков кто попало. А сейчас другое дело. Здесь, в средневековье, у каждого перемещенца знакомая рожа. А вообще, надоело. Пусть сам Степан и искал бы её…
‒ Поперечная твоя душа! ‒ прикрикнул на спорщика безоружный путник. ‒ Степан не знает здешних, сноровка не та. Да и не силён он в боях. Ослаблен, видишь ли, любовным дурманом. Только и знает стишки слагать да рисовать её. ‒ Арбалетчик не унимался. ‒ Не понимаю, сколько можно её оживлять? Давно бы другую нашёл. Сколько сил, а главное, денег прахом пошло. Я тут прикинул…
Безоружный перебил собеседника дробным хохотом.
‒ Гы-гы, кх-х… Гансиль, дружище! Кто же не любит деньги чужие считать? Успокойся, мы телепорты ‒ генетическая диковинка. Как ни крути, не чета заурядным людишкам. Не продешевим, не волнуйся. Я жизнью доволен, не только на амуницию хватает. Думаю, что и ты не обижен. Степан давно с нами, постоянный клиент. Мне нравится этот неулыбчивый коротышка. На удивление, умён, щедр и расторопен.
Город Горбухино. Облачная аллея.
Степан уверял любопытствующих, что разбогател своим трудом и смекалкой. Весело, с самоиронией рассказывал об удачливости, об изворотливости своей цельной натуры. Мол, не просто так ему удалось преобразиться из нищего пастушка в богатого скототорговца.
Теперь не осталось людей, которые напомнили бы Степану, как из самодельной дудочки он извлекал звуки такие скорбные, что коровы забывали жевать траву, а телята мычали, тыкая мордочками в тёплые бока мамок.
Не осталось друзей, которые вспомнили бы, как Степан носил босяцкий залатанный кафтан и говорил корявым суконным языком, с трудом подбирая слова.
Не осталось родных, которые знали, что его желудок переваривал всякую мясную и овощную гниль. Видели, как Степан закусывал прокисшее вино солёной рыбой. Запаривал полбу в чугунке впрок на целый день и называл сытной трапезой.
***
Теперь он не каждый глоток коллекционного вина пропускал в себя. Неторопливо перекатывал во рту хмельной нектар, как сливочное мороженое. С царственным достоинством вкушал нотки аромата новых сортов, проверяя вино не только на вкус, даже на глаз определяя качество винного образца по прозрачности, по блеску через свет, по осадку на дне бокала.
Степан без сожалений сплёвывал пробную порцию и отхлёбывал глоток чистой воды. Таким же образом он дегустировал роскошные деликатесы, невзирая на изумление гостей, сражённых великолепием закусок. Степан приглашал на редкие ресторанные пиры малознакомых, но деловых и нужных людей. Они с первого взгляда на яства пожирали их глазами, восторгаясь изысканным оформлением блюд. Без смущения, обтирая рот и сглатывая слюну, придвигались поближе к столам.
Чревоугодники забывали про всё на свете, улавливая аппетитные ароматы. Гости рассаживались за общим округлым столом в определённом порядке, согласно своему статусу и полезности хозяину.
Гладковыбритый, душистый Степан с напыщенным видом поднимал первый тост за себя, бодро рассыпаясь перед «дорогими гостями» цветистой речью. Говорил о том, как неуклюже прежде шлёпал по болотистой судьбе. А теперь стройно вышагивает по ковровой дорожке жизни под раскрытым зонтом знаний. Говорил, как густо намазывает он теперь на пространственный бутерброд вневременную размазню событий.
Гости глотали слюнки и неучтиво переглядывались со скучающими физиономиями. После витиеватой речи Степана приглашённые радостно хватались за вилки и ножи. С сорочьей проворностью поглощали кулинарные изыски. О тарелки громко брякали столовые приборы, слышались сопенье, похрюкивание и покашливание.
Провожая гостей, Степан отмечал их лоснящиеся от благодарности лица и всегда оставался доволен собой.
***
Да, теперь он стал богат и беспощаден. Теперь у него культурный вид, и общался он со светскими манерами. Степану нравилось, что он сильный и могущественный. Он безвозвратно продал душу дьяволу и сам считал себя дьяволом. А ещё Степан считал себя мудрым. Ведь отныне он изъяснялся красиво и образно. Мог поддержать беседу с чужестранцами на разных языках, освоил несколько редких диалектов.
Степан научился излучать какое-то тайное величие. Он слышал, как о нём отзываются люди: «Это не человек, это человекообразная глыба льда».
Только он про себя знал, что «глыба льда» исходила подводной нежностью, едва завидев скачущую наездницу. Случись ледниковый период, Степан нашёл бы способ растопить льды, а в случае потопа мог бы вскипятить и выпарить воду. Если Прасковья превратится в доисторическую окаменелость, он растворит её каменную оболочку и достанет живую душу.
Успешный и удачливый, отныне он создавал свою реальность и бережно хранил её. Степан давно осознал, что в этом продажном мире он всемогущ. За временной отрезок бессмертия он нажил несметные богатства и теперь легко узаконит доводы, не подвластные логике. Безнаказанно совершит деяния неоправданной жестокости. Обоймёт весь мир благодатью невиданной щедрости.
Степан часто пользовался услугами ловких телепортов для пространственно- временных прыжков по эпохам. Привлекал опытных медиумов для ментальной связи с потусторонними мирами.
***
Всё бы хорошо, но иногда Прасковья впадала в истерику и выводила Степана из состояния самодовольной уверенности в том, что у него всё под контролем. В её глазах появлялось выжидающе комическое выражение. Как издёвка, как насмешка над его зависимостью от неё. Её слова молоточками тюкали в голове у Степана, её ехидная улыбка расплывалась перед глазами.
‒ Степан, ты оказался не промах, ‒ бывало, ни с того ни с сего заводилась она. ‒ Нет равных тебе в сатанинских придумках. Ах-ха-хах, как я наслаждаюсь лихими злоключениями! И всё ради чего? Чего? Чего? Благодарствую, благодетель ты мой.
Она кидалась Степану в ноги, выкручивалась всем телом, как в судорогах. Ползала перед ним, скользила по нему, обвивалась вокруг него свихнувшейся змеёй. Ненадолго затихала, а потом снова срывалась с места, подпрыгивала, потявкивала, резвилась преданной собачкой. Преувеличенно громко, визгливо причитала.
‒ Спасибо, одарил неусыпным вниманием моё пресное бессмертие, взбудоражил блуднями в тёмных веках. Для этого ты вытаскивал меня из воды? Конечно, а для чего ещё плести цепочки дней, сочинять сюжеты?! Скажи, я единственная владычица над тобой? Скажи, скажи, ведь так будет всегда, от венца до кончины? А кончины-то пока и не видно. Ах-ха-ха-а, ‒ кружилась вокруг него Прасковья.
***
Да, он всегда спасал Прасковью, возрождал и снова бросал в огонь опасности. Это была его миссия, его тайна, его плата.
Последствия их сложносочинённых и оживлённых игр наваливались на Степана бессознательным состоянием, похожим на обморок. Только он один знал, какое невообразимое, не сравнимое ни с чем наслаждение его ожидало.
Всё начиналось с того, что он бился в рыданиях. После слёзных всхлипов серебристо-зеленоватая пелена застилала чёткость обзора, он будто плавал в невесомости, физически оставаясь на земле. Все оттенки чувственного экстаза пронизывали его телесное естество вспышками электрических разрядов. Он терял отсчет времени и ориентацию в пространстве.
Степан осознал это внезапное «возвышенное состояние» как намёк на слияние со вселенскими силами. А зачем же он запоем читал философов и раздумывал о высоком?
И ежу понятно, что философствуют только мудрецы. Вот и Степан как доморощенный мыслитель был сведущ обо всём на свете и додумывал на свой лад то, что не мог познать разумом.
С лёгкостью толкования высокомерно мыслящего невежды он сделал вывод, что открыл неизвестное измерение на просторах мироздания. Степан с удовольствием блуждал в мысленных догадках. Вспоминал, как в пастушьей юности играл на дудочке, и всё живое, от скотины до людей, завораживали летящие из самоделки звуки. Тогда слушатели затихали, словно переставали дышать. Возможно, они улетали душой в неизвестное измерение, сливаясь со вселенной.
Да, подобное сладкое отрешение испытывал и Степан, наблюдая за возрождением своего творения, неотступно следуя за непокорной, но такой желанной Прасковьей.
Она, бывая в игривом настроении, говорила ему:
‒ Ты со мной всегда как под хмельком, ‒ и начинала по-кошачьи ластиться к Степану. Иногда она была так настойчива и развратна, что Степану хотелось залезть в допотопный скафандр. Пусть бы Прасковья помучалась, если удумает раздевать его.
Реальный плотский акт с Прасковьей после приносил лишь опустошение, иногда злость, иногда ненависть. Поэтому Степан всё чаще избегал близости с ней. Пусть совокупляется с Максимом. Степан нисколько не ревнует. Ведь это «механическое занятие ‒ зряшная растрата сил, срам один», по его словам.
Ожидание Прасковьи, её спасение и преображение. Волшебство «возвышенного состояния». Это же совсем другое дело. И пусть только попробуют отнять у него это ожидание Прасковьи.
Лишь рядом с ней Степан чувствовал, как его бессмертное тело оживало. Оно судорожно напрягалось, кровь ощутимо носилась по венам, словно меняя молекулярный состав. Перед глазами, даже с закрытыми веками, внутренним зрением виделись картинки прошлой жизни. Чаще всего вспоминалось главное мгновение ‒ то судьбоносное мгновение, когда он впервые встретил в поле незнакомую девушку в зелёной косынке.
***
В полуденное время Степан загнал стадо на водопой и ровно по счёту сдал сменщику. Не мешкая, направился домой в деревню. Пылил босыми ступнями, шаркая по раскалённой дороге вдоль поля. Всё живое изнывало от небывалой жары тем летом. Степан устало тащился нога за ногу, отхаркиваясь вязкой слизью, матерился в голос.
Вдруг остолбенел, завидев её.
Она плыла ему навстречу. Подоткнутая у бедра юбка, невинный наклон головы, изгиб голых локтей. Всё, что выхватил жадным взглядом Степан, как кривое лезвие походного ножа, всаженное в его сердце. Удивительно, но он и сам не отказался бы в это мгновение напороться разгорячённой грудью на сладкую опасность. Лишь бы увиденная им невзначай чужая девушка подпустила ближе к себе.
Она улыбнулась и проплыла мимо.
Степан ещё не узнал её имя, а пыльная дорога уже казалась пухом, поле – небом, небо ‒ полем. Солнечные пылинки рассыпались радужной пыльцой, опудривая тело Степана. Он словно порхал бабочкой на пыльцовых крыльях. Вокруг кружился лепестковый дождь василькового цвета, мурлыкали ангелы. Изнывало сердце от мышиного писка, от змеиного шипения, от травяного аромата. Терзало ожидание блаженства, неизъяснимое, но красноречивее любых слов.
Отныне Степан носил в себе невидимое сокровище. «Вот бы так было всегда! ‒ мечтал он, ничего не желая сильнее, чем видеть подле себя Прасковью. Уже тогда закралась заветная мечта. ‒ А может быть… Чем чёрт не шутит? Может быть, как-то, незнамо как, но стать всемогущим?»
Люди знали, что для этого надо продать свою душу. И Степан знал об этом.
‒ Ха, подумаешь, душа, ‒ говорил он себе. ‒ Всё продаётся. Бессмертие того стоит. Кой толк от души, если она не поёт?
***
Три столетия пролетели, как один день. Со временем «главное горючее жизни», по словам Степана, затухало и возрождалось именно тогда, когда Прасковья в очередной раз называла его спасителем. Восхищённо смотрела на него одного. Правда, ни разу не называя любимым. Своему творению многое прощаешь.
Степан прощал, возрождал, воскрешал Прасковью к жизни и снова терял.
Он дарил лучшие драгоценности, а ещё больше написал для неё стихов и поэм. Он постоянно омолаживал её. Он вдохновенно рисовал её.
Он сплетал клубок событий так, чтобы Наездница весело проводила время в средневековье с такими же внешне живыми.
На грандиозных рыцарских турнирах её всегда выбирали дамой сердца самые красивые и ловкие кавалеры.
‒ Ну и что же? ‒ уверял себя Степан. ‒ Ведь она вернулась ко мне довольная и счастливая.
Время от времени, а если точнее, неделю в год, Прасковья жила с обожаемым Максимом, готовила ему мясо на вертеле.
Ради Прасковьи Степан оживил соперника, сотворив из него астронавта. Степан рассматривал его как подопытного. Как объект, искусственно созданный, как продукт распада личности. Наподобие переспелого помидора, находящегося на грани незаметного гниения.
Хотя, по большей мере, Степану хотелось отослать куда подальше этого красивого истукана, лишённого важных островков памяти. Нет, Степан не считал себя извергом. Однако не без удовольствия наблюдал, как воспоминания превращались в обморочном сознании Максима в вязкое тесто, замешанное на неистребимой привязанности к Прасковье.
***
Каждый новый век решительно менял реальность, и удивить наездницу Степану было не просто.
Он стал беспокойным, переживал и, поддавшись модному веянию эпохи, обратился к психологической помощи.
Личный психотерапевт Степана долго изучал историю жизни удивительного пациента. Доктор по крупинкам перебирал, обозначал в научных терминах сведения, негусто рассыпанные Степаном в границах, очерченных его природным лукавством. Но даже без излишних откровений клиента многое удалось понять въедливому врачевателю душ.
И настал неприятный момент, когда доктор строго огласил Степану своё видение ситуации.
‒ У вас, уважаемый, редкая модель поведения, что в психиатрии издавна называлось треугольник Карпмана, или синдром спасателя. Как выйти из негативного сценария жизни? Всё зависит от вашего желания. Хотите ли вы этого? Определяйтесь сами. Обращайтесь, я всегда готов помочь.
После ухода немногословного психотерапевта Степан нервно вертел в руках врачебный вердикт с непонятными фразами, напечатанными в столбик. Степану этот столбик с письменами показался приговором, виселицей. Вначале он не знал, что с этим делать. Он поместил врачебное суждение в траурную треугольную рамку подальше от чужих взглядов.
Можно сказать, что Степан давно догадывался о своём душевном сумбуре. «Ах, какое странное поведение, скажите на милость», ‒ передразнивал Степан кого-то. И пусть странным кажется его поведение. Степана не волнуют глупые условности и дурацкие нормы.
‒ Это всё не так, это совсем не так, как кажется, ‒ только и смог он произнести в ответ доктору.
Да, в прошлом Степан не раз хотел избавиться от болезненной привязанности к Прасковье. Уже тогда, когда она исчезла из свадебной повозки, он подозревал её ведьмовские силы.
‒ По всему видать, не только я связался с сатаной, ‒ шептал он, прижимая к себе расшитую тряпицу вместо невесты.
***
Прасковья недаром возрождалась из утопленницы в невесту, и Степан стал всемогущим не просто так. Он, как главный заказчик бездуховного бессмертия, понимал, что отныне он должник.
Перед рогатыми рожами в преисподней он обязался затаскивать к ним в тёмную паутину слабые души грешников. Тех, кто не смог сопротивляться невзгодам, кто молился богам и не богам, без разницы кому, лишь бы помогли.
Степан удивлялся, что раньше всех откликались на человеческие стенания тёмные силы. Они ласково или приказным тоном нашёптывали горюющему от невзгод разуму быстрые решения. Если надо убить, убей. Если надо предать, предай. Если надо украсть, укради. Чего тут раздумывать?
Скототорговец Степан усвоил из почти трёхсотлетнего опыта, что в большинстве случаев ему легко удавалось соблазнить человека, попавшего под его влияние. Это оказалось куда проще, чем приручить зверя. Задачей Степана было оскотинить человека, а уж как вытрясти из того душу, не Степаново дело.
Уже тогда, в плену тьмы, Степан злился на себя, что безвозвратно продал душу нечистой. Проклинал Прасковью, ведь всё это из-за неё. Молил о том, чтобы красоту её изъели язвы, как у прокажённой побирушки. Представлял её тело высохшим и рахитичным. Ничего не помогало, они с Прасковьей были равны, числились в одинаковом положении обитателей преисподней, а подданство тьмы не поменять.
‒ Что толку? ‒ сокрушался тогда Степан. ‒ Всё равно что остужать льдом жаровню. Ишь, стальная заноза, как глубоко засела, не выковырять. Отныне я прикован к Прасковье навеки. Даже превратись она в мумию с сухой пористой кожей, я завернул бы её в промасленную бумагу и хранил до изобретения живой воды.
***
Отныне золотым фонтаном орошались лучшие алхимики. Не прошло и столетия, живая вода бесперебойно поставлялась Степану к завтраку, как столовая газировка. Бывало, в часы тоскливого ожидания возвращения Прасковьи из её временных странствий Степан вспоминал уроки искусных художников, преподанные ему за дорогие подношения.
Уединяясь в мастерской, оборудованной всем необходимым для творчества, он вдохновенно рисовал Прасковью. Он помнил каждую деталь её нового обличья. Многочисленные картины получались одна другой причудливей. Но портретное сходство с оригиналом было неуловимей, чем эхо. То она скакала на белой кобылице горделивой наездницей. Иногда представлялась в позе распутства, в другой раз застывала высоколобой владычицей.
Самое первое, написанное маслом картинное изображение Прасковьи Степан поместил в помпезное обрамление с позолотой. Рядом дьявольским символом висел рамочный треугольник с витиеватыми письменами (под старину). Психологический портрет Степана, его диагноз, торжественно выданный доктором.
Степан посмеивался над медицинской точностью и категоричностью выводов учёного психотерапевта. «Какая самоуверенная оценка крючкотворца, сгорбленного под грузом регалий», ‒ так в одиночестве раздумывал Степан. Из своего бессмертного опыта он вынес личные наблюдения о своём поведении. Аккуратно записал и поместил в рамки для фотографий.
«Человек часто бывает не хозяин сам себе».
«Реальный мир всего лишь фальшивка. Осознанно есть только то, что чувствуешь».
Степан любил разглядывать первый собственноручно написанный портрет Прасковьи. Хотя знал каждую малюсенькую деталь, каждый мазок, замечал игру светотени. Он смотрел и смотрел на картину, вспоминая настоящую Прасковью.
На большом полотне он изобразил девушку обутой в новые лапти. Выбеленные портянки плотно обмотаны вокруг девичьих лодыжек. Из-под ярко-зелёной косынки выбивались белокурые завитки, обрамляющие розовое лицо. Лицо невинной девушки с наивным взглядом голубых добрых глаз. Казалось, что в них отражалась вся глубина её чувствительной натуры. Такой он увидел её в тот первый миг их встречи в поле.
Степану было не наглядеться на юную Прасковью. Он любвеобильно обвёл взглядом мягко очерченные девичьи груди. Потом подхватил взором талию, обвитую нарисованным кушаком, зелёным в тон косынки. Буйное желание неуправляемо бросило Степана на колени.
Он склонился перед живописным полотном и горько разрыдался. Вдруг «возвышенное состояние» полностью захватило его неказистую плоть.
***
А что же Максим?
Максим будто не осознавал себя уже многие годы, рассматривая звёзды из иллюминатора космического корабля. Помимо Прасковьи общался только с доброжелательным командиром.
Никто из них не понимал величины бедствия, не знал дьявольского замысла Степана, запросто лишающего всех близких воли и памяти.
Закалённое сердце Прасковьи стало твёрже камня. Её слепая доля в чужой игре сделала лицо насмешливым, глаза излучали наглую уверенность в своей неотразимости. Всё природное и естественное в её облике безвозвратно отброшено. Она разная, она такая, какой хочет её видеть очередной восхищённый взгляд.
На все вопросы увлечённых её загадочной персоной она с ледяной холодностью отвечала: «Главное в моей жизни, чтобы на вид мне не давали более двадцати».
