Читать книгу: «Дни Киберабада»

Name: Дни Киберабада
Author: Йен Макдональд
ISBN: 978-5-17-151604-8

Шрифт:

Ian McDonald

Cyberabad Days

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов Zeno Agency (Great Britain) при содействии Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Перевод с английского: Мерчик Н. А., Савина-Баблоян М. И., Соловьёва Г. В., Фомичёва А. С.

* * *

Санджев и робоваллах¹

На крик «Боевые роботы, боевые роботы!» из класса выбежали все мальчики. Учительница вопила им вслед: «Сюда, сюда, негодники!», но эта сарисин² преподавала всего лишь деловой английский, и когда в класс приковыляла старая миссис Мауджи, в нем остались только девочки. Они смирно сидели на полу, укоризненно округлив глаза, и тянули руки, торопясь наябедничать на каждого поименно.

Санджев был не из лучших бегунов: другие мальчики обогнали его, и ему пришлось остановиться у кустов дала³, чтобы сделать пару вдохов из ингалятора. А потом он был вынужден отвоевывать себе место на гребне – самой высокой точке над деревней, облюбованной гидами, водившими сюда парочки туристов. Туристов привлекал вид на реку и электростанцию в Мураде. Но сегодня с хребта смотрели в другую сторону – на поля дала. Работавшие там мужчины первыми выбрались на хребет. Они прибежали, не выпустив из рук орудий труда, и заняли лучшие места. Санджев протолкался в первый ряд между Махешем и Айанджитом.

– Что там, что там, что там?

– Там, среди деревьев, – солдаты.

Санджев прищурился, вглядываясь в ту сторону, куда указывал Айанджит, но увидел только желтую пыль и дрожащее марево зноя.

– Они идут в Ахрауру?

– В такую дыру, как Ахраура, Дели и не плюнет, – сказал стоявший рядом мужчина. Санджев знал его в лицо – он знал в лицо всех в Ахрауре, – но не помнил имени. – Они направляются в Мурад. Если сумеют его занять, Варанаси придется вступать в переговоры.

– А роботы где? Я хочу посмотреть на роботов.

Он тут же отругал себя за глупость, потому что роботов мог не увидеть только слепой. Огромное облако пыли ползло по северной дороге, а над ним в жутком молчании кружили стаи птиц. Сквозь пыль взблескивали пластины брони, мелькали когтистые ступни, раскачивались антенны, мотались муравьиные головы, сверкали кожухи оружия. Вскоре он, как и каждый стоявший на гребне, почувствовал, как содрогается земля от топота марширующей колонны.

Крик с дальнего конца ряда зрителей: четыре, шесть, десять, двенадцать вспышек между деревьями рощи; струйки белых дымков. Стая птиц выстроилась в косяк, нацелившись на рощу. Беспилотники, сообразил Санджев и тут же вспомнил: снаряды! Снаряды вышли на цель, облако пыли разорвали выстрелы и вспышки осветительных ракет. Все уже кончилось, и только тогда до зрителей долетел звук. Роботы, целые и невредимые, разорвали пыльный кокон и с грохотом перешли на бег.

– Кавалерийская атака! – выкрикнул Санджев. Его голос слился с восторженными криками жителей Ахрауры.

Теперь и холмы, и деревня вздрагивали от ударов железных подошв. Лесок взорвался вихрем выстрелов: беспилотники взмыли вверх и смерчем кружили над зарослями. Снаряды отскакивали от атакующих роботов, оставляя дымные следы. Санджев видел, как открываются кожухи и наводятся на цель стволы орудий.

Крики смолкли, когда по краю леса выросла огненная стена. Потом роботы пустили в ход свои пушки, и затишье сменилось напряженной тишиной. Горящий лес снесло выстрелами: удары орудий клочьями разметывали листву, ветви и стволы. Роботы за минуту, не прекращая стрельбы, окружили рощицу по периметру. Беспилотники маячили у них над головами.

Голос в конце ряда выкрикнул: «Джай Бхарат! Джай Бхарат!»⁴ – но его никто не поддержал, и кричавший скоро умолк. Зато послышался другой голос, требовательный и неотвязный, – голос учительницы миссис Мауджи, с трудом взбирающейся по тропе, опираясь на трость лати:

– Глупые мужчины, спускайтесь, глупцы! Возвращайтесь к своим семьям, пока живы!

Все ждали рассказа о событиях в вечерних новостях, но в Аллахабаде и Мирзапуре стычки были крупнее и зрелищнее, и на горстку сепаратистов, уничтоженных в такой глухомани, как Ахраура, не отвели ни строчки. Зато Санджев в тот вечер стал заядлым роботофаном. Он вырезал из газет снимки и собирал пропагандистские брошюры сторонников Бхарата, избежавшие внимания всеядных ахрауранских коров. Он зачарованно смотрел индийские и японские мультики, в которых мужественные мальчики-дроиды участвовали в титанических сражениях на стороне андроидов, хотя сестричка Прийя закатывала глаза, а мать шептала священнику, что ее беспокоит ориентация сына. Он скачивал гигабайты картинок из Всемирной сети и заучивал названия фирм-производителей, модели и их серийные номера, боезапас и поражающую силу снарядов, скорострельность и подвижность орудий. Он сберег деньги, которые заработал, помогая старикам разбираться с компьютерами (самозваное правительство Бхарата решило поставить их в каждой деревне), на покупку японской «бродилки», но никто не соглашался играть с ним, потому что Санджев знал игру наизусть. Когда ему надоели двухмерные картинки, он разрезал ножницами для жести сухой тростник и собрал из планок модели боевых машин: «ЧУДО-ГИ» – сверхскоростной беспилотник, бот для защиты периметра «ТИТАН-ПОЛИВАЛКУ» и «КРАСНУЮ КОЛУ» – робота для подавления мятежей.

Те же старики, когда он заходил к ним установить аккаунты и пароли, спрашивали его:

– Эй, ты в этом малость разбираешься – что это там за дела у Бхарата с Авадхом? Чем плоха была старая добрая Индия? И когда нам вернут спутниковую трансляцию крикетных матчей?

Но Санджев, хоть и разбирался в роботах, не знал ответов на эти вопросы. За новостями было не уследить, политики и вожди сменялись ежечасно, а с чего начался конфликт, все давно позабыли. С наксалитов⁵ в Бихаре, с объевшегося властью Дели, с проклятых мусульман, снова потребовавших самоуправления? Старики и не ждали ответа – им просто хотелось поворчать и показать мальчишке-умнику, что и он не все знает.

– Ну, лишь бы нам их не видать, – приговаривали они, когда Санджев в ответ разражался речами о преимуществах беспилотника «Райтеон 380 Рудра» или разведывательного механизма «Акху» над любым бойцом-человеком. Они полагали, что «Битва в лесу Бора», уже уходившая в прошлое, останется единственным сражением сепаратистской войны, какое придется увидеть Ахрауре.

– К чему все это было? – спрашивали люди. – Чего они хотели?

Ответ они узнали два дня спустя, когда на полях почернели и засохли посевы, а скотина, до последней дворняги, передохла от мора.

Санджев бросался бежать, едва машина сворачивала на Зонтичную улицу. Их машина сразу бросалась в глаза – большой военный «хаммер», раскрашенный в черный цвет Кали⁶ и разрисованный поверх светящимися языками пламени, которые словно мерцали, когда они проезжали мимо. Но еще проще было узнать их на слух: всякий узнавал металлическое «туд-туд-туд», превращавшееся в звон гитар и вопли духовых, когда они опускали окна, чтобы заказать еды – еды навынос. И Санджев был тут как тут.

– Что вам угодно, сэр?

С переезда в Варанаси он стал хорошим бегуном. После гибели Ахрауры все переменилось.

Последнее, что совершила Ахраура перед смертью, – заслужила строчку в новостях. Деревня оказалась первой пострадавшей от нового вида атак. Их прозвали разносчиками чумы и представляли себе мрачными людьми в комбинезонах-«хамелеонах», медленно шагающими по полям, простерши руки, словно для благословения, но сеющими болезни и гибель. То была стратегия отчаяния: отнять у сепаратистов все, что возможно. Но эффективность ее оказалась невелика – после первых нескольких атак разносчиков чумы узнавали с первого взгляда и немедленно расстреливали.

Но Ахрауру они убили, и, когда пала последняя корова, а ветер унес засохшие листья в желтом облаке пыли, люди покинули деревню. В машинах и грузовиках, на фатфатах⁷ и на сельских автобусах они добирались до города, и, хотя все клялись держаться вместе, семья за семьей терялась в десятимиллионном Варанаси, и Ахраура окончательно умерла.

Отец Санджева снял квартиру на верхнем этаже многоквартирного дома на Зонтичной улице и вложил все сбережения в заведение, где подавали пиво и пиццу. В городе только и нужны были пиццы да пиццы, а самосы,⁸ тидди-хопперы и расгулу⁹ здесь не ели. И еще пиво: «Кингфишер», «Годфазер» и «Бангла». Мать Санджева немного шила и давала уроки хороших манер и санскрита – она выучила язык ради молитв и обрядов. Бабушка Бхарти и младшая сестра Прийя прибирались в конторах нового сияющего Варанаси, возносившегося хромом и стеклом над облезлыми домишками Старого Каши. Санджев помогал обслуживать посетителей под рядами высоких неоновых зонтов, которые не защищали ни от дождя, ни от солнца, зато привлекали гуляк, ночной народ, бадмашей¹⁰ и девиц. По этим зонтам улицу и назвали Зонтичной. И здесь он впервые увидел робоваллахов.

Санджев влюбился с первого взгляда, впервые увидев, как они проходят по Зонтичной улице в своих майках, с обнаженными мужественными плечами, в браслетах Кришны, с татуировками хной, в крутых сапогах с металлическими вставками, с волосами, смазанными гелем и торчащими как иглы, словно у героев мультиков. Торговцы с Зонтичной улицы сторонились их, отступали бочком. У них была нехорошая репутация. Позже Санджеву случилось увидеть, как они перевернули прилавок торговца пакорой¹¹, чем-то не угодившего им, задразнили до слез женщину в деловом сари, которая посмела косо глянуть на них, разбили фатфат, водитель которого не пожелал везти их пьяную компанию, – но в тот первый вечер от них исходило звездное сияние, и желание Санджева находиться среди них было таким чистым, мучительным и неисполнимым, что на глаза навернулись слезы восторга. Это были солдаты, юные воины, робоваллахи. На самоуправлении оставляли только самые тяжелые и тупые машины; большими боевыми ботами, пусть и снабженными искусственным интеллектом, повелевали люди – мальчики-подростки, сочетавшие юношескую быстроту реакции и бесшабашность, усиленную боевой фармой.

– Пицца, пицца, пицца! – заорал Санджев, подбегая к ним. – Мы подаем пиццу, пиццу всех сортов, и пиво: пиво «Кингфишер», пиво «Годфазер», пиво «Бангла» – пиво на любой вкус.

Они остановились. Посмотрели. И отвернулись. Двинулись дальше, но один оглянулся. Он был высоким и очень худым от постоянного приема фармы, он был дерганым и неловким, татуировка не скрывала нечистой кожи. Санджеву он представлялся уличным богом.

– Какие у вас пиццы?

– Тикка¹² мург¹³ в тандыре¹⁴, кебаб кофта¹⁵ с говядиной и бараниной в томатном соусе…

– Давай попробуем твою кофту.

Санджев приволок провисающий клин выложенной мясными шариками пиццы, держа его обеими руками. Робоваллах взял кусок двумя пальцами. К его губам протянулась ниточка плавленого сыра. Парень ловко перекусил ее.

– Да, недурно. Давай четыре таких.

– У нас есть пиво «Кингфишер», пиво «Годфазер», пиво «Бангла»…

– Не перегибай.

Теперь Санджев бежал рядом с большой неторопливой машиной, которую они купили, как только возраст позволил им получить права. Санджеву никогда не казалось странным, что закон позволял им отправить боевых роботов в марш-бросок по стране, или пойти в разведку, или маршировать за тяжелыми танками, но запрещал гонять на тачках по улицам Варанаси.

– Ну, убили сегодня кого-нибудь? – кричал Санджев в открытое окно, цепляясь за ручку дверцы и проворно перебирая ногами по мостовой.

– Гоняли шпионов и лазутчиков в Кунда Кхадар у реки, – отозвался прыщавый паренек – тот, что первый заговорил с Санджевом. Он называл себя Радж. Все они брали себе имена из мультиков и компьютерных игр. – Должен же кто-то ломать кайф этим ублюдочным сукам – валлахам Авадха.

Черная пластмассовая фигурка Кали болталась на зеркальце заднего вида – красный язык, желтые глаза. У черепов, висевших ожерельем у нее на шее, в глазницы были вставлены сапфиры. Санджев принял заказ и понесся сквозь толкучку на улице назад, к тандыру отца. К тому времени, когда «хаммер» с Кали пошел на второй круг, заказ был готов. Санджев кинул коробку Раджу. Тот сунул взамен грязные мятые рупии Бхарата, а когда Санджев полез в кошель на поясе за сдачей, добавил чаевые – маленький, застегивающийся на молнию пластиковый пакетик с боевой фармой. Санджев продал ее в гали¹⁶ и на пустыре за Зонтичной улицей. Лучшими клиентами были школьники – они горстями лопали таблетки, пока готовились к экзаменам. Для Санджева школа закончилась в Ахрауре, и другой он не хотел знать. Кому нужна школа, когда весь мир умещается в сети компьютера на ладони? Маленькие блестящие капсулы – черные и желтые, лиловые и небесно-голубые – обеспечивали раджгаттам¹⁷ положение в обществе. Таблетки поднимали их над толпой.

Но в тот день Радж перехватил ладонь Санджева, стиснувшую пакетик.

– Слушай, мы тут подумали…

Остальные робоваллахи – Суни и Равана, СБогом! и Большой Баба – закивали.

– Мы подумали, нам нужен кто-нибудь для мелких поручений – малость прибираться, следить за барахлом, бегать за покупками. Не хочешь взяться? Мы заплатим – только правительственными облигациями, а не в долларах или евро. Будешь у нас работать?

Дома он врал: описывал блеск, технику, классные сверкающие бриллиантами штабы и хромовые покрытия, на которые он наводил ослепительный-ослепительный блеск, начищая их зубной пастой, как делали в старой деревне. Врать Санджева заставляло разочарование, а еще собственные наивные ожидания: слишком много сновидений о бесполых подростках в комбинезонах из спандекса в скорлупе беспощадных боевых машин. Робоваллахи из 15-го легкого броневого и из Разведывательного кавалерийского – то есть конники – работали в дешевых складских бараках из гофрированного алюминия у старой коммерческой дороги, на задах новой железнодорожной станции. Они направляли свою волю через округи и провинции, сражаясь за Бхарат. Их талант был слишком большой редкостью, чтобы подвергать их риску в атакующих ботах «Райтеон» или в механических разведчиках «Айва». Никто из робоваллахов не возвращался домой в пластиковом мешке.

Санджев переминался с ноги на ногу в пыли у раздвижной двери, щурясь на утреннее солнце. Наверняка таксист перепутал адрес! Потом Радж и СБогом! ввели его внутрь и показали, как они воюют в дешевых бараках. Сбруя с сенсорами, передающая движения, висела на упругих крюках, как марионетка на пальцах. Шлемы с зеркальными визорами – прямо как в японских мультиках – подсоединялись витыми кабелями. Одна стена барака была заставлена полупрозрачными голубыми куполами процессоров, на другой шелковисто блестели большие экраны, по которым бежали тысячи данных о ходе войны: о стычках, рекогносцировках, ударах с воздуха, о позициях пехоты и движении тихоходных снарядов, о минных полях, тяжелых броневиках и механических дивизионах. Приказы поступали на эти экраны из штаба дивизиона, от женщины-джемадара¹⁸. Санджев ни разу не видел ее во плоти, хотя робоваллахи отпускали шуточки о ней всякий раз, как она появлялась на экране, чтобы приказать провести разведку, вылазку или рейд. У противоположной стены, под сбруей с датчиками, стояли скрипучие кушетки, шезлонги, кулер с водой – полный – и автомат с кока-колой – почти пустой. Журналы с играми и девчонками валялись на бетонном полу между проводами, как мертвые птицы. Дверь вела в комнату отдыха, где были такие же кушетки, пара раскладушек и игровая установка с несколькими терминалами. За комнатой отдыха размещались кухонька и душевая кабина.

– Парни, ну и вонь здесь у вас, – сказал Санджев.

К полудню он вычистил все сверху донизу, сложил журналы стопкой по порядку, расставил обувь парами, а разбросанную одежду запихнул в черный пластиковый мешок, чтобы дхобиваллах¹⁹ ее выстирал. Он зажег палочки благовоний. Он выбросил прокисшее молоко и убрал еду в холодильник, поставил пустые бутылки из-под колы в ящики, заварил чай и выскользнул на улицу купить самосы, соврав, что принес ее из дома. Он взволнованно смотрел, как Большой Баба и Равана влезли в боевую сбрую для трехчасового боя. Он так много узнал за одно утро! Каждый мальчик управлял не одним ботом – сарисины уровня 1,2 контролировали автономные процессы, такие как движение и восприятие. Пилоты скорее были офицерами и командовали целыми полками ботов. Обзор для них переключался от разведывательного аппарата к боевому боту, а потом к истребительному беспилотнику. И не было у них старых верных боевых машин с пулевыми пробоинами, любовно разрисованных граффити и украшенных самодельными демонами. Машины отправляли на войну потому, что те могли вынести ущерб, которого не выдерживали человеческая плоть и семьи. В «Кавалерии Кали» за месяц, по приказу джемадара и по потребности, сменялось до дюжины боевых единиц. Это было совсем, совсем, совсем не похоже на японские мультики, но ребята из «Кали» выглядели мужественными, крутыми и опасными в своей сбруе, хотя и возвращались каждый вечер домой к родителям, и работать на них, прибирать за ними, подавать им полотенца, когда они, потные и вонючие, забирались в душ после сеанса в боевой сбруе, было самым важным в маленькой жизни Санджева. Они были его детьми: только мальчики – девчонкам сюда хода не было.

– Болтаешься целыми днями с этими бадмашами, солнца не видишь – что в этом хорошего? – ворчала его мать, подметая перед очередным уроком крошечную гостиную в их квартирке под самой крышей. – Твоему отцу помощь нужнее: ему, пожалуй, придется нанять мальчика, а чего ради, если у него есть родной сын? У этих парней-роботов дурная слава.

Тогда Санджев показал ей деньги, которые получил за один день.

– Твоя мать волнуется, как бы тебя не обманули, – говорил отец, нагружая ручную тележку дровами для печи, в которой готовились пиццы. – Ты не горожанин. Я тебе скажу – не вкладывай в это дело душу: на солдат нельзя полагаться, хотя они в том и не виноваты. Все войны рано или поздно кончаются.

С тем, что осталось от денег после того, как он отдал долю отцу и матери и положил немного на кредитный счет для Прийи, Санджев отправился на Чайную аллею и истратил сбережения на первый взнос за большие кожаные сапоги со стальными вставками и алым узором в виде языков пламени. Он гордо пошел в них на работу на следующий день. Санджев устроился рядом с водителем фатфата так, чтобы сапоги были у всех на виду. Каждую пятницу он выплачивал долг владельцу магазина «Сапоги и туфли Бата», и к концу двенадцатой недели они целиком и полностью принадлежали Санджеву. За это время он купил себе и майку, и штаны из поддельного латекса (в настоящем латексе в Варанаси взопреешь), и значки, и ожерелье Кали, и гель для волос, и угольную подводку для глаз, но первыми были сапоги, сапоги прежде всего. Сапоги делают робоваллахом.

– Хочешь попробовать?

Вопрос был настолько простым и неожиданным, что не дошел до сознания Санджева, и только собирая пакеты от чипсов (неряхи эти мальчишки), он сообразил, о чем его спрашивали. Голова у него пошла кругом.

– Ты что, об этом? – Кивок на сбрую, висевшую вроде содранной шкуры на крюке с проводами.

– Если хочешь… ничего особенного пока не происходит.

Ничего особенного не происходило почти целый месяц. Последнее волнующее событие заключалось в том, что какой-то умник из такого же барака в Дели пробил защиту «Кавалерии Кали» и чуть не выжег все программы. Большой Баба вдруг дернулся в своей сбруе, словно его ударил миллионовольтный разряд – позже Санджеву объяснили, что примерно так и было, – а потом биоконтроль сорвало (вроде как фейерверк в комнате, ого!), и парень забился на полу, словно в припадке падучей. Санджев первым подскочил к красной кнопке, и аварийная команда увезла мальчика в частную клинику для богатых. К тому времени, как Санджев вышел за консервами для ланча к дхабаваллаху²⁰, сарисин написал патч против нового вируса, а Большой Баба уже валялся на своей кушетке и провалялся на ней три дня, страдая всего лишь легкой мигренью. Джемадар прислала пожелание скорейшего выздоровления.

Так обстояли дела, когда Санджев позволил Раджу запихнуть себя в сбрую. Он знал наизусть все захваты и застежки, он тысячу раз затягивал ремни и подключал сенсоры, но то, что сегодня это проделывал Радж, было особым случаем. Это превращало Санджева в робоваллаха.

– Он может малость глючить, – сказал Радж, опуская шлем Санджеву на голову.

Мгновенное затемнение, глухота, пока жучки-фоны пробирались к барабанным перепонкам.

– Есть какая-то новая разработка, что-то с индукцией от костей, которая позволяет посылать картинки и звук прямо в мозг, – услышал он голос Раджа через коммутатор. – Только, по-моему, они с ней опоздали. А теперь просто стой и не вздумай ни в кого стрелять.

Предупреждение еще звучало в ушах, когда Санджев, моргнув, увидел себя стоящим у школьного здания в деревушке, настолько похожей на Ахрауру, что он невольно стал искать глазами миссис Мауджи и священного рыжего теленка Шри. Потом Санджев разглядел, что школа пуста, а вместо крыши у нее камуфляжная сетка. В щербинах от пуль на штукатурке краснел кирпич. На уцелевших участках были наспех нарисованы Шива и Кришна со своей флейтой и выведены слова: «13-й механический конный: штаб-квартира секции». Кругом были люди в аккуратной форме, туго перетянутой ремнями, усатые, с бамбуковыми тросточками. В открытые ворота входили женщины, несущие воду в медных сосудах, и въезжали мотоциклисты. Потянувшись, Санджев обнаружил, что может заставить свою сенсорную установку заглянуть через стену. Деревня как Ахраура, слишком бедная, чтобы спастись от войны. Слева под пыльным деревом ним стоял робот. «Я, должно быть, как раз такой», – подумал Санджев: «Дженерал Дайнемикс А8330 Грум» – похожая на скелет пустынная крыса на двух зловещего вида когтистых лапах, с тяжелой сенсорной короной и двумя руками-орудиями. «Заменяются на газовые гранаты или на водометы для полицейских акций», – вспомнил он октябрьский номер «Боевых машин» за 2038 год.

Санджев опустил взгляд на собственные ноги: в его поле зрения цветком распустилась иконка: местонахождение, температура, боезапас, уровень метана в топливном баке, тактическая и стратегическая карта – оказывается, он был к северо-западу от Бихара, – но больше всего очаровала Санджева мысль, что стоит ему, Санджеву, подумать о том, чтобы поднять ногу, и когтистая лапа «Грума» оторвется от пыльной земли.

«Давай, попробуй. Тихий денек на сторожевом посту в какой-то навозной бихарской деревушке. Вперед», – пожелал он. Бот продвинулся вперед на один-два шага. «Иди!» – приказал Санджев. Робот неуклюже зашагал к воротам. Никто и не оглянулся на топающую мимо машину. «Здорово! – думал Санджев, прогуливаясь по улице. – Совсем как в игре! – И тут же его взяло сомнение: – Но откуда мне знать, что и вправду идет война?» Он сделал лишний шаг. «Грум» замер в сотне метров от храма Ганеши, повернулся и зашагал обратно на свой пост. «Что, что, что такое?» – мысленно завопил Санджев.

– Бортовой сарисин перехватил управление, – объяснил Радж.

Его голос хлопушкой взорвался под шлемом. Потом деревня скрылась в темноте и затихла. Санджев, моргнув, увидел тусклый неоновый свет штаба «Кавалерии Кали». Радж бережно отстегивал ремни и защелки.

В тот вечер, возвращаясь домой в толпе горожан, сжимая в кулаке рупии, Санджев понял две вещи: война по большей части скучна и эта скучная война кончается.

Война кончалась. Джемадар трижды, дважды, потом раз в неделю появлялась на шелковой видеостене, с которой раньше по многу раз в день отдавала приказы в запарке и сиянии славы. Кавалеристы Кали валялись на кушетках, гоняли игры, трепались онлайн со своими фанатками – крутыми завлекательными девчонками, врали им о своих подвигах. Правда, фанатки никогда по-настоящему не верили, что имеют дело с робоваллахами, а думали, будто парни принимают боевую фарму, от которой становятся нервными и агрессивными. Из-за сигареты, из-за взгляда, из-за того, оставить дверь открытой или закрытой, вспыхивали ссоры. Санджев не раз оказывался в гуще сражений робоваллахов. Но когда к ним явился американский миротворец, Санджев понял, что все и вправду кончилось, – эти показывались только тогда, когда им абсолютно ничего не грозило. Прокатились еще волны взрывов автомобилей и нападений беспилотников, и несколько самоубийц подорвали сами себя, но всем было известно, что это только потому, что никто в священном Бхарате не любит Америку и американцев. Нет, война закончилась.

– Что ты теперь будешь делать? – спросил Санджева отец, думая про себя: «Что буду делать я, когда Зонтичная улица превратится в обычную азиатскую Гинзу?»²¹

– Я накопил немного денег, – ответил Санджев.

На свои деньги СБогом! купил робота. Модель «Тат Индастрис Д55», маленький, но поворотливый антипехотный бот с подчиненными ему автономными приставками – уровень интеллекта 0,8. Куриный умишко, да и с виду они походили на кур. Но даже подержанный робот стоил больше, чем мог накопить робоваллах, который, как любой подросток, разбрасывал деньги на игры, время в Интернете, порнуху и пиццы кофта, приготовленные отцом Санджева.

– Я делал ставки, – сказал ему СБогом!. – Много выиграл. Ну, как она тебе? Я велел ее перекрасить по-своему.

Когда краска высохнет, машину должны были грузовиком доставить в Варанаси.

– Но зачем она тебе? – удивился Санджев.

– Стану охранником. Роботы-охранники всегда в цене.

В тот вечер, прибрав гостиную перед девятичасовым уроком, который давала мать, и открыв окно, чтобы выпустить запах горячего гхи²², хотя уличный воздух был немногим свежей, Санджев расслышал новые ноты в нескончаемой мелодии Зонтичной улицы. Он распахнул ставни и успел заметить, как какой-то предмет мелькнул у него под носом стремительной птицей, проскользнул по проводам и вниз вдоль столба-опоры. Блеск анодированного алюмопластика… Мальчик, выросший на «Походах боевых роботов», не мог не узнать разведывательного бота «Тата». С дальнего конца Зонтичной улицы уже явственно слышались крики смятения: горбатая спина боевого бота расталкивала фатфаты. Санджев, еще не разглядев нарисованного на орудийном карапаксе бога-демона из пантеона горного буддизма, уже знал и где изготовлена машина, и кто ею управляет.

Бадмаш на спиртовом мопеде медленно ехал перед тяжеловесной машиной, наслаждаясь тем, как вся улица расступается перед ним, и с удовольствием вдыхая озоновый запах тяжелого механизма у себя за спиной. Санджев видел, как машина остановилась и осела на гидравлических опорах перед маленьким засаленным прилавком с пакорой Джагмохана. Бадмаш поставил мопед и поднял на лоб очки.

«Роботы-охранники всегда в цене».

Санджев, стуча подошвами, скатился по длинным пролетам лестницы дома, патриотично именуемого «Дом Дилжит Рана»²³. Он орал и расталкивал локтями и кулаками женщин и молодых людей в белых рубахах. Робот уже занял позицию перед отцовской печью для пиццы. Карапакс развернулся крыльями жука, открыв пасти стволов. Бадмаш ухмылялся до ушей в предвкушении очередной мзды. Санджев прыгнул вперед, загородив отца от любопытных сенсорных выступов робота. Алые демоны и Шива с огненным трезубцем уставились на него сверху вниз.

– Оставь его в покое, это мой папа! Отвяжись от него!

Санджеву показалось, что на него уставилась вся Зонтичная улица до последней машины, до последнего окна и балкона. Орудийные стволы, зажужжав, втянулись внутрь, карапакс, лязгнув, захлопнулся. Боевая машина попятилась на когтистых лапах, разведботы шмыгнули между ногами зевак, вскарабкались на корпус большого робота и расположились у него на спине, как белые цапли на спине буйвола. Санджев смерил бадмаша взглядом. Тот презрительно фыркнул, надвинул на глаза свои крутые, мужественные, грозные очки и развернул мопед.

Два часа спустя, когда все было тихо, по улице прошел взвод миротворцев. Миротворцы расспрашивали жителей. Санджев помотал головой и сунул в рот ингалятор от астмы.

– Не знаю, какая-то машина…

Суни исчез из барака. Ни словечка, ни записки, ни намека. Родные звонили и звонили, но никто ничего не знал. Ходили обычные слухи о мужчине с деньгами и перспективами, любившем робоваллахов, но такие слухи матери пересказывать не станешь. Во всяком случае, не сразу. Прошла неделя, джемадар не объявлялась. Кончено. Все кончено. Радж завел обыкновение болтаться по округе, щурясь сквозь крутые, мужественные, грозные очки на солнце, глядя, как оно обжигает ему бледные плечи, и без передышки смоля биди²⁴, купленные у уличных торговцев.

– Сандж… – Он докурил дешевую самокрутку до пальцев в перчатках и притушил окурок между стальными каблуками сапог. – Когда дойдет до того, что у нас уже не будет для тебя работы, – ты найдешь чем заняться? Я думал, мы могли бы взяться за что-то вместе. Все как было, но только мы с тобой. Просто подумалось, понимаешь?

Сообщение поступило в 3:00 ночи. «Я здесь». Санджев на цыпочках пробрался между спящими и открыл окно. Зонтичная улица всё шумела – Зонтичная улица тысячу лет не знала сна. Большой черный «хаммер» «Кавалерии Кали» катафалком полз сквозь ночную толпу Нью-Варанаси. Чтобы не щелкать дверным замком, Санджев выбрался через окно, сполз по трубе, как робот-шпион «Райтеон 88 ООО». В Ахрауре ему бы такое и в голову не пришло.

– Садись за руль, – сказал Радж.

С той секунды, как пришло сообщение, Санджев знал, что это он, и только он.

– Я не умею водить.

– Он сам едет. Тебе нужно только рулить. Так же, как в игре. Давай на мое место.

С водительского сиденья рулевое колесо, педаль газа и дисплей ветрового стекла показались Санджеву очень большими. Он дотянулся ногой до газа. Двигатель отозвался, «хаммер» покатил; Зонтичная улица раздалась перед ним. Он объехал забредшую на улицу корову.

– Куда ехать?

– Куда-нибудь подальше. Из Варанаси. Куда-нибудь, где никого нет. – Радж ерзал и подскакивал на пассажирском сиденье. Руки его не находили себе места, глаза были в пол-лица от огромной дозы боевой фармы. – Они отправили наших обратно в школу. Представляешь себе – в школу?! Большого Баба и Равану. Сказали, им надо научиться жить в реальном мире. Я не вернусь, ни за что. Гляди!

Санджев бросил взгляд на сокровище в ладони Раджа: завиток лепного ярко-розового пластика. Санджеву он напомнил эмбрион недоношенного козленка и штучки для секса, с которыми играли девчонки в их любимых порнушках. Радж мотнул головой, откинув копну смазанных гелем волос, и пристроил завиток себе за ухо. Санджеву показалось, будто что-то ползет по коже Раджа, отыскивая дорогу.

– Я отдал все, что скопил, и купил его. Помнишь, я говорил? Он новый, такого ни у кого больше нет. Вся эта сбруя устарела, а с этим можно делать что угодно, прямо в голове – картинки и слова в голове. – Он с застывшей улыбкой сложил пальцы в мудру²⁵ танцовщика. – Вот.

– Что?

– Увидишь.

Вести «хаммер» было легко: встроенный сарисин обладал рефлексами, позволявшими находить дорогу в густеющем утреннем потоке машин, так что Санджеву оставалось только гудеть в тройной гудок – занятие, которое доставило ему уйму радости. В глубине души он знал, что должен бояться и раскаиваться, что сбежал из дому ночью, никого не предупредив и не оставив даже записки, должен сказать: «Стой, что это ты затеял, из этого ничего не выйдет, это просто глупо, война закончилась, и нам надо всерьез обдумать, что теперь делать». Но медное солнце вставало над стеклянными башнями и заливало улицы, и мужчин в крахмальных белых рубахах, и женщин в модных сари, спешивших на работу, и Санджев был свободен и вел большую шикарную машину сквозь толпу, и это было здорово, даже если ненадолго.

Он свернул к новому мосту в Рамнагаре, отчаянно гудя большущим неуклюжим грузовикам. Шоферы сигналили в ответ и скверными словами поносили этих робоваллахов, которые выглядят как девчонки. С трассы А на трассу В, с нее на проселок и просто по сухой земле, взметая пыль широкими колесами «хаммера». Радж дергался на своем сиденье, улыбался сам себе и махал руками, как бабочка крыльями, бормоча что-то под нос и временами выглядывая в окно. Его смазанные гелем волосы заскорузли от пыли.

– Что ты там ищешь? – спросил Санджев.

– Он идет, – ответил Радж, подпрыгивая на подушке сиденья. – Еще немного, и мы сможем делать все, что нам вздумается.

Едва услышав: «Садись за руль», Санджев понял, куда ему ехать. Встроенный навигатор и сарисин вели машину за него, но он и сам знал каждый поворот и развилку. Вот лес Бора, все те же серые стволы без веток, вот гребень между рекой и полями, с которого мужчины их деревни следили за сражением, после которого он влюбился в роботов. Роботы всегда чисты, всегда верны. Это мальчики, управляющие ими, чувствуют обиду, неудачи, разочарование.

Поля были пыльными квадратами, тучи пыли носились между полосами колючих изгородей. Здесь еще целое поколение не прорастет ни травинки. Глиняные стены домов потрескались, школа осталась без крыши, ветер занес пылью храм и цистерны. Пыль, всюду пыль. Кости трещали и рассыпались в прах под колесами. Несколько семей, настолько отчаявшихся, что уже не в силах были добраться даже до Варанаси, заняли их старую деревню. Санджев видел иссохших как скелеты мужчин, усталых женщин, чумазых от пыли детей, ползавших перед хижинами из кирпича и пластика. Яд, глубоко проникший в Ахрауру, прогонит и этих.

Санджев остановил «хаммер» на гребне. Желтый свет солнца, невыносимая жара. Радж вышел и огляделся:

– Что за навозная дыра!

Санджев присел в тени кабины, глядя, как Радж расхаживает взад-вперед, взад-вперед, пиная прах Ахрауры тяжелыми подковами сапог.

«Ты их не остановил, да? – думал Санджев. – Ты не спас нас от разносчиков чумы».

Радж вдруг подпрыгнул и ударил кулаком воздух:

– Вон, вон, смотри!

Пыльная буря надвигалась по мертвой земле. Солнце с высоты играло отблесками в сердце смерча. Вихрь, двигаясь против ветра, шел к Ахрауре.

Робот остановился у подножия холма, где стояли в ожидании Санджев и Радж. «Эй Си Ар Райтеон», тяжелый пехотный бот, возвышавшийся над ними на несколько метров. Ветер унес обволакивавшую его пыль. Он стоял в тишине, грозный, сияя горячими отблесками брони. Санджев в жизни не видел ничего прекраснее.

Радж поднял руку. Бот развернулся на стальных копытах. Из раскрывшихся карапаксов показались орудия – Санджев никогда не видел столько орудий сразу. Радж хлопнул в ладоши, и бот всеми своими орудиями обрушился на лес Бора. Гранаты в пыль разносили сухую серебристую древесину, снаряды перемалывали ее в черную труху, стена леса превратилась в стену пламени. Радж развел ладони, и рев орудий затих.

– В нем все, все, что было в наших старых сбруях. Сандж, мы всем будем нужны, мы можем делать что хотим, мы будем настоящими героями мультиков!

– Ты его украл.

– У меня есть все инструкции. Это целая система.

– Ты украл этого робота.

Радж сжал кулаки, устало покачал головой.

– Сандж, он всегда был мой.

Он раскрыл ладони, и робот заплясал. Задвигались руки и ноги, повторяя каждое па, каждое движение, каждый наклон и кивок настоящей песни-танца Болливуда. Пыль взлетала из-под ног боевого бота. Санджев кожей чувствовал взгляды поселенцев, в ужасе замерших в развалинах деревни.

«Простите, что напугали вас».

– Все, что мне вздумается, Сандж! Ты с нами?

Санджев так и не успел ответить, потому что над рекой вдруг взревели реактивные двигатели. Он закашлялся, задохнулся в облаке пыли. Судорожно полез за ингаляторами: два вдоха из голубого, один из коричневого, и к тому времени, как воздух сладкой струей проник к нему в легкие, реактивный моноплан с зелено-бело-оранжевой круглой эмблемой воздушных сил Бхарата опустился на стручки дюз в оседающей пыли. Откинулся трап грузового люка: женщина в камуфляжном комбинезоне цвета пыли и в шлеме с зеркальным визором направилась к ним по гребню.

Беззвучно вскрикнув, Радж, как мечом, ладонью рубанул воздух. Бот присел, из расщелин в дюжине орудийных кожухов показались стволы. Не замедлив широкого уверенного шага, женщина подняла левую руку. Стволы спрятались, орудийные порты закрылись, боевая машина покачнулась, будто смутившись, и тяжело осела на мертвое поле: голова обвисла, руки волочатся в пыли. Женщина сняла шлем. На экранах джемадар выглядела килограммов на пять тяжелее, но у нее и впрямь были полные бедра. Она засунула шлем под мышку, а свободной правой рукой отодвинула волосы, показав завиток пластикового эмбриона-игрушки за ухом.

– Пойдем, Радж. Все кончилось. Пойдем, нам надо возвращаться. Не скандаль – тут уж ничего не поделаешь. Нам всем придется решать, что делать дальше, понимаешь? Мы полетим самолетом, тебе понравится. – Она с головы до ног оглядела Санджева. – Полагаю, ты можешь отвести назад машину. Кто-то должен это сделать, а так будет дешевле, чем присылать за ней человека из дивизиона, – ваша затея и без того дорого обошлась. Я перепрограммирую сарисина. И нужно еще забрать это… – Она покачала головой и поманила к себе Раджа. Тот, как теленок, покорно и безропотно пошел за ней к черному моноплану.

Черные вороны вприпрыжку подобрались к роботу и блестящими голодными клювами принялись ковыряться в трещинах брони.

Кайл и река

Кайл первым увидел взрывающегося кота. Он возвращался из магазина, расположенного на территории лагеря, держа в руке рожок с ледяной крошкой²⁶ – наградой за то, что он забил гол в матче среди тех, кто младше одиннадцати; прищурившись, он взглянул на строительный вертолет (они до сих пор были большущими, расчудесными и захватывающими) и увидел, как кот перепрыгнул с медицинского центра на кофейню «У Тиннемана». Кайл принялся показывать пальцем на животное, и спустя несколько мгновений охранники заметили его в своих визорах, закричали. Лагерь мгновенно ожил: мужчины и женщины стали разбегаться кто куда, родители сгребали детей, секьюрити направляли оружие туда-сюда. Тем временем кошак, почуяв, что его засекли, в два прыжка оказался на крыше бронированного «лендкрузера», затем соскочил на землю и стал искать цели. Охранник направил на кота пистолет. Секьюрити явно был новеньким. Даже Кайл знал, что так делать не стоит. На самом деле перед ними был совсем не кот, а умная ракета, которая только вела себя как животное; если попытаться поймать этого «зверя» или прицелиться в него из оружия, он атакует и взорвется. Стоя в тени аркады, Кайл мог разглядеть выражение лица охранника, пытающегося поймать в прицел мечущегося и уклоняющегося робота. Взревела пулеметная очередь. Кайл еще никогда не слышал ее так близко. Дух захватывало. Повсюду с треском летали дикие пули. Кайл подумал, что ему стоило бы спрятаться за чем-нибудь твердым. Но ему хотелось видеть. Он столько раз про это слышал, а вот теперь все происходило на главных улицах, прямо у него на глазах. Которакета подобралась уже совсем близко. Тогда секьюрити наудачу выпустил очередь – стальной кот взвился в воздух и взорвался. Кайл отшатнулся. Ему еще не приходилось слышать чего-то столь громкого. Стоящий рядом автомат с кока-колой прорешетило шрапнелью, которая оставила на его корпусе красно-белые звезды. Охранник упал, но двигался, отползая на спине от места взрыва; прибыли настоящие военные, а вместе с ними медицинский «хаммер» и разведдроны. Кайл стоял и глазел. Было круто круто круто – такое зрелище для него одного. А затем появилась мама – она бежала, размахивая руками, на неловких ногах, чтобы все это у него отнять, подхватить его на глазах у всех и запричитать:

– Ох, ну как тебя угораздило о чем ты думал ты в порядке в порядке в порядке?

– Мам, – сказал он. – Я видел, как кот взорвался.

* * *

Его зовут Кайл Рубин, и он здесь для того, чтобы построить нацию. Ну, вообще этим занимается его отец. Кайл не очень-то понимает, что такое нация и ее единство. Он знает только то, что теперь живет в другом месте, но это нормально: в конце концов, здесь почти так же, как и в закрытом комплексе, тут куча людей – таких же, как он. Одно но: ему запрещается покидать огороженную территорию. Здесь у них военный городок. За его пределами строится нация. Туда в бронированных автомобилях ездит его отец, туда он направляет строительные вертолеты, там управляет кранами, которые Кайл может видеть только с балкона на верхнем этаже Международной школы. Ходить туда запрещено, потому что до сих пор работают снайперы, но все так делают, и Кайл может наблюдать за тем, как стрелы кранов поворачиваются от одной растущей башни новой столицы к другой.

«Все развалилось, и нам теперь нужно собрать это воедино», – объяснял отец. Некогда существовала одна большая страна под названием Индия, в ней жило полтора миллиарда людей, но они никак не могли ужиться, поэтому начали ссориться и драться. «Как ты и мама Кели», – подметил Кайл, отчего отец приподнял брови и вдруг засмущался, а мама – его мама, а не Кели – засмеялась тихонько. Как бы то ни было, все развалилось, и мы с нашим ноу-хау нужны этим несчастным людям, чтобы все восстановить. Для этого мы приехали сюда вместе, потому что именно семья делает нас сильными и дает надежду. И таким образом ты, Кайл Рубин, будешь строить нацию. Но есть те, кто считают, что не нам этим заниматься. Они думают, что это их нация и потому они должны ее строить. Кто-то полагает, что мы часть проблемы, а не решения. А находятся и просто неблагодарные люди.

Или, как сказал одноклассник Клинтон, контроль Рана все еще слаб, а вокруг полно партий, чьи интересы не представлены в правительстве, у которых есть серьезные претензии, а еще оружие из старых арсеналов времен Разделения. Западные интересы всегда первыми оказываются на линии огня. Но, может, язык у Клинтона и хорошо подвешен, только вот он просто повторяет за отцом, который служил в военной разведке еще до того, как образовался военный городок, не говоря уже о Международном Альянсе Реконструкции.

Нация, которую строит Кайл Рубин, называется Бхарат²⁷. Раньше это были штаты Бихар, Джаркханд и половина Уттар-Прадеш, расположенные на Индо-Гангской равнине. А краны и вертолеты возводят высотки новой столицы – Ранапуры.

* * *

Во времена, когда коты еще не взрывались, Кайл после тренировки отправлялся на планету Салима.

До появления Кайла бомбардир Салим был лучшим нападающим в молодежной команде военного городка. На самом деле он не должен был играть за них, потому что жил не на территории лагеря. Но отец Салима представлял правительство Бхарата, так что Салим мог делать практически все, что ему заблагорассудится.

Сперва они стали врагами. На второй игре Кайл забил гол после отличной передачи от Райана из Австралии, и тогда все члены команды стали играть на него. В раздевалке бомбардир Салим пожаловался тренеру Джо, что «новый мальчик» собрал лучшие мячи потому, что был человеком с Запада. Отцы разгневались. Тренер Джо ничего не сказал и поставил Кайла и Салима вместе на следующую игру против армейских детишек, которые считали, что, раз уж они армейцы, это равносильно дополнительному человеку в команде. Салим на фланге, Кайл по центру: три-три-четыре. Военный городок разгромил Армию США со счетом два – один: первый гол забил Салим, а решающее очко они заработали на сорок третьей минуте после прохода Салима и удара Кайла, когда мяч отскочил от вратаря. Теперь, спустя шесть недель в другой стране, они были неразлучны.

Планета Салима находилась очень близко, и туда легко было попасть. Она располагалась на компе-перчатке, которую Салим носил на своей смуглой руке, и могла появляться во всякого рода полезных локациях: в школьной системе, кофейне «У Тиннемана», на рабочем экране Кайла с функцией цифровой бумаги. Но самым шикарным было состояние полной проприоцепции, которое давала новая (настолько, что становилось стремно) запатентованная технология лайтхёка. Приборчик размещался за ухом, нужно было немного его покрутить, после чего он проникал к тебе в голову и открывал там целый новый мир картинок, звуков, запахов и ощущений. Лайтхёки были такой новинкой, что их даже у американцев еще не было. Но чиновникам в Варанаси, занятым великим делом постройки нации, необходимо было использовать и демонстрировать последние технологии Бхарата. Как и их сыновьям. Согласно инструкции по технике безопасности, лайтхёк не стоило использовать в режиме полной сенсорики на улице, поскольку это могло привести к несчастным случаям и преступлениям, а также вызвать ужас; но вот на крыше «Гайз Плейс», под солнечной фермой, где их не увидел бы ни один снайпер, технологию можно было опробовать и не думать о том, насколько она хороша и как мало ее тестировали.

Кайл подключил бадди-лид к лайтхёку Салима и закрепил изогнутый кусок пластика за ухом. По первости Кайлу требовалось время, чтобы найти наиболее удачное положение, но теперь он устанавливал прибор с первого раза. Вообще, он не должен был пользоваться этой технологией: мама настаивала, что никто еще не доказал безопасность лайтхёков, но Кайл подозревал, что дело в отце – позволяя разным вещам попадать тебе в голову, ты открывался злым влияниям, считал тот. А уж что отец думал по поводу игры в искусственную эволюцию, лучше вообще было не вспоминать. Вот если бы он испытал подъем с территории городка, вознесся над солнечными антеннами, мимо кранов и вертолетов, и увидел раскинувшийся перед ним мир Салима – Альтерру, если называть ее правильно, – почувствовал, как падает в этот мир, летит сквозь облака быстрее, чем что бы то ни было, зависает, легкий, словно перышко, и касается ступнями гребней волн, – может, тогда его отец изменил бы свое мнение. Он почуял бы запах соли. Почувствовал дуновение ветра. Увидел воспарившие паруса-медузы кронкауэрского флота над морской пеной.

– Снова медузы, – сказал Кайл.

– Нет нет нет, тут другое.

Салим завис рядом с ним над волнами.

– Смотри, это реально круто.

Он сложил руки, подался вперед и полетел через океан, Кайл – следом за ним, отставая всего на удар сердца. Это всегда напоминало ему об индуистских богах, которых он видел на молельных карточках, что придувало в лагерь из уличных храмов. Их отец тоже не любил.

Мальчики оказались над армадой кронкауэров – с раздутыми марселями на устойчивом ветру те пробивались сквозь толщу вздымающегося океана. Когда появилась первая гигантская парусная медуза, Кайл был в таком восторге от контакта с только что эволюционировавшим видом, что надувной монстр проплыл мимо него как прозрачный галеон во сне. Однако медузы только и делали, что поднимали свои треугольные паруса и сплетали щупальца во флотилию гигантских плотов. Еще от них отпочковывались маленькие медузки, похожие на просвечивающие бумажные лодочки. По мере того как поутих первоначальный трепет от того, что он стал частью глобальной игры-эксперимента, целью которой было заново построить жизнь на земле и посмотреть, как она могла бы развиться, Кайл вдруг понял – он сожалеет, что Салиму не досталось что-нибудь более захватывающее, нежели огромный кусок океана. Было бы здорово получить остров. Или часть континента. Там особи могли атаковать друг друга.

– Каждый участок воды на Альтерре был однажды землей, а каждый участок земли – водой, – сказал Салим. – И когда-нибудь станут ими снова. Да и потом в открытом океане все друг друга едят.

«Только выглядит это неприкольно», – подумал Кайл.

Если не считать гаджетов и хорошей игры в футбол, Салим был ничем не примечателен. Дома Кайл ни за что не стал бы с ним дружить. Может, даже слегка побил бы. Салим был гиком, у него был большой нос, он неправильно одевался – совсем не в те бренды – и понятия не имел, как носить шапку. Каждый день он на час ходил в странную религиозную школу, а по пятницам посещал мечеть у ведущих к реке сходов, где сжигали мертвых. Ну серьезно, они совершенно точно не должны были стать друзьями. Оззи Райан, который до Кайла считался большим парнем в команде, назвал их дружбу противоестественным предательством и заявил, что бхаратцам нельзя доверять: сегодня они дарят тебе подарки, а потом глазом не успеешь моргнуть, как они сдадут тебя людям, которые пустят тебе пулю в лоб. Кайл знал, что Оззи просто завидует.

– Правда здорово? – говорил Салим, касаясь пальцами ног гребней волн.

Между надувными плотами, поддерживающими паруса, плавали рельефные верхушки гигантских медуз. Они были наполнены пузырьками и заметно раздувались и набухали, пока Кайл снижался, чтобы получше их разглядеть. Больше, больше, уже размером с футбольные мячи, размером с пляжные надувные мячи – кожа натягивалась до тех пор, пока не разрывалась, выплескивая пахнущую кислотой жидкость и рой шариков, что устремлялись в воздух. Они поднимались скопом, привязанные к своим родителям сплетенными щупальцами, терлись друг о друга, сталкивались и отскакивали на ветру; они были уже выше парусов, и Кайл мог различить детали: под куполом тельца у каждого шарика имелось скопище жал и прозрачные усики. Голубые глаза группировались по три-четыре. Одна за другой их связи расцеплялись, шарики-медузы уносились в воздух, и их сносило морским бризом. Повсюду вокруг него флотилия пузырилась и взрывалась спазмами из шариков; они взвивались вокруг него, некоторые все еще цеплялись друг за друга щупальцами. Кайл смеялся, глядя на то, как они устремляются в небеса и исчезают из виду среди быстро движущихся облаков. Вот это вне всяких сомнений было супер супер супер круто.

– Они размножаются совершенно новым способом, – сказал Салим. – Новый вид.

Кайл знал, что это означает. По правилам Альтерры, в которую играли на одиннадцати миллионах компьютеров по всему миру, тот, кто находил новый вид, давал ему имя.

– Они больше не кронкауэры. Я зарегистрировал их как мансури.

* * *

В понедельник, вторник и среду стреляли, реализуя какой-то план, – так всегда бывало. («Пап пап кто они на этот раз? Индусы?» Но отцовских взглядов, объятий и внимания хватало только на маму, преисполненную благодарности и хвалы за то, что отец был дома, в безопасности.) В военном городке объявили оранжевый уровень тревоги, но даже так охрана оказалась не готова к яростным нападениям. Террористы подорвали одновременно двенадцать точек, принадлежавших людям с Запада, в Старом и Нью-Варанаси. Последним, двенадцатым устройством стал автомобиль, на полной скорости пересекший Зеленую зону, – автоматический огонь оказался ему нипочем, водитель был, скорее всего, мертв или жаждал умереть. Роботы ближней обороны выскочили из своих бункеров, обнажив наноалмазные клинки, но подрывники провели добротную разведку и знали все о слабых местах военного городка. Весь искромсанный, с вытекающими маслом и топливом, отказавшим двигателем и раковой опухолью из роботов, пытающихся залить его противоударной пеной, автомобиль протаранил внутренние ворота и взорвался.

На футбольном поле судья услышал сирену общей тревоги, прикинул расстояние до раздевалок и приказал всем лечь на землю в воротах. Кайл едва успел закрыть голову руками – день первый, урок первый, – когда взрывом его подняло с земли, выбив весь воздух из легких. На миг ему показалось, будто он оглох, затем сквозь онемение пробились звуки сирен и разведдронов, и наконец он понял, что сидит на траве, рядом с Салимом в центре огромного водоворота звуков. Это было куда хуже, чем взорвавшийся кот. Столб дыма тянулся на юг. Мимо проносились «хаммеры», пешие охранники сновали между машин, стараясь не попасть под колеса. В футбольной сетке было полно взрывной пены, обрывков проводов и фрагментов разбитых пластиковых корпусов от роботов, были там и предупредительные знаки на трех языках, гласящие, что это закрытая территория и охрана имеет право вести огонь на поражение. Из левого верхнего угла торчал осколок наноалмазного клинка для поражения живой силы. Судья поднялся, снял футболку и обернул ею осколок, воткнувшийся в перекладину.

– Ты только посмотри на это, – сказал Кайл.

Спереди на его свежевыстиранной футболке было длинное зеленое пятно.

* * *

– Мы всегда рады Салиму, – крикнула мама с кухни, где она наскоро делала смузи. – Но пусть обязательно позвонит домой, как только восстановят сеть, и сообщит, что с ним все в порядке. Пообещайте, что так и сделаете.

Конечно, они пообещали и, естественно, этого не сделали. Смузи стояли нетронутыми и грелись на столешнице, пока мама складывала нижнее белье и наволочки, хотя на самом деле следила за новостной лентой. Она беспокоилась. Кайл это видел. Военный городок закрыли до тех пор, пока Коалиция и силы Бхарата не восстановят безопасность в Зеленой зоне: так оно всегда бывало, усвоил Кайл. Закрытие лагеря означало, что его отец оказался заперт снаружи, тем временем ховеркамы канала «СКАЙ-Индия» продолжали демонстрировать столбы черного дыма от горящего пластика, медиков, снующих в толпе потерянных людей, и сгоревшие автомобили бхаратских полицейских. Репортеры заявляли, что есть жертвы, но также говорили, что сеть еще не полностью восстановили, а значит, отец не мог позвонить. И все же, если бы пострадал кто-то из людей с Запада, журналисты сразу бы сообщили, потому что бхаратцы в любом случае не считались. Было просто уму непостижимо, чтобы с отцом Кайла что-то стряслось. В подобных ситуациях ты не поднимал головы и продолжал заниматься своими делами в ожидании звонка, поэтому он не стал волновать маму, а подхватил смузи с кухни и отправился к Салиму в его мир.

На экране из смарт-шелка нельзя было испытать полносенсорное падение с орбиты или ощущение того, что ты, как Бог, ходишь по воде, но дома пользоваться бадди-лид было глупо, пусть даже мама сейчас была рассеянна и отвлечена складыванием белья. Кайл не хотел волновать ее еще больше. В Альтерре создавалось впечатление, что за три дня здесь пролетело три миллиона лет: повсюду, куда ни поверни камеру, спокойно нес свои воды океан, которому конца и края было не видно, но вот мансури эволюционировали. Высоко над голубыми водами Атлантики вели бой флотилии их воздушных кораблей.

– Вау, – выдали Кайл Рубин и Салим Мансури одновременно.

По прошествии трех суток медузообразные шары превратились в громоздкие парящие газовые мешки, дирижаблеподобные существа, прозрачные воздушные корабли размером с военно-транспортные «боинги», что доставляли продукты и рабочих в безопасную зону аэропорта Варанаси. Их ребристые тела напоминали презерватив, который Кайлу однажды показали на заднем дворе школы, за стойками для велосипедов. Свет струился по их телам, создавая радуги по мере того, как аэромедузы маневрировали. Их движения нельзя было спутать ни с чем: они действительно вели бой. Шла яростная война. Скопления длинных щупалец тянулись под небесными медузами – часть доставала до воды, сохраняя последнюю связь с их старым миром, некоторые заканчивались пурпурными жалами, вдоль других шли продольные острые хребты, у каких-то имелись колючки, и ими воздушные корабли пользовались как оружием. Аэромедузы поднимали и опускали паруса-складки, чтобы лавировать и маневрировать для атаки. Кайл разглядел, как один цеппеледуз с телом, покрытым черными рубцами от жал, теряет газ с носа и кормы, а затем падает, выбывая из битвы. Он наблюдал за тем, как мелькают, нанося и парируя удары, щупальца, а атакующий цеппеледуз наносит своему противнику рану размером с военный «хаммер» саблевидным крюком. Из смертельно раненного цеппеледуза вырвалась блестящая пыль, он сдулся, сложился пополам посередине и рухнул в море. Там он разорвался, как брошенный водяной шарик. Вода тут же вскипела от алмквистов – быстрых, словно копье, падальщиков, у которых из атрибутов были только скорость и челюсти.

– Круто, – синхронно произнесли мальчишки.

– Ты же обещал позвонить своим, как только восстановят сеть. – Позади них возникла мама. – И, Кайл, ты знаешь, что папа не любит, когда ты играешь в эту игру.

Но она не злилась. Не могла злиться. С отцом все было в порядке. Отец позвонил, отец скоро будет дома. Кайл прочел все это в едва заметной дрожи в ее голосе, в том, как она вклинилась между ними, чтобы посмотреть на экран, в запахе духов, которые она только что нанесла. Такие вещи просто знаешь.

* * *

Пронесло: они чудом остались в живых. Отец Кайла позвонил ему, чтобы показать новостную ленту и отметить место, где была его машина, когда террористы врезались в «хаммеры» эскорта.

– От них никак не защититься. – Отцовский голос звучал поверх дерганых динамичных кадров, склеенных встык. На них из желтого пламени клубами валил черный дым, а люди стояли, кричали и не знали, что делать: происходящее было снято наладонником какого-то прохожего. – Они использовали разведдрон – я заметил, как что-то пронеслось за окном, прежде чем ударило. Их целью были солдаты, не мы.

– Здесь у нас тоже поработал смертник, – сказал Кайл.

– Ответственность за все произошедшее взяла на себя некая группа карсеваков²⁸, о которой раньше никто не слышал. Они использовали весь свой арсенал за один заход.

– А разве они не достигают состояния мокши²⁹ сразу, как взорвут себя в Варанаси?

– Они в это верят, сын. В то, что твоя душа освобождается из колеса реинкарнаций. Но у меня такое чувство, будто это был их последний удар. Ситуация выправляется. Рана перенимают контроль. Люди замечают, что мы меняем жизнь к лучшему. Мы и правда вышли из тупика.

Кайл любил, когда отец говорил о военных делах, хотя на самом деле он был инженером-конструктором.

– Так что, Салим добрался домой живым и невредимым?

Кайл кивнул.

– Хорошо.

Кайл услышал, как отец вздохнул, – так вздыхают мужчины, вынужденные говорить о том, о чем не хотят.

– Салим – хороший пацан, добрый друг.

Очередной вздох. Кайл ждал, пока он перерастет в «но».

– Кайл, ты же знаешь, та игра. Ну…

Значит, не «но», а «ну».

– Ну, она, конечно, действительно обучающая, и в нее с удовольствием играет много людей. Они много из этого берут, но игра не совсем правильная. То есть она не точная. Она подается как симулятор эволюции, и ничего больше. Но если хорошенько задуматься, она следует правилам, которые кто-то составил. Кто-то написал код, поэтому все в ней происходящее – просто эволюция в рамках более глобального проекта, разработанного намеренно. Только тебе об этом не говорят, Кайл, и это нечестно: игра притворяется тем, чем не является. И поэтому она мне не нравится – потому что она скрывает правду. Знаю, что бы я ни говорил, то, чем вы занимаетесь с Салимом, – это ваши дела, но я правда думаю, что в доме тебе в нее играть не стоит. Здорово иметь доброго друга – помнится, когда Келис была твоего возраста и мы жили в Заливе, у нее была действительно славная подружка, девочка из Канады, но мне кажется, хорошо бы тебе завести друзей своего круга. Ладно? А теперь предлагаю посмотреть рестлинг по кабельному.

* * *

Рефери вышел из игры после первых тридцати секунд, когда ему врезали головой по яйцам, поэтому секьюрити с поднятыми головами и опущенными стволами прибежали, только когда уровень децибел превысил типичный рокот машин в Варанаси. Женщина-охранник в полном камуфляжном обмундировании с умным визором обхватила Кайла руками и вытащила его из боя без правил, в который превратился матч среди команд младше одиннадцати.

– Я вас засужу – засужу так, что кишки продать придется. Ваши дети будут жить в картонной коробке, да пустите же меня, – кричал Кайл.

Охранница тянула его прочь.

Драка вышла полномасштабная: участвовали все – мальчики, девочки, болельщики, чирлидеры. Внизу этой кучи-малы были бомбардир Салим и Оззи Райан. Секьюрити разняла их и отправила разведдроны, которые слетались на всякое необычной действо, обратно в дежурные гнезда. Прибыли парамедики. Была кровь, синяки, ссадины, порванная одежда и фонари под глазами. Было много слез, но никаких контузий, сотрясений и переломов не обнаружилось.

А затем настал черед допросов с пристрастием.

Тренер Джо: «О'кей, так не хотите сказать, что все это значило?»

Оззи Райан: «Он первый начал».

Бомбардир Салим: «Лжец! Ты был первый».

Тренер Джо: «Мне плевать, кто начал, – я хочу знать, что все это значило».

Оззи Райан: «Он – врун. И весь его народ – сплошные вруны, да в них ни словечка правды».

Бомбардир Салим: «Ага! Ага! Сам такой – врешь как дышишь».

Оззи Райан: «Видите? Им нельзя доверять: он для них шпионит – вот вам правда; пока его тут не было, террористы сюда не проникали, а с тех пор, как он тут оказался, каждый день что-нибудь да стрясется. Он шпион: он им рассказывает, какими путями можно к нам пробраться, чтобы замочить, потому что считает, будто мы все животные и все равно попадем в ад».

Тренер Джо: «Господи Иисусе, Кайл, что случилось?»

Кайл Рубин: «Не знаю, я ничего не видел, только услышал шум, типа как… и когда я взглянул, они катались по земле и рвали друг дружку на части».

Бомбардир Салим: «Было совсем не так… Поверить не могу, Кайл, что слышу от тебя такое. Ты присутствовал при всем – ты слышал, что он сказал».

Кайл Рубин: «Я слышал, только как вы кричали, а отдельных слов не разобрал…»

Допрос с пристрастием. Часть вторая.

Отец Кайла: «Мне позвонил тренер Джо, но я не собираюсь устраивать тебе разнос – думаю, тебя уже хорошенько отчитали. Я разочарован, однако кричать на тебя не стану. Скажи только одно: Райан назвал Салима нехорошим словом?»

Кайл Рубин: (бормочет).

Отец Кайла: «Сын, Райан использовал расистский термин в отношении Салима?»

Кайл Рубин: (шаркает ногой).

Отец Кайла: «Я думал, Салим твой друг. Твой лучший друг. Если бы кто-то обидел моего лучшего друга, кем бы или чем бы он ни был, я бы за него, пожалуй, заступился».

Кайл Рубин: «Оззи сказал, что Салим тухлый ниггер, от которого разит карри, а вместо мозгов у него понос. Он сказал, что они все шпионы, а Салим просто стоял и ничего не делал, поэтому я пошел и врезал ему, ну то есть Райану, а он бросился на Салима, не на меня, а затем навалились все. Райан и Салим оказались внизу, и все они кричали мне, что я любитель ниггеров и карриедов, и они пытались меня достать, а потом пришла охрана».

В конце концов все закончилось тем, что футбол отменили на месяц и было решено, что, когда его возобновят, Салим играть уже не будет – никогда. В военном городке для бхаратцев стало небезопасно.

* * *

Деваться было некуда: он стоял на островке безопасности – изгнанник среди нескончаемого потока транспорта, на кружке бетона, где его высадил водитель фатфата, заметив, что Кайл перебирает кэпсы.

– Эй ты там, проваливай, жулик, чертов го́ра³⁰.

– Что, здесь? Но…

Двадцать сантиметров спереди и двадцать сзади, с одной стороны высокий мужчина в белой рубашке и черных брюках, с другой – толстуха в пурпурном сари, пахнущая мертвыми розами. Маленький желто-черный пластиковый пузырь фатфата был похож и звучал как шершень по мере того, как он удалялся, стуча колесами, среди прочего транспорта.

– Вы не можете так со мной поступать: мой отец строит вашу страну!

Мужчина и женщина обратили на него свои взгляды. На него глазели со всех сторон, каждый миг с тех пор, как он выскользнул с заднего сиденья «Тойоты Хайлюкс» на стоянке фатфатов. Они тогда жаждали его денег: «Эй, сэр, сахиб³¹, хороший чистый кеб, быстрый-быстрый, никаких кругалей, очень надежный, самый надежный фатфат в Варанаси». Откуда ему было знать, что дешевые картонные кэпсы служили деньгами только в военном городке? И вот теперь он стоит на островке безопасности, ни туда ни сюда, никак не пробиться сквозь постоянное движение грузовиков, автобусов, кремовых «Судзуки Марути», мопедов, фатфатов, велорикш и коров; всё это ревело, звенело, гудело, кричало, пытаясь проложить себе путь и при этом не столкнуться со всем остальным. Люди шли сквозь это безобразие, просто ступали на проезжую часть в надежде, что транспорт объедет их, – вот двинулся мужчина в белой рубашке, следом женщина в пурпурном сари. «Ну же, мальчик, пойдем со мной». Он не мог, он не смел. Она ушла, а вокруг него уже толпились новые люди, пихали его, толкали толкали толкали ближе к поребрику, прямо в убийственное движение…

Затем фатфат пробился через это безумие, гудя клаксоном, виляя, изящно прокладывая путь сквозь хаос к островку безопасности. Пластиковые двери распахнулись, и там – там сидел Салим.

– Давай-давай.

Кайл запрыгнул внутрь, дверь опустилась, и водитель, нажав на клаксон, направил фатфат в колесный водоворот Варанаси.

– Хорошо, что я тебя искал, – сказал Салим, постучав по лайтхёку, свернувшемуся у него за ухом. – С помощью этой штуки можно найти кого угодно. Что случилось?

Кайл показал ему кепсы из военного городка. У Салима округлились глаза.

– Ты серьезно раньше никогда не выходил наружу, да?

Выбраться из городка оказалось проще простого. Всем было известно, что искали только тех, кто пытался прокрасться внутрь, а не тех, кто желал выйти. Кайлу оставалось только незаметно проскользнуть в кузов пикапа, пока водитель покупал моккачино с собой «У Тиннемана». Он даже выглянул из-под брезента, когда за ними закрывались внутренние ворота, потому что ему хотелось увидеть, какой ущерб нанесла воротам бомба. Роботы уже унесли осколки камней и металлические спагетти, но там, где бетонные блоки были покоцаны, он все равно разглядел армированные стальные прутья, а еще выжженные черные пятна на внутренней стене. Было так интересно, и Кайл так сильно пялился на стену, что, только увидев грузовики, автобусы, кремового цвета «Судзуки Марути», мопеды, фатфаты, велорикши и коров, окруживших пикап, он вдруг осознал, что находится не в военном городке, а за его пределами, на незнакомой улице. Он услышал, как вокруг него ревет город.

– Так куда ты теперь хочешь отправиться? – спросил Салим.

Его лицо светилось энтузиазмом: он жаждал показать Кайлу свой чудесный чудесный город. Таким Салима Кайл еще не видел – Салим за пределами лагеря, Салим в своем городе, Салим среди своих людей. Мансури казался Кайлу чужим. И он не был уверен, что такой Салим ему нравится.

– Можно посмотреть святого оленя Сабхи Нового Бхарата в Сарнате³² поле для крикета доктора Сампунанананда, буддистскую ступу Форт Рамнагар ХрамВишнаватх³³ Джантар-Мантар³⁴…

Слишком слишком слишком много – у Кайла голова шла кругом от количества людей: еще кое-что, чего он не видел, не замечал со своей смотровой площадки на крыше, под всеми этими вертолетами, кранами и военными разведдронами, – люди.

– Река, – выдохнул он. – Река и большие ступени.

– А, гхаты³⁵. Самая лучшая достопримечательность в городе. Они прикольные.

Салим обратился к водителю на языке, которого Кайл от него прежде не слышал. На голос Салима это совсем не походило. Водитель помотал головой – сперва казалось, что он говорит «нет», пока не выяснилось обратное, – затем он круто развернул фатфат на большом кольце вокруг статуи Ганеши и помчал прочь от стеклянных башен Ранапуры в Старый город. Цветы. У ног слоноголового бога лежали гирлянды желтых цветов и странные связки чили и лаймов, дымили палочки благовоний, а еще там сидел мужчина с грязными толстыми дредами пепельного цвета, губы у него были скреплены рыболовными крючками.

«Ты только посмотри на того мужика…» – хотел прокричать Кайл, но этот чудо-ужас уже остался позади, а перед ними, по обе стороны, разворачивались новые диковины. Тем временем фатфат, бибикая, несся вниз по улицам, становившимся все у́же, темнее и оживленнее. «Слон, вон там слон, а это робот. А те люди, что они несут, это что – тело у них на носилках. ТЕЛО? Ничё се…»

Кайл повернулся к Салиму. Он уже не боялся. Его больше не пихала толпа тел навстречу ужасу и опасности. Вокруг были просто люди – повсюду лишь люди, пытающиеся понять, как им жить. «И почему мне не давали все это увидеть?»

Фатфат спружинил и остановился.

– Все выходим, давай-давай.

Их транспорт втиснулся между группкой велорикш и японским грузовичком. Ни одно колесное средство тут не проехало бы, зато люди давили со всех сторон. Мимо проплыл очередной труп – его несли на высоко поднятых над головами носилках. Кайл инстинктивно пригнулся, когда на крышу фатфата легла тень, затем дверца распахнулась, и он вылез прямо на корову. Кайл собирался ударить глупую тушу, но Салим перехватил его руку и закричал:

– Не трогай корову – она особенная, ну типа священная.

Разговаривать здесь можно было лишь криком. А не потеряться, только если вцепиться друг в друга. Салим потащил Кайла за запястье к будочке в ряду рыночных ларьков с пластиковыми навесами, там еще гудели холодильные шкафы. Салим купил две «Лимки», продемонстрировав продавцу кэпсы из лагеря, которые тот принял как новую валюту. И снова Кайлу на руку легла ладонь, останавливая его.

– Пьем здесь: тут есть контейнер для сбора тары.

Они прислонились спинами к жестяному прилавку и смотрели, как мимо плывет город, попивали «Лимки» прямо из бутылок (если бы мама это увидела, она принялась бы кричать о бактериях вирусах инфекциях) и чувствовали себя как два самых настоящих джентльмена. На миг, когда уличный шум вдруг притих, Кайл услышал, как звонит его наладонник. Он вытащил его из кармана брюк, смутившись оттого, что у всех вокруг были куда более яркие, умные, компактные модели, чем у него, и увидел, что звонит мама, как будто она знала, какой грязный поступок Кайл совершил. Он таращился на номер, на улыбающуюся анимированную иконку, звенела мелодия. Затем он нащупал кнопку выключения, и анимация со звуками отправились в небытие.

– Ну же. – Он резко поставил пустую бутылку на прилавок. – Пойдем, что ли, взглянем на реку.

Двадцать шагов, и он уже был на месте, а Ганг разливался перед ним – такой огромный и яркий. Узкая аллейка и толпа людей вынесли его к болезненному свету – свету загрязненного желтого неба, свету с ярусов мраморных ступеней, что спускались к реке, и свету самой реки, куда более широкой и ослепительной, чем он когда-либо себе представлял, белой, словно в русле текло молоко, а не вода. Затем были люди: весь мир не мог вместить такое количество людей – разодетые в цветные одежды и обувь, они толпами спускались к реке, грудились под наклоненными плетеными зонтами, чтобы поговорить, заключить сделку и помолиться; люди стояли по пояс в самой воде, зачерпывали ее, и она сверкала, вытекая сквозь пальцы, а они молились и мылись – мыли себя, детей, стирали одежду, смывали грехи. А еще плыли лодки: большие суда на подводных крыльях прокладывали себе путь в доки среди снующих весельных лодочек; пилигримы направлялись в Рамнагар, а их рулевые стояли на корме и отталкивались веслом; были тут туристические лодки с навесами, дети гребли на надутых тракторных шинах в поисках всякого речного мусора, а еще покачивались блюдца из манговых листьев с масляными свечками – их спускали на воду люди. Ганг раскрывался перед Кайлом сцена за сценой: следом он подметил здания – гостевые домики, отели и хавели³⁶, примыкающие к лестницам, нелепые розовые водяные башни, многокупольные мечети и золотые шпили храмов, а еще маленькие храмики, кренящиеся в ил, пассажи, пирсы и галереи, а там, за рекой, за желтым песком и черными рваными палатками святых, возносились трубы и цистерны химических и нефтеперерабатывающих заводов, над которыми реяли зелено-бело-оранжевые знамена Бхарата с изображением колеса.

– Ого, – сказал Кайл. – Ничё се. – И потом добавил: – Круто.

Салим был уже на полдороги вниз по ступенькам.

– Шевелись!

– А ничего за это не будет? Мне можно?

– Всем можно. Давай уже, возьмем лодку.

Лодку. Люди в мире Кайла так не поступали, но вот уже мальчишки усаживались на сиденья, пока кормчий отталкивался от берега. Лодкой правил мальчик немногим старше самого Кайла, с такими зубами, что в военный городок его ни за что бы не пустили, и при всем этом Кайл ему завидовал, ведь у него были лодка, и река, и все эти люди вокруг, и жизнь без законов, нужд и обязательств. Он вез их между плавающих масляных свечей, которые назывались «дия», как объяснил Салим, мимо гхатов, где стояли тощие оголодавшие садху³⁷ с голыми задами, мимо гхатов, где люди хлестали одеждами по каменными платформам для стирки, и гхатов, на которые высаживались пилигримы, сталкивающие друг друга в воду, так им не терпелось поскорее прикоснуться к святой земле Варанаси, гхатов с буйволами – «где где они?» – вопрошал Кайл, а Салим указывал на ноздри и черные-пречерные изогнутые рога, едва торчащие из воды. Кайл водил рукой по воде, а когда опустил ее, на ней осели золотые лепестки цветов. Он разлегся на сиденье и наблюдал за тем, как мимо проплывают мраморные ступени, а за ними осыпающиеся, изъеденные плесенью фасады домов, а еще дальше верхушки самых высоких башен Нью-Варанаси, и потом еще желтые облака. Тогда он понял, что, даже когда совсем состарится и ему будет сорок, а может больше, он всегда будет помнить этот день и этот разноцветный свет и плеск воды о борт лодки.

– Ты должен это увидеть, – прокричал Салим.

Лодка теперь направлялась к берегу, лавируя между туристическими корабликами, плавучими сувенирными ларьками и дрейфующими цветочными гирляндами. На ступеньках горели костры, их мрамор пятнал черный пепел, разносимый ногами, а у самого края на волнах покачивались полуобгорелые поленья. Еще среди углей виднелись обожженные кости. По бедра в воде стояли мужчины, погружая в нее и водя из стороны в сторону широкими плетеными корзинами.

– Это домы, они заправляют всем на гхатах кремации. По сути, они неприкасаемые³⁸, но, несмотря на это, очень богатые и могущественные, потому что никто, кроме них, не имеет права проводить похороны, – поясняет Салим. – Они ищут среди пепла золото.

Гхаты кремации. Место смерти. Эти костры и кучи дерева и пепла – это все мертвецы, подумал Кайл. Вода под их лодкой полна мертвецов. Носильщики спихнули носилки в воду, мужчина с красной веревкой на плечах принялся поливать водой белый саван. Он делал это очень тщательно и методично, как следует омывая труп. Управляющий лодкой мальчишка опустил весла, чтобы лодка не двигалась. Носильщики вытащили тело и положили его поверх большой кипы поленьев. Затем невероятно тощий мужчина в белых одеяниях с недавно обритой головой (из-за чего кожа на черепе казалась бледной и нездоровой) навалил еще деревяшек сверху.

– Он старший сын, – объяснял Салим. – Это его обязанность. Они богатые люди. Хороший погребальный костер стоит дорого. Большинство используют электрические печи. Нас, конечно же, хоронят так же, как и вас.

Все произошло быстро и совсем без церемоний. Мужчина в белом полил маслом поленья и тело, взял зажженную деревяшку и почти небрежно ткнул ею в конструкцию. На речном ветру пламя затрепетало и почти погасло, поднялся дымок, а затем из него потянулись язычки. Кайл смотрел, как занимается огонь. Люди отошли назад, не особо обеспокоенные происходившим, даже когда груда горящих поленьев развалилась, а голова и плечи трупа выкатились из пламени.

«Вон там горит человек», – думал Кайл. Ему приходилось напоминать себе об этом. Трудно было поверить в происходящее – все вокруг никак не вязалось с его миром, его жизнью. Это захватывало – все равно что документалки о дикой природе на спутниковом телевидении. Он стоял достаточно близко, чтобы унюхать вонь горящей плоти, но запах был слишком странный и чуждый. Он не касался Кайла. Кайл не мог поверить. «А ведь Салим тоже впервые видит подобное», – решил он. И все же это было супер супер круто.

Внезапно раздался треск – хлопок прозвучал чуть громче, чем выстрелы, которые Кайл слышал на улицах ежедневно.

– Это лопнул череп того чувака, – сказал Салим. – Теперь его дух свободен.

В этот момент шум, который гудел где-то на задворках сознания Кайла, стал очень реальным. Двигатели самолетов, сообразил он. Поворотные турбореактивные. Такие громкие, куда громче, чем раньше, даже чем когда он смотрел, как они поднимаются в небо с аэродрома в военном городке. Участники похоронной процессии глазели, домы тоже отвлеклись от промывания пепла и подняли взгляды. Мальчишка, управляющий лодкой, перестал грести и смотрел круглыми глазами. Кайл обернулся и увидел нечто одновременно чудесное, ужасное и странное: джет с маркировкой Коалиции летел над рекой по направлению к нему, да, к нему, – очень низко и медленно, словно ступал на цыпочках по водной глади. На мгновение Кайл вспомнил, как сам ходил по бурлящим водам океанов Альтерры. Речной транспорт убирался с пути самолета, чьи повернутые вниз двигатели рисовали белые полосы на зеленой поверхности. Их гребущий схватился за весла, желая удрать, но со стороны гхатов донесся рев второй машины. Кайл посмотрел назад и увидел, как по ступеням, распихивая народ и разбрасывая по сторонам пепел и поленья, спускается десант Коалиции в полном боевом облачении, с опущенными визорами. Провожающие покойника и домы принялись возмущаться – взметнулись кулаки, солдаты в ответ прицелились. Мальчишка-лодочник в ужасе вертел головой, а рокот реактивных двигателей становился все громче и громче. И вот уже Кайлу казалось, что этот шум – часть его самого, а когда он обернулся, то увидел, что гигантская машина, наполовину закамуфлированная под город, а наполовину под реку, разворачивается, выпускает шасси и садится на воду. Одинокое весло проплыло вниз по течению. Неглубокая вода едва закрывала колесо. Опустился задний трап. Шлемы. Пушки. Среди всего этого Кайл различил знакомое лицо – отец. Он выкрикивал что-то нечленораздельное под рокочущий аккомпанемент двигателей. Солдаты на берегу тоже кричали. Кричали люди. Вокруг стоял один сплошной крик-крик-рев. Папа Кайла подзывал его – ко мне ко мне. Дрожа от страха, мальчишка-лодочник поднялся, опустил в воду оставшееся весло и, используя его наподобие шеста, принялся толкать лодку к трапу. Кайла схватили руки в перчатках и вытащили из раскачивающейся лодки на трап. Все кричали и кричали. Теперь уже солдаты на берегу показывали Салиму и мальчишке «сюда-сюда, эта штука сейчас взлетит, уходите оттуда».

Отец пристегнул Кайла, а рокот двигателя снова набрал силу. Кайл почувствовал, как мир перевернулся, а затем река стала удаляться. Джет заложил вираж. Кайл выглянул из окна. Солдаты подтягивали к берегу лодку, Салим стоял на корме и смотрел на самолет, подняв руку в прощальном жесте.

* * *

Допрос с пристрастием. Часть третья.

Отец провел воспитательную беседу на тему: «Ты хоть соображаешь, в какой был опасности, сколько доставил хлопот, сколько это стоило».

– Мы объявили полномасштабную тревогу. Полномасштабную, понимаешь?! Мы думали, тебя похитили. Все так решили, все за тебя молились. Естественно, ты им всем напишешь. Извинишься как полагается, в письмах, никакой электронной почты. Зачем ты вообще выключил свой наладонник?! Один звонок, всего один звонок, и не было бы никаких проблем – мы бы не возражали. К счастью, мы можем отследить устройство даже в выключенном состоянии. У Салима тоже большие неприятности. Теперь это главное происшествие, понимаешь? Вы попали во все газеты, не только те, что в военном городке. И на телевидении засветились – вас показывали в новостях «СКАЙ-Индия». Вы нас всех поставили в неловкое положение, выставили большими-большими дураками. Как если бы мы пошли колоть орехи кувалдой. Отцу Салима пришлось уйти в отставку. Да, ему настолько стыдно.

Но Кайл знал, что в душе его папа пылает радостью и облегчением, потому что сын вернулся.

Другое дело мама. Мама была экзекутором.

– Совершенно ясно, что доверять мы тебе не можем. Ну конечно же, ты под домашним арестом. Я-то думала, ты понимаешь, какая тут ситуация, знаешь, что здесь не так, как в других местах, что мы подвергаем себя опасности, когда не можем положиться друг на друга. В общем, пока мы не уедем, я не могу тебе доверять. А что касается твоего отца, то ему придется уволиться. Мы все бросим и вернемся домой, и, бог тому свидетель, теперь твоему папе уже никогда не дадут такой хорошей должности. А насчет того мальчишки, Салима, можешь забыть, да, забудь о нем. Ты его больше не увидишь.

Той ночью Кайл выплакал все глаза: он ревел до тех пор, пока его не начало колотить, до рыданий, в которых не осталось ничего, кроме ощущения конца света. Гораздо позже он услышал, как открывается дверь.

– Кайл? – раздался мамин голос. Он замер в постели. – Прости меня. Я очень расстроилась. Я наговорила всякого, чего не должна была. Ты поступил плохо, но мы с отцом все же решили, пусть у тебя будет это.

Что-то легло возле его щеки. Когда дверь закрылась, Кайл включил свет. Мир снова мог вращаться. Все наладится. Он разорвал упаковку из пузырчатого пластика. Внутри, свернувшись, словно манящий палец или буква арабского алфавита, лежал лайтхёк. А наутро первым делом, еще до школы и завтрака (разве что пилигримы были первее него и уже спустились к реке), Кайл поднялся на крышу «Гайз Плейс», прикрепил хёк за ухом, натянул перчатку-наладонник и отправился в полет над солнечными фермами, водонапорными башнями, кранами, строительными вертолетами и облаками, устремляясь ввысь в мир Салима.

Пылевой убийца

В детстве ко мне в комнату прибегала стальная обезьяна. Айя³⁹ укладывала меня спать рано, потому как растущему ребенку нужен сон, много-много сна. Я ненавидела спать. За узорчатой каменной перегородкой джали⁴⁰ на моей веранде мир полнился жизнью, которую не хотелось пропускать. Айя выставляла надзирателей, но стальная обезьяна была одним из моих роботов-охранников, а потому для них оставалась невидимой. Я лежала на боку, укутанная теплом ароматных сумерек, – сперва над оградой балкона показывалась маленькая голова, затем я различала одну руку, потом вторую, а затем уже обезьянку целиком. Целую минуту она сидела на перилах, а потом соскальзывала в ночные тени, заполнявшие мою комнату. Когда глаза привыкали к темноте, я видела, как она наблюдает за мной, поворачивая голову из стороны в сторону. Обезьянка была симпатичной: металлический корпус отполировали до такой степени, что на ощупь он был мягкий, как кожа, – стоило роботу подойти поближе, я просовывала руку между антикомариных сеток и гладила его. Еще на нем выгравировали символ моей семьи, модель и серийный номер. Стальная обезьянка была не столь умной, как ее живые собратья, что цапались и дрались на крышах, но достаточно сообразительной, чтобы карабкаться по выступам, башням и резным стенам Дворца Джодхры и охотиться на роботов-убийц, посланных Азадами. Поутру роботы-обезьяны выстраивались на выступах и крышах с поднятыми солнечными капюшонами, и тогда они напоминали богов и демонов, среди статуй которых рассаживались, отдавая приветствие солнцу.

Свою жизнь никогда не считаешь особенной. Это просто твоя жизнь, твой мир, даже если живешь во дворце раджпутов и от безжалостной семьи соперников тебя защищают механические обезьяны. Даже когда ты оружие.

В этих двух словах мои воспоминания об отце: его лицо, как марварская луна⁴¹, заполняет все мое поле зрения, губы полные и красные, как спелый гранат, он говорит мне: «Падмини, ты – оружие. Орудие нашей мести Азадам». Лицо матери при этом не появляется: я никогда ее не знала. Она жила на закрытой женской половине зенаны⁴². Из женщин я видела только свою айю – сумасшедшую Харпал, которая каждое утро выпивала стакан своей собственной, еще теплой мочи. Все остальные вокруг были мужчинами. Ну и еще был наш управляющий – хидмутгар⁴³ Хир. Не мужчина и не женщина – иной. Ньют. В общем, как я говорила, твоя жизнь всегда кажется тебе нормальной.

Каждую ночь робот-обезьяна приходил наблюдать за мной и вращал головой в одну и в другую сторону. Как-то ночью он выскользнул из комнаты на своих маленьких пластиковых лапках, а я выбралась из кровати, окруженной сетками, и направилась за ним прямо в шелковой пижаме. Робот скакнул на балкон, а оттуда в два прыжка оказался на лозе, что тянулась вокруг моего окна. В свете полной луны его глаза блестели. Обеими руками я схватилась за прочные сплетения лоз толщиной с мое бедро и полезла следом. Зачем я карабкалась за стальной мартышкой? Может, все дело было в том, как лунный свет играл на ее титановом корпусе. Или потому, что все происходило во время великого фестиваля воздушных змеев, когда мы запускаем огромного змея в форме человека с хвостом птицы и распростертыми крыльями вместо рук. Отец соблюдал ритуалы и традиции всех фестивалей, всех пиршеств богов. Вот что отличало нас от и делало лучше Азадов. Тот мужчина с крыльями вместо рук, парящий в небе над двором перед моими покоями, на чьем лице играло солнце, видел дальше и выше, чем я, единственная дочь Джодхра, когда-либо сумела бы. В свете луны я карабкалась по лозе во дворе нашего дворца, словно одно из тех существ, что появлялись в сказках айи о богах и демонах. Стальная обезьяна показывала дорогу, скача с балкона на балкон, пробегая по выступам и барельефам с изображением героев легенд и полногрудых апсар⁴⁴. Я не задумывалась о том, как высоко нахожусь. Я чувствовала себя столь же легкой и лучезарной, как человек-птица. Наконец обезьянка замерла на парапете под светом звезд и поманила меня лапой. Я подтянулась и выбралась на крышу. Мгновенно армия механических обезьян возникла передо мной, как войско Ханумана⁴⁵. Блеснул металл: роботы выставили оружие – трубки для метания игл, обработанных смертельным нейротоксином. Семья всегда отдавала предпочтение ядам. Я подняла руку, и, уловив химию моего тела, они отступили – все, кроме моего проводника. Он скакал и прыгал передо мной. Я ступала босиком по залитому лунным светом миру куполов и башен, каждый шаг приближал меня к янтарному подсвеченному небу над городом за пределами дворца. Для невежд по ту сторону наш дворец выглядел как фасад с окнами, эркерами и джарокха⁴⁶, но все было не так на самом деле. Я вскарабкалась по ступеням, идущим за фасадом, на самую вершину – самый высокий балкон. Из груди вырвался вздох. Передо мной распростерся великий Джайпур – залитый светом фонарей и пульсирующим неоном улей красных, белых и мигающих желтых огней, гудящих вдоль базара Джохан. С деревьев свисали мириады лампочек, словно звезды упали с ночного неба; вывески магазинов сверкали бьющей по глазам иллюминацией; мерцание тиви-экранов потоком стекало по стенам Старого города. И все это отражалось в черных водах, плещущихся во рву, что мой отец выкопал вокруг дворца. И это во время засухи.

С улицы доносился шум: машины, сотни мелодий, тысячи голосов. Меня покачивало на моем высоком пьедестале, но страшно не было. Ноги́ касалось что-то мягкое – моя стальная мартышка прижималась ко мне, цепляясь за теплый розовый камень пластиковыми пальцами. Я рыскала взглядом среди паутины огней в поисках острых углов Джантар-Мантар – обсерватории, которую мои предки выстроили три сотни лет назад. Вот поднимался высокий клин Самраты Янтры – гномона высотой с семиэтажный дом, показывающего время с точностью до двух секунд, а там расположилась залитая светом прожекторов чаша Джай Пракаш Янтра, на белом мраморе которой нанесена небесная карта. Горячий ночной ветер трепал мою пижаму; с переполненного базара долетал запах плавящегося жира и специй, а еще биодизеля и пыли. Робот-обезьяна беспокойно ерзал у моей ноги, издавая странные вопли. Глянув, я увидела изогнутый, словно парус, шрам из света на теле ночи. На западной оконечности Джайпура, в новом промышленном городе, выше всех остальных возносилась стеклянная башня. Небоскреб Азадов, наших врагов, являлся полной противоположностью нашего традиционного дворца в стиле раджпутов и светился изнутри голубым. «Я разрушу эту башню», – подумала я.

Затем раздались голоса. Крики.

– Эй, гляди. Там наверху.

– Где?

– Там. Видишь?

– Что это?

– Человек?

– Не знаю.

– Эй ты там, покажись.

Я наклонилась и аккуратно глянула вниз. Меня ослепило светом, источником которого оказались фонарики в руках двух дворцовых охранников в броне. Они направили на меня свое оружие.

– Все в порядке, все в порядке, не стреляйте, бога ради, это всего-навсего девочка.

– Мэмсахиб! – прокричал солдат. – Мэмсахиб, стойте на месте, не шевелитесь, даже не моргайте, мы идем за вами.

Когда распахнулась дверь и на крышу высыпал отряд солдат, чтобы спустить меня вниз, я все еще глазела на светящийся скимитар азадовской башни.

На следующее утро меня привели в зал для аудиенций – диван – на встречу с отцом. Жару и грязный воздух отсекали специальные поля, модифицирующие климат, – в открытом, обрамленном каменными колоннами зале было прохладно и тихо, ни дуновения ветерка. Отец восседал на троне из подушек, между двумя гигантскими серебряными чашами, которые высотой превосходили два моих роста; они всегда стояли наполненные священными водами Ганга. Отец выпивал стакан этой воды каждое утро на рассвете. Он был очень традиционным раджпутом. За ухом у него виднелась пластиковая загогулина лайтхёка. Для него диван был переполнен народом – его виртуальные помощники-сарисины, спроецированные прямо в зрительные центры черепа, сновали туда-сюда-туда-сюда-туда-сюда, занимаясь делами «Джодхра Уотер».

Моих братьев тоже позвали – они сидели на полу, чувствуя себя неловко, и одергивали рукава и полы непривычных старомодных одеяний, которые натирали тут и там. Встреча была официальной, отсюда и наряды. Позади отца преклонил колени Хир, спрятав руки в рукавах. Я не могла прочесть выражение глаз эно, скрытых за затемненными поляризованными линзами. Хира вообще никогда не удавалось разгадать. Не мужчина и не женщина – эно, чьи мышцы проступали необычными переплетениями под гладкой персиковой кожей. Мне всегда казалось, что эно я не нравлюсь.

Деактивированный робот лежал на спине, скрючив конечности, словно высохший паук. Я часто находила дохлых насекомых по углам комнаты, там, где айя Харпал ленилась убираться.

– Это был очень глупый и неосторожный поступок, – сказал отец. – А если бы джаваны⁴⁷ тебя не нашли?

Я стиснула зубы, раздула ноздри и принялась раскачиваться на подушках.

– Я просто хотела увидеть город. В конце концов, это мое право. Ради этого ты меня обучаешь – ради того мира, что раскинулся там, снаружи, а потому я имею право на него взглянуть.

– Вот когда повзрослеешь. Когда станешь наконец… женщиной, тогда и взглянешь. Мир не безопасен – ни для тебя, ни для всех нас.

– Я не увидела ничего опасного.

– А тебе и не нужно. Достаточно того, что опасность заприметит тебя. Подосланные Азадами убийцы…

– Но ведь я оружие. Ты всегда мне об этом твердил. Как Азады могут мне навредить, когда я их смерть? Как я могу быть оружием, если мне не позволено видеть то, против чего я должна выступить?

Правда, однако, заключалась в том, что я понятия не имела, о чем говорил отец и каким образом мне предстояло обрушить башню из голубого стекла на розовые улицы Джайпура.

– Хватит. Этот робот неисправен.

Отец сделал жест пальцем, и стальная обезьянка вскочила на лапы, высвобожденная из оков оцепенения. Сбитая с толку, она вертела головой по сторонам в столь знакомой мне манере. Тут же стены замерцали отраженным от металла светом – это скопище роботов устремилось вниз по резному камню и через двор, выложенный розовым мрамором. Стальная обезьянка издала странный механический крик и попыталась удрать, но цепкие пластиковые лапы схватили ее, стянули вниз, перевернули на спину и контур за контуром, чип за чипом, проводок за проводком порвали на части. Когда роботы с ней покончили, от моей обезьянки не осталось ни одной достаточно большой детали, чтобы я могла ее разглядеть. Грудь, горло и виски сдавило от неудержимого желания разрыдаться, но я ему не поддалась – ни за что я не стала бы плакать перед этими мужчинами. Я взглянула на Хира. Темные линзы, как всегда, ничего не выдавали. Но по тому, как солнце блестело в этих жучиных глазах, я знала, что эно смотрит на меня.

С того дня моя жизнь переменилась. Отец понимал, что связь между нами рассыпалась на отдельные бусины точно так же, как роботы разобрали на винтики мою стальную обезьяну. Но коль скоро я уже выглянула за стены своей жизни, мне разрешили выходить из дворца и бывать в мире. В компании Хира и охраны я отправлялась на базары и в торговые центры на бронированном автомобиле. Летала к родственникам в Джайсалмер и Дели на джете с вертикальным взлетом. Посещала фестивали, мелу⁴⁸ и пуджи⁴⁹ в храме Говинды⁵⁰. Учили меня по-прежнему во дворце – преподаватели и сарисины. Но у меня появились новые друзья – тщательно проверенные и выхоленные дочери всех высокостоящих, принадлежащих к высшим кастам руководителей компаний. Они одевались и обувались по последней моде, носили макияж и украшения, что были в тренде, то же самое касалось гаджетов. Эти девушки одевали и красили меня, вплетали медные и янтарные бусины в мои волосы; они возили меня по магазинам и звали на вечеринки у бассейна – в самый разгар засухи! – а еще провести время в прохладных летних домиках в горах. Но они всегда чувствовали себя неудобно в статусе моих подруг: они никогда не были свободны, никогда не были по-настоящему друзьями. Они меня боялись. Но никто не отменял шопинг и путешествия, мелодии из сериала «Звезда Азии»⁵¹ и светские сплетни, а потому я позабыла свою стальную обезьянку, которую я притворно считала своим другом, и то, как ее собратья разнесли ее по винтикам.

Но другие не забыли.

Они помнили ночь после моего четырнадцатого дня рождения. В диване священник из храма Говинды провел пуджу⁵². Четырнадцать – особый возраст: тогда я стала женщиной. Меня благословили огнем и пеплом, светом и водой и дали сари – наряд настоящей женщины. Друзья обернули меня в него и украсили руки замысловатыми узорами мехенди, нанесенными темной хной. На месте третьего глаза красным они нарисовали мне бинди⁵³ касты кшатриев, после чего провели по кругу среди аплодирующих руководителей компаний туда, где должна была пройти грандиозная вечеринка. Были подарки и поцелуи, по всему периметру двора расставили еду. А еще пришли репортеры и открыли настоящее французское шампанское, которое мне разрешили пить, ведь теперь я была настоящей женщиной. Отец организовал музыкальное шоу со звездой MTV Анилой – самой что ни на есть реальной, а не искусственным интеллектом, – и я во всем своем новом убранстве и блеске женщины скакала и кричала наряду с подружками-подростками. Под конец ночи, когда прислуга унесла пустые серебряные блюда, а роуди⁵⁴ Анилы принялись паковать оборудование, отцовские джаваны вынесли огромного воздушного змея Джодхров и запустили этого сияющего крылатого мужчину-птицу цвета огня в ночное небо над Джайпуром, к размытым звездам. Я же отправилась в свои новые покои, в женскую половину, зенану, а мерзкая старуха Харпал заперла резные двери в мою детскую.

Именно это меня и спасло, когда ударили Азады.

Я проснулась за мгновение до того, как Хир ворвался в мою комнату, но в ту секунду я не сразу сообразила, где и почему нахожусь, – незнакомая кровать, странная комната, чужой дом и тело, которое я еще не успела познать.

Хир. Здесь. Только эно совсем не походило на привычного Хира. В уличной одежде. Мужской одежде. В руке эно сжимало пистолет. Большой, двуствольный – одно дуло, чтобы убивать людей, другое – машины.

– Вставайте, мэмсахиб, и следуйте за мной. Вы должны пойти со мной.

– Хир…

– Сейчас же, мэмсахиб.

Губы шевелились, пытаясь подобрать нужные слова, пока я тянулась за одеждой, сумкой, обувью и прочими вещами. Хир швырнул меня через всю комнату, и я болезненно ударилась о сундук в стиле раджпутов.

– Да как ты смеешь… – начала было я и тут словно в замедленной съемке увидела, как поднимается ствол. Вспышка молнией озарила комнату. Раздался визг металла, запахло паленым, и по мраморному полу просвистел дымящийся стальной корпус робота-охранника, напоминающий вращающуюся тушку горящего паука. С поднятыми хвостом и жалом. Не в состоянии понять, явь это или все еще сон, я протянула руку к мертвому роботу. Хир оттащил меня.

– Умереть решила? Робот может быть все еще активен.

Эно грубо вытолкнул меня в коридор и напоследок выпустил последний электромагнитный заряд в комнату. Раздалось протяжное завывание, словно повернули пробку в бутылке, а затем все смолкло. В этой тишине я впервые расслышала выстрелы, крики мужчин, рев двигателей, взлет джетов, женский плач. Рыдания. И со всех сторон, сверху и снизу, щелканье семенящих пластиковых лапок.

– Что происходит? Что стряслось?

Внезапно меня пробил озноб и начало колотить от ужаса.

– На Дом Джодхра напали, – отвечал Хир.

Я вывернулась из мягких объятий.

– Тогда я должна идти, должна сражаться, защитить нас. Я – оружие.

Хир раздраженно покачал головой и ударил меня рукояткой пистолета по виску, да так, что в ушах зазвенело.

– Дуреха, пойми же наконец! Азады здесь – они убивают все вокруг. Твой отец, твои братья – Азады не щадят никого. Они бы и тебя убили, но забыли, что ты теперь в другой комнате.

– Папа? Арвинд и Киран?

Хир тянул меня за собой. У меня кружилась голова, но не столько от удара, сколько от новостей, которые мне сообщил ньют. Я была в шоке. Отец, братья…

– Мама? – спросила я голосом трехлетки.

– Только генетическая.

Мы свернули за угол. И тут одновременно произошли две вещи. Хир заорал: «Ложись!», и, упав на гладкий мрамор, я заметила свору роботов-обезьян, мчавшуюся ко мне по стенам и потолку. Я накрыла голову руками и вскрикивала каждый раз, когда Хир стрелял, выпуская пулю за пулей, пока канистра с газовым топливом не грохнулась на пол.

– Азады хакнули и перепрограммировали роботов. Безбожные механические предатели. Идем же!

Мягкая рука с наманикюренными ногтями схватила и потянула меня. Шум, свет и темнота, тела и больше ничего, до тех самых пор, пока я не оказалась на заднем сиденье быстрого немецкого автомобиля. Хир разместился рядом, баюкая пистолет на коленях, словно младенца. От пушки исходил запах горячего электричества. Дверцы захлопнулись. Щелкнули замки. Взревел мотор.

– Куда?

– В Хиджра-Махал.

Машина набирала скорость, направляясь к воротам, а с наккар хана⁵⁵ сыпалось все больше и больше роботов-обезьян. Я слышала, как хрустят и лопаются раздавленные колесами стальные тельца. Один зацепился за дверцу и попытался пробить стекло когтями – водитель резко повел автомобиль в сторону и сбросил обезьяну о фонарный столб.

– Хир…

Внутри все взрывалось, распадалось, превращалось в набор цветов, сценок, звуков и обрывков ночного города. Отец моя голова братья моя голова мама семья моя голова моя голова моя голова.

– Не бойся, – сказал ньют, взяв мою ладонь в свои. – Все в порядке. Ты в безопасности. Ты теперь с нами.

* * *

Дом Джодхры, переживший столетия, пал, а я стала жить в доме ньютов. Как и все здания в Джайпуре, он был розовым, а еще совершенно не бросался в глаза. Наверное, в своей прошлой жизни, как я теперь ее называла, я сотни раз проезжала мимо жилища ньютов, понятия не имея, какие секреты скрываются за его фасадом с изображениями иволг и резными окнами. А были там прохладные комнаты и коридоры из мрамора, башенки, дворы, цистерны с водой и пруды в садах – видели и знали о них только небеса и птицы. Хотя Хиджра-Махал всегда стоял особняком. В другую эпоху он был дворцом, где жили хиджра⁵⁶ и евнухи. Бесполые, которых все избегали, притом что они являлись неотъемлемой частью всех ритуалов Джайпура, располагались в самом сердце Старого города, хоть и отдельно от всех.

Всего их было шестеро: астролог и провидица Сул, составлявшая натальные карты джанампатри для селебов с самих кинобульваров Мумбаи; пластический хирург Дахин, преображающий лица людей на другой половине земного шара при помощи телеуправляемых машин, имеющих точность до пикометра⁵⁷; ритуальная танцовщица Лил, исполняющая древние танцы натч⁵⁸ и выступающая на традиционных фестивалях; писатель Джанда, которого половина Индии благодаря колонке со сплетнями знала исключительно как Эново Высочество Стерва; Сулейра, чьи вечеринки и мероприятия не сходили с языков высшего сообщества от Шринагара до Мадураи; и Хир, некогда хидмутгар в Доме Джодхра. Шестеро моих охранников завернули меня в тяжелую чадру, словно мусульманку, и отвели в комнату с высоким потолком и множеством маленьких зеркал. Их теплые сухие руки придавили меня к тахте и крепко держали, когда я начала метаться и кричать, наконец осознав весь ужас случившегося, а затем хирург Дахин прижал эффузор к моей руке.

– Успокойся. Поспи.

Проснулась я среди звезд. Я было подумала, что умерла, что меня пронзила во сне ядовитая игла азадовского робота-убийцы, которые сотнями штурмовали окна Джодхра-Махала. Но тут до меня дошло, что это всего лишь осколки зеркал на потолке: отраженный в них свет единственной свечи превращался во множество огоньков. Рядом с моей низкой кроватью на коврике дхурри в позе лотоса сидел Хир.

– Как долго…

– Два дня, дитя.

– Они…

– Все мертвы. Не стану лгать. Все до одного.

Но даже после своего падения Дом Джодхры нанес ответный удар, как кобра, которой палкой переломили спину. Ракеты, что годами держали в секрете, что, подобно летучим мышам, висели под карнизами магазинов и крышами автобусных остановок, расправили крылья, включили моторы и принялись отслеживать феромонные профили азадовских автомобилей. Среди безумного джайпурского потока машин вспыхивали огненными шарами бронированные «лексусы», прокладывающие себе дорогу до аэропорта постоянным бибиканьем. Те, кому повезло доехать до места назначения, даже там оказывались в опасности: боеголовки Джодхра находили свою цель – взлетающий джет, – титановыми когтями цеплялись за воздухозаборник двигателя и выжидали, когда самолет наберет нужную высоту, на которой не выживет никто. После взрыва на гномоны Джантар-Мантара на миг ложились тени, отмечая время мести Джодхры. В трущобах от падающих обломков начинались пожары.

– Они…

– Джахангир и бегум⁵⁹ Азадов погибли во время взрыва джета. Ракеты уничтожили большую часть совета директоров, но им удалось отразить нашу атаку на их штаб-квартиру.

– Кто выжил?

– Младший сын, Салим. Род не прервется.

Я села на низкой постели, пахнущей сандалом. Звезды вокруг моей головы сверкали драгоценными камнями.

– Значит, дело за мной.

– Мэмсахиб…

– Ты разве не помнишь, что он говорил, Хир? Что говорил отец? «Ты – оружие, никогда не забывай об этом». Теперь я знаю, кто моя цель.

– Мэмсахиб… Падмини. – Впервые в жизни эно назвал меня по имени. – Ты все еще в состоянии шока – ты не понимаешь, что говоришь. Поспи. Тебе нужен отдых. Поговорим утром.

Эно приложил палец к своим полным губам, после чего вышел из комнаты. Когда из мраморного коридора перестали доноситься тихие шаги, я подошла к двери. Во мне в единую мелодию сплетались праведность, ярость и жажда мести. Заперто. Тяжело дыша, я лупила по дверям и орала. Но Хиджра-Махал не слушал. Я вышла на балкон, нависавший над переулком. Даже будь я в состоянии разнести затейливую каменную джали, мне пришлось бы прыгать с высоты десяти метров, чтобы оказаться на улице, где гул фатфатов, авторикш и такси сменился ночным потоком телег и велогрузовичков, на которых торговцы пряностями доставляли свои товары. Свет медленно затоплял переулок, прокрадывался в мою спальню: по мере того как он становился ярче, я могла прочесть заголовки утренних газет. «ВОЙНА ЗА ВОДУ: ДЕСЯТКИ ЛЮДЕЙ СТАЛИ ЖЕРТВАМИ ПРОТИВОСТОЯНИЯ РАДЖЕЙ». «УНИЧТОЖЕНИЕ ДЖОДХРА ВЫЗВАЛО ХАОС В ДЖАЙПУРЕ. ПОЛИЦИЯ НЕ В СОСТОЯНИИ ОСТАНОВИТЬ КРОВАВУЮ ВЕНДЕТТУ».

В Раджпутане⁶⁰ вода – это жизнь, вода – это власть. Полиция и судьи были у нас в кармане. У нас и Азадов. В этом мы были схожи. Когда боги дерутся, разве смертным придет в голову их судить?

– Триумфальная поездка, падение из окна в объятия любви, свадьба и траур? Это все? – спросила я.

Астролог Сул медленно кивнула. Я сидела на полу в обсерватории эно. Сквозь прорези в медных курильницах, окружавших меня, поднимался дым благовоний. На первый взгляд обстановка комнаты была настолько бедной, что и садху почувствовал бы себя здесь некомфортно. Но стоило моим глазам привыкнуть к полумраку, необходимому тому, кто является машиной предсказаний, как я увидела, что каждый сантиметр розового мрамора испещрен извилистыми линиями и надписями на хинди, настолько миниатюрными и точными, что можно было подумать, их начертали маленькие божества. Свет проникал в комнату через единственное отверстие в форме звезды, проделанное в сводчатом потолке: звездные покои Сул располагались в самой высокой башне Хиджра-Махала, ближе всего к небесам. Пока эно с помощью наладонника чертила в воздухе расчеты джанампатри, я наблюдала за тем, как яркий луч солнечного света ползет по вырезанной в полу арке, отмеряющей фазы Дома Меены. Сул поймала мой взгляд, но мне было любопытно рассмотреть еще одного ньюта вблизи. Прежде я знала только Хира. Мне и в голову не приходило, что их может быть целых шесть не то что на всю Индию, а в одном только Джайпуре. Сул была толстой, кожа и глаза имели нездоровый желтый оттенок. Эно постоянно вздрагивала и куталась в шали, хотя в расположенной прямо под солнцем башне было невыносимо жарко. Я искала подсказки, пытаясь понять, кем эно была прежде – женщиной или мужчиной. Женщиной, решила я. Хира я всегда считала мужчиной – экс-мужчиной, хотя эно никогда не касался этой темы. Мне было ясно, что она запретная. Те, кто сделали Шаг-В-Сторону, никогда не оглядывались.

– И что? Ни мести, ни справедливости?

– Не веришь мне, взгляни сама.

Мне закрепили лайтхёк за ухом, и извилистые линии тотчас ожили, превратившись в мифических существ, унизанных звездами. Крокодил Макара, бык Вришаба, рыбы-близнецы Меена, двенадцать раши⁶¹. Покорная дочь Канья⁶². А между ними петли и арки двадцати семи накшатр⁶³, разделенных на четыре пады⁶⁴; колеса внутри колес, вращающиеся вокруг моей головы, словно лезвия, и я, сидящая на мраморном полу Сул.

– Для меня во всем этом нет смысла, ты же знаешь, – сказала я, побежденная вращающимися числами. Сул подалась вперед и нежно коснулась моей щеки.

– Триумфальная поездка, падение из окна в объятия любви, свадьба и траур. Окно для вдовы. Доверься мне.

* * *

– Юные девушки поистине прекрасны изнутри. – Мечтательный голос доктора Дахина вещал из-за слепящих хирургических ламп, пока кушетка, на которой я лежала, откидывалась назад. – Ни тебе следов загрязнений, ни противных вредных гормонов. Все свежо, чисто и мило. В большинстве случаев я работаю только с кожей пациентов. Это редкая привилегия – заглянуть глубже.

Полночь. Кабинет пластической хирургии в подвале Хиджра-Махала, весь отделанный хромом и пластиком. Полчаса, что удалось урвать между последними консультациями (леди из высшего общества, прячущие лица и свою личность за вуалями и чадрами) и тем моментом, когда Дахин подключит лайтхёк к зрительным центрам своего мозга и наденет перчатки-манипуляторы, управляющие роботами-хирургами в операционных на другой половине шара. Эти аккуратные и проворные танцующие пальцы доктора Дахина. Такими ловкими пальцами не мог похвастаться ни один мужчина.

– Нашел уже? – спросила я.

Глаза слезились от яркого света. Встроенные в лампы и выносные камеры вглядывались в мое тело, проецируя его часть за частью, орган за органом прямо в голове Дахина. По традиции только хиджра имели право обследовать тела женщин из зенаны, после чего они докладывали докторам.

– И чего ты ждешь? Лазеров в пальцах? Выдвижных стальных когтей? Настольной ядерной бомбы в животе?

– Отец тысячу раз повторял, что я – оружие, что я особенная… Что я уничтожу Дом Азадов.

– Чо чвит⁶⁵, если бы там что-то и было, вот этот приборчик мне бы все показал.

На глаза наворачиваются слезы. Но я делаю вид, что причина тому – яркий свет.

– Может, все-таки там что-то есть? Поменьше размером – то, что ты не увидел. Ну там… жучки. Или какое-то заболевание.

Дахин вздохнул, и я представила, как эно качает головой.

– Я могу провести полную диагностику, но мне потребуется день-другой.

Что-то просеменило возле уха. Повернув голову, я замерла: робот-паук размером с мой большой палец направлялся к горлу. С той ночи прошел уже месяц, но я по-прежнему не доверяла роботам, и мне казалось, что я уже никогда не смогу. Крохотный укол в шею, мимолетная боль, а робот уже направлялся к животу. Острые точные ножки легонько впивались в кожу, и меня передернуло.

– Дахин, можно я спрошу – ты это делал?

– О да, малыш. Это – и больше. Много, много больше. Я работаю лишь с внешностью. Чтобы стать как я – стать одним из нас, – нужно углубиться внутрь, дойти до самих клеток.

Робот теперь топтался у меня на лице. Я с трудом удерживалась от того, чтобы не смахнуть его и не расплющить. Я была особенной. Я была оружием. И с помощью этой машины я узнаю, каким именно образом.

– Очень непросто стереть твой пол. Тебя, малыш, разбирают на части. До последнего кусочка. Все это плавает в баке с жидкостью. А затем они собирают тебя обратно. Но ты уже другой. Никакой.

«Зачем? Для чего так с собой поступать?» – хотелось спросить мне. Но что-то царапнуло в уголке глаза, отвлекая меня: робот взял образец оптического нерва.

– Три дня, малыш, и у нас будут результаты обследования.

Через три дня Дахин действительно принес мне результаты. Я сидела в павильоне павлинов, выходившем на базар. Сквозь джали дул теплый ветер, навевая запах пепла и роз, и переворачивал страницы, исписанные аккуратным почерком. Ни тебе имплантов. Ни суперсил или необычных способностей. Во мне не обнаружилось ни абнормальных нейронных структур, ни специально созданных боевых вирусов. Я была совершенно обычной четырнадцатилетней девчонкой из касты кшатриев.

* * *

Я перепрыгнула через палку. Еще в воздухе замахнулась своим посохом, описав им низкую дугу, и выбила оружие из рук Азада. Его посох со стуком прокатился по деревянному полу в зале. Азад махнул ногой в мою сторону, перекатился, чтобы поднять свой шест, но я приложила его навершием палки прямо в висок, отчего Азад рухнул на пол, как куль с бельем. Перескочив через тело, я занесла посох, чтобы врезать окованным медью наконечником в нервный узел прямо за ухом. Мгновенная смерть.

– И добивание.

Посох замер в миллиметрах от вражеской головы. Я вытащила лайтхёк из-за уха, и Азад растворился в воздухе, как джинн. Сидя на полу тренировочного зала, Лил отложила свой посох и отключила хёк. Из зрительных центров эно пропал образ меня – врага, спарринг-партнера и ученика. Как обычно во время наших тренировок, я гадала, какой аватар эно выбирала для меня. Эно никогда не говорила. Возможно, видела меня такой, какая я есть.

– Любая дуэль – это танец, как любой танец – это дуэль.

Таков был первый урок, что мне преподала Лил, когда согласилась учить меня силамбаму⁶⁶. В течение многих недель я наблюдала за эно с балкона, смотрела, как она отрабатывает шаги, движения головой и изящные жесты рук, из которых состоял ритуальный танец. Затем однажды, после того как эно отпустила своих учеников, что-то подсказало мне, что нужно остаться. Вот тогда я увидела, как эно разделась, оставив на теле один лишь дхоти⁶⁷, и достала из шкафа бамбуковый посох, после чего принялась скакать, кружиться и топать по полу, атаковать и защищаться, практикуя древнее кераланское боевое искусство.

– Что ж, раз уж я не родилась оружием, придется им стать.

Кожа Лил была темного оттенка, как у южан, а еще я всегда думала, что эно куда старше, чем кажется на первый взгляд. Доказательств у меня не было, но я подозревала, что Лил – самая старая из всех обитателей Хиджра-Махала, что эно была здесь задолго до того, как пришли остальные. У меня родилось такое чувство, будто Лил некогда носила официальный статус хиджры и что все танцевальные движения, которые эно практиковала и которым учила, сохранились с тех времен, когда ни один фестиваль и свадьба не проходили без участия скандальных евнухов-маргиналов.

– Хочешь стать оружием? Если будешь резать всех, кто пытается к тебе приблизиться, в конечном итоге порежешь себя. Ты могла бы стать чем-то получше оружия.

Но я повторяла свою просьбу каждый день, и вот однажды вечером, во время великого фестиваля Говинды, когда в воздухе висел густой смог и тяжелый запах благовоний, эно пришла ко мне. Я сидела возле окна и просматривала всякие каналы с трепотней через лайтхёк.

– Итак. Бой на посохах.

В тот первый день, стоя босиком в тренировочном зале, в адидасовских шортах и растянутом спортивном топе, я удивилась, когда Лил прикрепила мне лайтхёк. Я-то думала, что буду драться с самой гуру.

– Тщеславное дитя. То, чему я тебя научу, способно убить одним ударом. Гораздо безопаснее биться с твоим аватаром, вот тут. – Эно постучала по лбу. – А тебе сражаться против моего образа. Ну или того, что ты себе представишь.

На протяжении нескольких месяцев я отрабатывала танец и ритуальные движения силамбама, прыжки, замахи и уколы, боевые крики и резкие удары, а также когда их стоит наносить. Я пылала на тренировочной площадке, орала керальские боевые гимны, атаковала, парировала, наносила смертельные удары с такой скоростью, что трудно было уследить.

– Дитя, ты слишком тяжело ступаешь. А должна парить, отринув гравитацию. Это должно быть красиво. Смотри.

Лил отталкивалась от земли, опираясь на посох, и казалось, будто время замирало вокруг эно, будто эно зависала в воздухе, словно выдох. Вот тогда я начала понимать Лил, начала понимать, что значит быть ньютом в доме хиджр. Все основывалось на красоте – не мужской и не женской. Некой третьей красоте.

С окончанием суровой и сухой зимы пришел конец и моим тренировкам. Я спустилась в зал, как всегда в адидасовской форме, но на Лил был танцевальный костюм, а на щиколотках позвякивали колокольчики. Посохи были убраны.

– Так нечестно.

– Ты научилась драке на посохах, ты способна убить одним-единственным ударом. Разве этого недостаточно, чтобы стать тем оружием, которым ты так хочешь быть?

– Но настоящего мастерства можно добиться только годами тренировок.

– Тебе и не нужно становиться мастером. Поэтому с сегодняшнего дня я прекращаю твою подготовку: ты должна была усвоить достаточно, чтобы понять, как совершенно бесполезно то, что ты хочешь сделать. Если тебе удастся подобраться близко, если ты когда-нибудь научишься летать, тогда тебе, может, и удастся убить Салима Азада, но его солдаты тут же разрежут тебя на части. Пойми же, Падмини Джодхра, все закончилось. Они победили.

* * *

По утрам, когда свет просачивался на небольшой балкончик через джали, рисуя на полу солнечных птиц, Джанда попивал кофе и жевал паан⁶⁸, лениво взмахивая пальцем, когда хотел закрыть очередную страницу в своем зрительном центре: эно проглядывал новости со всей Индии – от Большого Качского Ранна⁶⁹ до Сундарбанских лесов⁷⁰ Бенгала.

– Деточка, невозможно быть стервой, если не читать!

Пополудни, за легким ланчем, Джанда писал тексты для своей скандальной колонки сплетен: кто чем занимался, где и с кем, зачем и почему, и как часто, и что об этом стоит думать добропорядочным людям. Эно никогда не брал интервью. Реальность мешала творчеству.

– Милая моя, они просто обожают мои сплетни. Так у них появляется повод, чтобы возбудиться и побежать к своим адвокатам. Многие из них на протяжении долгих лет вообще не испытывали никаких эмоций, а тут такое.

Сначала Джанда меня пугал: эно был похож на маленькую обезьянку, которая вечно что-то просматривает и проверяет, глядит на тебя жирно подведенными глазами, анализирует, выискивает слабости, чтобы пройтись по ним позже своим язвительным язычком. Позже я поняла, что в этих вырезках и заметках эно кроется сила: раз слушок, два сплетенка, три намек на что-то – сложи все вместе, и получится картина мира. Меня осенило, как такие вещи можно использовать в качестве оружия. Знание было силой. Поэтому, когда на смену сухой зиме пришла страдающая жаждой весна, а газетные заголовки кричали «МУССОН ЛИШЬ СОН?» и «РАДЖПУТАНА⁷¹ СТРАДАЕТ ОТ ОБЕЗВОЖИВАНИЯ», Джанда помог мне составить образ Салима и его компании. Я стала читать не только сенсационные заголовки, но и бизнес-статьи, а следом научилась видеть его лицо за текстом: «АЗАД МАРОДЕРСТВУЕТ НА ТРУПАХ СОПЕРНИКОВ», «САЛИМ АЗАД ВОЗРОЖДАЕТ ДИНАСТИЮ», «„АЗАД УОТЕР“ ПОДКЛЮЧИЛАСЬ К ПРОЕКТУ „ПЯТИ РЕК“». В разделах о жизни высшего общества я видела его на свадьбах, вечеринках и премьерах. Глядела на то, как он катается на лыжах в Непале, бродит по торговым центрам в Нью-Йорке и смотрит гонки в Париже. В новостной ленте Биржи я читала про то, как с каждой заключенной сделкой растут акции «Азад Уотер», следила за новыми инвестициями, объявлениями о захватах и выкупе других компаний. Я узнала, какая Салиму Азаду нравится музыка, какие рестораны, портные, дизайнеры, кинозвезды и какие супер-супер быстрые автомобили. Я знала, чьи романы лежали у него на прикроватной тумбе, могла поименно назвать людей, которые вручную шили Азаду обувь, тех, кто делал ему массаж головы и зажигал пирамидки благовоний вдоль его позвоночника, кто пилотировал его частные джеты и программировал его роботов-охранников.

Одним душным задымленным вечером, после того как Джанда убрал со стола тали⁷² с остатками сладостей, который эно всегда ставил, пока я работала («Ешь-ешь, дорогуша, ешь и действуй»), в тусклом свете я заметила на внутренней стороне его предплечья два ряда бугорков на коже. Тут я вспомнила, что не раз видела их у Хира и что они были такой же неотъемлемой чертой ньюта, как и отсутствие любых половых органов, тонкие кости, длинные руки и лысый череп. Глядя на них в сумерках, я вдруг поняла, что никогда не спрашивала об их назначении.

– Для чего они? О, дорогуша. – Джанда хлопнул в ладоши. – Для чувств. Ради чего еще мы бы согласились на эти уродливые мурашки? Каждая шишечка вызывает определенную химическую реакцию в мозгу. Мы их касаемся, милочка. Играем на них, как на инструментах. Мы можем испытывать то… что не испытываете вы. Эмоции, для которых у вас нет названий, которые нельзя описать, а только пережить. Мы сделали Шаг-В-Сторону – туда, где мы не мужчины и не женщины, на территорию ньютов.

Эно повернул руки запястьями кверху, и широкие рукава наряда скользнули вниз, обнажая два ряда четких бугорков, напоминавших комариные укусы, хорошо видных в желтом свете. Мне вспомнилась гармоника⁷³, на которой любили играть музыканты в старом Дворце Джодхра: пальцы одной руки бегали по клавишам и кнопкам, а вторая рука нагоняла воздух мехами. На ней можно было сыграть любую мелодию. Я вздрогнула. Увидев выражение моего лица, Джанда снова спрятал руки в рукава. А потом, когда передо мной появилась очередная газета, я испытала эмоцию, для которой у меня не было имени, потому что ее можно было только прочувствовать. Мне казалось, что о Салиме Азаде я знаю все, но на этом двойном развороте он распахивал окованные медью ворота в Джодхра-Махале, моем прежнем доме, месте, где его семья уничтожила мою. Сверху шел кричащий заголовок: «АЗАД ПОКУПАЕТ ДВОРЕЦ СВОИХ БЫВШИХ СОПЕРНИКОВ. ПРОШЛОЕ ЗАБЫТО». Под этим заголовком размещалось фото – на нем Азад стоял возле колонны в диване и заслонял глаза от солнца, а его подчиненные управляли воздушным змеем в виде горящего человека-солнцептицы, запущенного высоко в горячее желтое небо, над башенками и укреплениями махала.

* * *

Одетая и накрашенная как Радха, божественная жена Кришны, я ехала верхом на раскрашенном слоне по розовым улицам Джайпура. Впереди, покачиваясь в такт, шел оркестр – звуки кларнетов и рожков отражались от стен зданий. Лил танцевала среди и вокруг музыкантов: эно была одета как танцор-мужчина, во всем красном, сверкали и скрещивались клинки эно, кружились юбки эно, позвякивали колокольчики. Следом за нами шла процессия из еще двадцати слонов, их лбы были разукрашены в цвета Холи⁷⁴, а из паланкинов торчали развевающиеся флаги и золотые зонтики. Надо мной пронесся беспилотник, за которым хвостом тянулся гигантский, но почти невесомый баннер с изображениями Святой пары⁷⁵ и текстами божественных благословений. Дети и подростки, тоже в красном, рисовали алые узоры в воздухе при помощи дымовых факелов и бросали в толпу пригоршни цветного порошка. «Холи хай! Холи хай!» Рядом со мной Сулейра, откинувшись на спинку золотого паланкина, махал толпе своей флейтой. Джайпур превратился в нескончаемый туннель звуков: радостные возгласы, праздничные кричалки, бибиканье фатфатов.

– Я же тебе говорил, чо чвит, что пора выбраться из дворца.

Дни в Хиджра-Махале сливались в один, так что я и не заметила, как прошел целый год, за который я ни разу не ступила на улицу. И тогда-то Сулейра, посредник, шут и организатор вечеринок, пружинистым шагом вошел в мои покои, ткнул в меня своей флейтой и заявил:

– Дорогуша, ты просто обязана стать моей женой.

Вот тогда до меня дошло, что настало время Холи – Фестиваля слонов. Мне всегда нравился этот праздник – самый яркий и сумасшедший из всех.

– Но меня могут увидеть…

– Деточка, ты будешь вся синяя. Да и кто посмеет прикоснуться к невесте бога в день ее свадьбы.

И вот, синяя с ног до головы, я сидела, откинувшись на позолоченных подушках, рядом с Сулейрой, который готовил все эти публичные празднования последние шесть месяцев. Эно был тоже целиком синий и нисколечко не походил на человека – ни на мужчину, ни на женщину, ни на ньюта. Город превратился в сплошную толчею, на улицах было невыносимо жарко, воздух загустел от обилия углеводородных паров настолько, что на слонов нацепили защитные очки, но я наслаждалась каждым мгновением. Я оказалась за пределами Хиджра-Махала – я была на свободе.

Сулейра-Кришна активировал чипы в голове слона взмахом синей руки, и зверь, повернув налево, двинулся через ворота в Старый город, а следом шли танцующий оркестр и скачущий танцор с мечами. Толпа расплескалась по аркадам и далеко на соседние улицы. Не осталось ни одного свободного балкона; женщины и дети осыпали нас горстями цветного порошка. Оркестр ушел вперед, а Лил с партнером обменивались постановочными ударами.

– А кто это там? – спросила я, внезапно напрягшись.

– Самый важный и почетный гость, – отвечал Сулейра, ловя похвалы зрителей. – Очень богатый и могущественный человек.

– Кто это, Сулейра? – повторила я свой вопрос. Внезапно на этой вонючей джайпурской жаре меня пробрал холод. – Кто он?!

Но танцовщики и оркестр ушли вперед, и наш слон занял их место перед подиумом. Одно прикосновение кришновской флейты Сулейры, и слон повернулся к возвышению и опустился на колени, кланяясь. Высокий молодой мужчина в костюме раджпутов и огненно-красном тюрбане поднялся под аплодисменты, его лицо светилось от восторга.

Я знала размер обуви и знак зодиака этого человека. Знала, кто скроил его костюм и какой слуга повязывал ему этот тюрбан. Знала о нем все, кроме того факта, что он окажется сегодня здесь и будет смотреть парад Холи. Я приготовилась к прыжку. Один удар; флейта Сулейры подойдет в качестве оружия. Но я так и осталась сидеть на месте, потому что увидела нечто, поразившее меня куда больше. Позади Салима Азада, склонившись к нему и шепча что-то на ухо, стоял Хир. Черные, как обсидиан, глаза эно скрывались за поляризованными линзами.

Салим Азад восторженно хлопнул в ладоши.

– Да, да, именно ее! Приведите ее ко мне. Приведите ее в мой дворец.

* * *

Итак, из Хиджра-Махала я вернулась в Джодхра-Махал, который теперь стал дворцом Азадов. Я прошла через медные ворота, под высокой башней, с которой впервые взглянула на Джайпур в ночь стальной обезьяны. Пересекла двор. Серебряные чаши со священной водой Ганга по-прежнему стояли в обоих концах дивана, откуда мой отец управлял своей водной империей. Боги и обезьяны взирали со стен, пока джаваны Азада тащили орущую и сопротивляющуюся меня от машины, вверх по лестнице в женскую часть зенаны.

– Там лежал мой брат, и там же он умер. Там погиб мой отец, – вопила я, а они тянули меня по коридору, через который я убегала год назад.

На мраморных полах не было ни пятнышка – их отполировали до блеска, а я не могла вспомнить, где текла кровь. На входе в зенану меня ждали компаньонки, ведь мужчинам не дозволено было пересекать порог женской половины, но и на них я набросилась, лупя кулаками и пиная ногами, применяя все навыки, которым меня обучила Лил. Они с криками разбежались, но в результате я пребывала под прицелом солдатских пушек до тех пор, пока не прибыли домашние роботы. Потом можно было сколько угодно колошматить их, но на панцирях из алмазного волокна не оставалось ни царапины.

Вечером меня привели в Зал разговоров: в этой уютной старой комнате мужчины и женщины, разделенные изысканной каменной джали, идущей через все помещение, могли вести беседы и сплетничать. Салим Азад шагал по мраморному полу, отполированному сотнями ног. На нем было традиционное одеяние раджпутов. Мне это показалось нелепым. Следом за ним шел Хир. Минут пять Салим Азад расхаживал взад и вперед, изучая меня. Я прижалась лицом к джали и пыталась смутить его своим пристальным взглядом.

Наконец он заговорил:

– У тебя есть все, что нужно? Если ты чего-то хочешь, только скажи.

– Твое сердце на тали, – крикнула я.

Салим Азад отступил на шаг.

– Мне жаль, что приходится так поступать… Но прошу, пойми – ты здесь не пленница. Мы с тобой последние из рода. Хватит смертей. Я вижу только один способ остановить эту вражду – объединить два наших дома. Но принуждать тебя я не стану, это было бы… Невежливо, бессмысленно. Я должен тебя спросить, а ты должна ответить. – Он подошел ближе к каменной стенке, но держался на таком расстоянии, чтобы я не смогла нанести ему удар силамбама. – Падмини Джодхра, ты выйдешь за меня замуж?

Его предложение прозвучало настолько нелепо, глупо и тщеславно, настолько невозможно, что я едва не брякнула «да». Проглотив слово, я откинула голову и смачно плюнула в него. Правда, слюна приземлилась на каменную решетку и потекла вниз по барельефу на песчанике.

– И ты пойми, что я соглашусь только на твою смерть, убийца.

– Тем не менее я продолжу задавать тебе этот вопрос день ото дня, пока ты не ответишь «да».

Салим Азад резко развернулся, взметнулись полы его одеяния. Следом за ним, спрятав руки в рукава, глядя черными камушками глаз, последовал Хир.

– Что до тебя, хиджра, – крикнула я вдогонку, просунув руку через отверстия в каменной джали, готовая схватить, разорвать на части, – ты следующий, предатель.

В ту ночь я подумывала о том, чтобы последовать примеру великого Ганди и уморить себя голодом: перед этим старым, хрупким, оголодавшим и изможденным человеком отступила целая империя, и Индия получила свободу от британцев. Я засунула пальцы в глотку, чтобы меня вырвало тем немногим, что я заставила себя съесть вечером. Потом я сообразила, что из оголодавшей и мертвой меня получится плохое оружие – Дом Азадов продолжит свое плавание и без помех отправится в будущее. Единственным, что заставляло меня цепляться за жизнь, не давало мне сойти с ума в те первые дни в зенане, были слова отца: «Ты – оружие». Мне оставалось лишь выяснить, как оно работает.

Ночью маленький робот-подметальщик приехал и убрал мою рвоту.

Дальше все шло так, как и обещал Азад. Каждый вечер, когда солнце касалось укреплений форта Нахаргарх, стоящего на холме и возвышающегося над Джайпуром, он являлся в Зал разговоров. Салим Азад рассказывал мне историю своей семьи: то, как двадцать поколений назад его предки прибыли в Центральную Азию, а оттуда двинулись далее, на великую Индо-Гангскую равнину, где они построили империю, которая отличалась невероятным богатством, изяществом и красотой и которой не было равных. Они не были воинами или правителями. Они были ремесленниками и поэтами, изготовителями элегантных миниатюр и авторами ювелирных стихов на языке поэтов урду. Пока Великие Моголы возводили форты и вели кровавые гражданские войны, предки Азада из придворных поэтов и живописцев становились советниками, затем визирями и хидмутгарами, причем не только у моголов, но и у раджпутов, маратха, а затем Восточно-Индийской компании и британского правительства. Он потчевал меня историями о своих блестящих предках и их поступках, к которым трудно было остаться равнодушным: об Асламе, что встал между армиями двух враждующих императоров – отца и сына – и тем самым спас Пенджаб; о Фархане, что передавал любовные записки английского дипломата дочери Низама Хайдарабада⁷⁶ и таким образом чуть не уничтожил три княжества; о шахе Хуссейне, выступавшем вместе с Ганди против правления британцев, человеке, которого Джинна⁷⁷ попросил поддержать отделение Пакистана и который отказался, несмотря на то что всю его семью вырезали во время этнической чистки, последовавшей за объявлением Независимости. Он рассказывал мне о Салиме Старшем, своем дедушке, основателе династии, приехавшем в Джайпур в ужасном 2008-м, когда впервые не пришел муссон, и запустившем программу очистки воды в деревнях, которая спустя десятилетия выросла в великую водную империю Азадов. Сильные мужчины, трудные времена, захватывающие истории. И каждую ночь, когда солнце садилось за форт Нахаргарх, он задавал свой вопрос:

– Ты выйдешь за меня замуж?

Каждую ночь я уходила, не сказав ни слова.

Но с каждой прошедшей ночью, с каждой услышанной историей, с каждым новым предком молчать становилось все труднее. Люди, о которых он мне рассказывал, были подлинными и сыграли столь же важные роли в истории, как и моя семья. Все они почили, остались лишь мы вдвоем – Азад и я.

Я попыталась связаться с Хиджра-Махалом, спросить совета и найти утешения у своих сестер/братьев, выведать, знают ли они, почему Хир переметнулся и предал меня, но в первую очередь просто для того, чтобы услышать хоть кого-то помимо Азада и спутниковых каналов. Однако все мои звонки отражались из-за белого шума: Салим экранировал мои покои. Я швырнула бесполезным наладонником в крашеную стену, а затем растоптала гаджет каблуком. Впереди меня ждали бесконечные повторяющиеся вечера. Салим продолжит приходить ночь за ночью, пока не получит ответ. Ему некуда было спешить. Может, он собирался свести меня с ума и тем самым добиться согласия?

«Выйди за него». На этот раз я не стала гнать прочь эту мысль. Я вертела ее в голове, смотрела на нее под тем и другим углом, просчитывала последствия. Стать женой Салима было единственным способом выбраться из этой мраморной клетки.

* * *

Полдень. Жара. По прохладному коридору зенаны спешила фигура в объемистых одеждах. Хир. Я позвала эно. Хир не был мужчиной и потому мог входить на женскую половину, как евнухи во времена раджпутов. Эно не страшился приемов, которым меня обучила Лил. Эно знал.

– Намасте, – приветствовал эно.

– Почему ты так со мной поступил?

– Мэмсахиб, я всегда был и остаюсь верным слугой Дома Джодхра.

– Ты предал меня в руки врагов.

– Я спас тебя от их рук, Падмини. Союз с Салимом положит конец глупой, бессмысленной кровавой вендетте. Он сделает тебя партнером. Падмини, послушай, что я скажу: ты не просто станешь женой. Азад-Джодхра. Это имя будет знать вся Индия.

– Джодхра-Азад.

Хир поджал бледно-розовые губы.

– Падмини, Падмини, вечно эта твоя гордость.

И эно ушел, не дождавшись моего разрешения.

В ту ночь, в самый темный и магический час, Салим Азад снова посетил зенану. Силуэт за каменной джали открыл было рот. Я приложила палец к губам.

– Ш-ш-ш. Ничего не говори. Пришел мой час рассказать тебе историю – мою историю, историю Дома Джодхра.

И вот, как в старой мусульманской сказке, сто и одну ночь я сидела на подушках, прислонившись к джали, и нашептывала Салиму Азаду, разодетому по раджпутской моде, чудесные сказки о том, как всадники-кшатрии бросались в атаку и как они, вооруженные тысячами орудий, осаждали великие крепости, о прекрасных принцах с дерзкими усами, что смело сбегали вместе с принцессами, спрятавшись в корзинах, о княжествах, утраченных из-за проигранной шахматной партии, об офицерах-соварах⁷⁸, прошедших подготовку в Сандхерсте⁷⁹ и ставших куда более британскими, чем сами британцы, о воздушно-десантных рейдах против кашмирских повстанцев, о бравых антитеррористических кампаниях, о несравненных матчах поло и зрелищных аудиенциях, в которых принимала участие сотня слонов, о воздушном змее в форме человека-солнцептицы, которого Джодхра запускали в небо над Джайпуром, о тысячелетней истории города. В течение ста ночей я опутывала его чарами, которым меня научили ньюты Хиджра-Махала, а затем на сто первую ночь я сказала:

– Вы кое о чем забыли.

– О чем же?

– Попросить моей руки и сердца.

Он слегка вздрогнул, покачал головой, не веря своим ушам, и улыбнулся. У него были хорошие зубы.

– Так ты выйдешь за меня?

– Да, – ответила я. – Выйду.

* * *

Свадьба должна была состояться через три недели. По расчетам Сул, это был наиболее благоприятный день для союза домов Азадов и Джодхра. Сулейре поручили провести церемонию: сперва по мусульманскому обычаю, затем индуистскому. На основе своей инсайдерской информации Джанда должен был составить список гостей на свадьбу двух династий. «Нас ждет бракосочетание десятилетия. Приходите, или я такое про вас напишу в своей колонке!..» – грозился эно. Великие и славные перекраивали расписания своих встреч, звезды мыльных опер, актеры-сарисины, готовили аватары, как и люди-селебы, которые никак не могли приехать на субконтинент вовремя. Через прикрытые ставни на балкончиках джарока в зенане я наблюдала за тем, как в большом дворе Салим раздает указания своим подчиненным и роботам: архитекторы сюда, дизайнеры по ткани туда, а пиротехники вон туда. Взмывали палатки и павильоны, ряд за рядом устанавливали стулья, клали ковры, на песке чертили узоры, которые сотрут слоны, участвующие в процессии. Над дворцом вокруг черных коршунов-падальщиков кружили роботы-охранники, по большому двору, словно летучие мыши, в поисках наилучшего ракурса сновали камеры-дроны. Стоило Салиму почувствовать на себе мой взгляд, он поднимал глаза, улыбался и приветственно махал рукой. Вдруг смутившись, я отворачивалась, как и положено девочке-невесте. Нас ждала традиционная раджпутская свадьба. Мое затворничество⁸⁰ закончится, только когда я выйду к своему мужу. На те три недели зенана из мраморной клетки превратилась в яйцо, из которого я должна была вылупиться. Но что меня ждало впереди? Власть, невероятное богатство, брак с тем, кто некогда был моим врагом. Я все еще не до конца понимала, люблю я его или нет. Я по-прежнему видела призрачные тени на мраморном полу в тех местах, где убили моих родных. Салим продолжал навещать меня каждую ночь и читал поэзию на урду, из которой я не понимала ни строчки. Я улыбалась и смеялась, но так и не могла решить, любовь я испытываю к нему или же во мне говорит отчаянное желание стать свободной. Сомнения одолевали меня даже наутро дня свадьбы.

На рассвете ко мне пришли женщины: они искупали меня, облачили в желтое сари, сделали прическу и макияж, после чего помазали меня пастой из куркумы. Мою шею украшали драгоценные камни и ожерелья, на запястьях звенели браслеты, а на пальцах красовались кольца. На тело мне нанесли дорогой французский парфюм, снабдили меня талисманами на удачу и советами. После чего компаньонки распахнули окованные медью двери зенаны и в сопровождении роботов дворцовой охраны провели меня коридорами до лестницы, вниз по ступеням и наружу, в большой двор. Лил танцевала и выделывала кульбиты впереди меня: ни одной паре не светит удача, если на их свадьбе нет хиджры, ньюта.

Пригласили всю Индию, и все приехали – кто живьем, кто в виде аватара. Камеры, подвешенные на канальных движителях, сновали повсюду. Моих ньютов, мою семью из Хиджра-Махала, разместили на задних рядах.

– Разве могу я улучшить то, что уже идеально? – промолвил лицевой доктор Дахин, пока мои босые ноги ступали по лепесткам роз в направлении помоста.

– Окно, свадьба, – сказала Сул. – И с помощью богов – одна мудрая пожилая вдова спустя много-много десятков лет.

– Оправа ничто без бриллианта в ней, – воскликнул Сулейра, организатор вечеринок, бросая в воздух розовые лепестки.

В компании своей свиты я ждала под навесом, пока спутники Салима не покинут мужскую половину и не пересекут двор. Следом за ними на белоснежном скакуне ехал жених, конь поднимал копытами в воздух облачка розовых лепестков. Толпа гостей низко протяжно охнула, затем последовал очередной раунд аплодисментов. На платформе Салима поприветствовал мулла. Налетели камеры в поисках лучшего ракурса для съемки. Все парапеты и барельефы были усеяны обезьянами из плоти и металла. Они наблюдали. Мулла самым торжественным тоном спросил меня, хочу ли я стать женой Салима Азада.

– Да, – ответила я, как той самой ночью, когда приняла его предложение. – Я согласна.

Он задал Салиму тот же вопрос, после чего зачитал отрывок из Священного Корана. Мы обменялись контрактами, что засвидетельствовали наши ассистенты. Мулла принес блюдо со сладостями. Салим взял одну, поднял дымчатую вуаль и положил лакомство мне на язык. Затем мулла надел нам кольца на пальцы и объявил мужем и женой. И так объединились наши два враждующих дома – гости поднимались со своих насиженных мест и поздравляли нас, над Джайпуром взмыли праздничные фейерверки, взрывались праздничные хлопушки, а им в ответ вторила орда бибикающих машин, фатфатов и прочего транспорта. По крайней мере на улицах воцарился покой. Пока мы направлялись к длинному прохладному павильону, где должен был состояться свадебный пир, я пыталась поймать взгляд Хира – эно вышагивал позади Салима, спрятав руки в рукава, вытянув шею, поджав губы. Эно напоминал мне стервятника на насесте.

Мы разместились на золотых подушках во главе длинного низкого стола. Наши гости – все большие шишки – занимали свои места: снимали итальянские туфли, усаживались, скрестив ноги, и подтыкали под себя дорогие смокинги из Дели, пока официанты расставляли гигантские тали с праздничной едой. На балконе, выходящем на диван, музыканты ударили по струнам, заиграв мелодию, которая была старше самого Джайпура. Я хлопала в ладоши. Салим откинулся на большую подушку.

– Смотри.

Там, куда он указывал, мужчины запускали огромного воздушного змея в виде человека-солнцептицы. Тот подпрыгивал и нырял на непостоянном ветру, пока не поймал поток посильнее и не взмыл в голубые небеса. Гости снова заохали.

– Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле, – сказал Салим.

Я подняла вуаль, наклонилась к нему и поцеловала в губы. На нас посмотрели все до единого гости. Кто-то заулыбался. Кто-то захлопал в ладоши.

Глаза у Салима округлились. Из них вдруг хлынули слезы. Он попробовал утереть их, но, когда убрал кулаки от лица, веки его опухли, пошли волдырями и не открывались. Он хотел было заговорить, но губы раздулись, потрескались, и из них принялись сочиться кровь и гной. Салим попытался подняться и отодвинуться от меня. Он не мог ни видеть, ни говорить, ни дышать. Руки взметнулись к воротнику вышитого золотом шервани⁸¹.

– Салим! – закричала я.

Лил вскочила на ноги раньше всех – приглашенных врачей и хирургов, которые только-только поднимались из-за стола. Салим издал слабый пискливый вопль, на другое его опухшая гортань оказалась неспособна. Затем он упал под праздничный стол.

Павильон взорвался криками гостей и врачей – они орали в свои наладонники, а тем временем охрана оцепляла двор. Я беспомощно стояла, пока врачи сгрудились вокруг Салима. Разодетая и разукрашенная, унизанная драгоценностями, я напоминала бабочку. Лицо моего мужа выглядело как потрескавшаяся дыня, натянутый шарик красной плоти. Я отмахнулась от настырной камеры. Больше я ничего не могла сделать. Все, что я помню после, – это то, как Лил и остальные ньюты выводили меня во двор, где приземлялся джет с вертикальным взлетом, двигатели поднимали сладко пахнущую бурю из лепестков роз. Парамедики выносили Салима на носилках. Его рот закрывала кислородная маска. Из рук тянулись трубочки капельниц. Охрана в светоотражающей броне расталкивала больших и знаменитых шишек. Я вырывалась из рук Лил, пока медики закатывали Салима в джет, но эно удерживала меня крепко: эно обладала некой странной, усохшей силой.

– Пусти, пусти меня, там мой муж…

– Падмини, Падмини, ты ничем не сможешь помочь.

– О чем ты?

– Он мертв, Падмини. Твой муж Салим мертв.

С таким же успехом эно могла заявить, что луна – это огромная мышь в небе.

– У него случился анафилактический шок. Ты знаешь, что это такое?

– Мертв? – тихо переспросила я.

В следующее мгновение я уже неслась через двор к взлетающему джету. Я хотела нырнуть под двигатели. Хотела, чтобы меня разметало, как те самые розовые лепестки. Охранники бросились мне наперерез, но первым меня поймала Лил, повалив на землю. Я почувствовала, как руки коснулся эфьюзер, а затем мир поплыл, потому что подействовало успокоительное.

* * *

Спустя три недели я позвала к себе Хира. Первые семь дней, пока спорили юристы, роботы-охранники не выпускали меня из зенаны. Большую часть этого времени я была сама не своя – разбитая горем и обезумевшая от всего произошедшего. Всего один поцелуй. Я стала вдовой, едва успев выйти замуж. Мной занималась Лил, а тем временем адвокаты и судьи приходили к заключениям по юридическим вопросам. Я была единственной законной наследницей «Азад-Джодхра Уотер». На вторую неделю я наконец осознала и смирилась со своим наследием: крупнейшая водная компания в Раджпутане и третья по величине в Индии. Контракты ждали подписания; мне предстояло встретиться с менеджерами и управленцами, а еще подготовить сделки. Я отмахивалась от всех, потому что третья неделя стала моей неделей – временем, когда я поняла, что́ потеряла, как это произошло и кто я такая на самом деле. После этого я была готова к разговору с Хиром.

Мы встретились в диване, между серебряных чанов, которые были заполнены святой водой Ганга по новой традиции, установленной Салимом. На крышах дежурили обезьяны-охранники. Мои обезьяны. Мой диван. Мой дворец. И отныне моя компания. Хир прятал руки в рукава. Глаза эно блестели черным мрамором. Я, в свои пятнадцать лет, была вся в белом – в трауре.

– Как давно ты все это спланировал?

– Еще до твоего рождения. Прежде чем тебя зачали.

– Мне всегда предстояло выйти за Салима Азада?

– Да.

– И убить его?

– Ничего другого тебе не оставалось. Тебя такой сделали.

«Никогда не забывай, – говорил мой отец в прохладной тени этих колон, – ты оружие». Оружие, которое оказалось куда более тайным и глубоко запрятанным, чем я могла себе вообразить, до него не дотянулись даже медицинские роботы Дахина. Оружие, встроенное в мое ДНК: запрограммированное с самого моего рождения, чтобы вызывать летальную аллергическую реакцию у любого члена семьи Азад. Убийца жил в каждой клетке моего тела, в каждой поре, волоске, в каждой пылинке – частице омертвевшей кожи.

Я убила своего возлюбленного поцелуем.

Внутри меня подрагивал гигантский вздох, который мне ни за что нельзя было выпускать наружу.

– Я назвала тебя предателем, хотя ты сказал, что всегда был верным слугой Дома Джодхра.

– Всегда был, есть и с Божьей помощью останусь им. – Хир наклонил лысую голову в легком поклоне. Затем продолжил: – Когда становишься одним из нас, когда делаешь Шаг-В-Сторону, отказываешься от многого – от семьи, от надежды на то, что у тебя когда-либо будут дети… Вы стали моей семьей, моими детьми. Но ты, Падмини, в первую очередь. И я делал то, что был должен для своей семьи. Ты выжила, и теперь у тебя есть все, что принадлежало тебе по праву. Мы не живем долго, Падмини. Наши жизни слишком интенсивны, слишком ярки, сияющи. Слишком много с нами сотворили, и потому мы быстро сгораем. Я должен был удостовериться, что моя семья в безопасности, а моя дочь одержала победу.

– Хир…

Эно поднял руку и отвернулся, а мне показалось, что в его черных глазах мелькнуло серебро.

– Займи свое место во дворце, в компании, это все твое.

В тот вечер я ускользнула от своей охраны и прислуги. Я поднялась по мраморным ступеням, прошлась по длинному коридору туда, где раньше была моя комната – до того, как я стала женщиной, женой, вдовой и владелицей огромной компании. Отпечаток моего пальца разблокировал дверь – комнату заливало пыльно-туманное золото солнечного света. Кровать стояла заправленной, антикомариные сетки аккуратно свернули и закрепили сверху. Я прошла на балкон, ожидая увидеть там джунгли из лоз. С удивлением я вдруг поняла, что прошло чуть больше года с тех пор, как я последний раз ночевала в этой комнате. Я все еще могла разглядеть выступы и выемки, за которые цеплялась руками и ногами, когда карабкалась следом за стальной мартышкой на крышу. Теперь мне было гораздо проще туда добраться. Дверь в конце коридора, которая прежде была заперта для меня, теперь открывала доступ на лестницу. Стоило мне ступить на крышу, как роботы-часовые мгновенно ожили, шерсть вздыбилась на холках, в воздух взмыли трубки для метания игл. Мои пальцы сложились в мудру, вновь активируя режим наблюдения.

Во второй раз я прошла мимо куполов и башенок к балкону, расположенному на самом верху, над фасадом дворца. Снова от вида раскинувшегося у моих голых ног Джайпура у меня перехватило дыхание. В тусклом вечернем свете розовый город вспыхивал и горел. На улицах все еще гудел транспорт, а с базара доносился запах горячего масла и специй. Теперь я легко могла вычислить купола Хиджра-Махала в лабиринте улиц и жилых зданий. Гномоны, полукупола и контрфорсы Джантар-Мантара бросали друг на дружку гигантские тени, путая время. Затем я повернулась к изогнутой стеклянной башне штаб-квартиры Азадов – нет, теперь это была моя штаб-квартира, мой дворец в той же мере, как и эта старая мертвая груда камней в стиле раджпутов. Я низвергла дом наших соперников, но совсем не так, как ожидала. Мне хотелось извиниться перед Азадом точно так же, как он извинялся передо мной каждую ночь в зенане за деяния своей семьи. «Мне постоянно говорили, что я оружие. Я думала, что должна им стать. Я понятия не имела, что меня им сделали».

Как легко было бы шагнуть навстречу машинам – уйти от всего этого. Покончить и с Азадами, и с Джодхра. Украсть у Хира победу. А затем я взглянула на свои ступни, увидела, как украшенные кольцами пальцы, скрючившись, цепляются за парапет, и поняла, что не смогу, что не должна. Подняв глаза, я разглядела на красном горизонте едва заметную темную полоску. Наконец-то пришел муссон. Моя первая семья сделала меня одним типом оружия, но вторая – добрая, сумасшедшая, грустная и талантливая семья ньютов – научила меня самым разным способам, как быть опасной иначе. Улицы пересохли, но надвигался муссон. А в моей власти были резервуары, каналы, насосы и трубы. Я была Махарани⁸² муссона. И вскоре я понадоблюсь людям. Набрав полную грудь воздуха, я представила, что чую дождь. Затем я развернулась и, вышагивая между рядами замерших в ожидании роботов, направилась обратно в свое королевство.

1.Валлах (хинди) – начальник, хозяин.

2.В мире книги – сокращение от «саморазвивающийся искусственный интеллект».

3.Дал – растение семейства бобовых, «голубиный горох», а также суп-пюре из него.

4.«Да здравствует Бхарат!»

5.Наксалиты – неофициальное название коммунистических отрядов в Индии.

6.Кали — темная и яростная Парвати, супруга бога Шивы.

7.Фатфат – моторикша.

8.Самоса – жареный во фритюре пирожок с овощной начинкой.

9.Расгула — шарики в розовом сиропе.

10.Бадмаш — дурной человек, хулиган.

11.Пакора – жаренные в масле овощи, креветки.

12.Тикка — мясное филе.

13.Мург — цыпленок.

14.Тандыр — глиняная печь.

15.Кофта – мясные шарики, тефтели.

16.Гали — переулок, узкий проход.

17.Раджгатты — военные.

18.Джемадар — офицер.

19.Дхобиваллах — прачка.

20.Дхабаваллах – человек, который готовит и разносит ланчи.

21.Гинза – самый дорогой район в Токио со множеством магазинов, ресторанов, универмагов, художественных галерей и ночных клубов.

22.Гхи — топленое масло.

23.Дилжит Рана (р. 1938) – британский политик, член палаты лордов, родился в Индии.

24.Традиционные миниатюрные самокрутки из табака и трав.

25.Мудра – сакральный жест.

26.Речь идет об особом десерте – кашице из ледяной крошки с определенным фруктовым вкусом.

27.Бхарат – официальное наименовании Индии на хинди.

28.В мире книги карсеваки – индуистские фундаменталисты, пилигримы/активисты.

29.Мокша – выход души из цикла смерти и перерождений.

30.В Индии – «белокожий», «иностранец»

31.Сахиб – вежливое обращение к европейцу в Индии.

32.Сабха – парламент Индии.

33.Храм в Варанаси, посвященный Шиве.

34.Обсерватория в Новом Дели, построенная махараджей Савай Джай Сингхом II и состоящая из тринадцати архитектурных построек – приборов для изучения календаря и астрономических таблиц.

35.Гхаты – лестницы у воды, служащие для ритуальных омовений и кремаций.

36.Хавели – особняк.

37.Садху – индийский аскет-святой.

38.В Индии каста неприкасаемых относится к нижнему сословию. Исторически ее представители подвергались маргинализации и дискриминации. Также им запрещено общаться с представителями других каст.

39.В Индии айей европейцы называют няню из местных.

40.Джали – ажурная перегородка из резного камня, характерная для индо-исламской архитектуры.

41.Фестиваль Марвар в Индии посвящен героям Раджастана и проводится во время полной луны, отсюда и сравнение.

42.Зенана – женская половина дома.

43.Слово заимствовано из языка урду и, по сути, означает слугу, в частности того, кто прислуживает за столом.

44.В индуистской мифологии апсары – полубожества, духи облаков и воды, а позднее небесные танцовщицы и куртизанки.

45.Хануман – божество в форме обезьяны, детище бога ветра и апсары, один из главных героев эпоса «Рамаяна», а по некоторым поверьям – аватар Шивы.

46.Джарокха – наиболее выраженная деталь архитектуры раджпутов, выступающее каменное окно на верхнем этаже. Как правило, выходят на рынок, двор или какое-то открытое пространство.

47.Джаван – индийский солдат или представитель военизированной полиции.

48.Скорее всего, имеется в виду празднество Кумбха-мелы, так называемый «праздник кувшина». В это время совершается паломничество в ряд городов, а кульминацией становится омовение в водах Ганга.

49.Особые ритуалы в индуистской культуре, связанные споклонением и почитанием богов. Включают в себя различные обряды, в том числе подношения, омовения, чтение мантр, танцы и т. д.

50.Храм, посвященный божествам Радхи-Кришны.

51.Оригинальный сериал «Звезда» снимался в Америке, его сюжет вращался вокруг трех молодых певиц и музыкального бизнеса Атланты.

52.Пуджа – комплекс молитв и подношений.

53.Бинди – точка посередине лба, по виду которой можно определить касту, хотя их носят и для красоты.

54.Роуди называют помощников и менеджеров гастролирующих певцов или группы. Они оказывают поддержку во время гастролей, грузят оборудование и т. д.

55.Наккар хана, также называемое наббат или науват хана, в переводе означает «дом барабанов». Подобные сооружения являются одним из традиционных элементов архитектуры Моголов. Очень известен наккар хана в Красном форте. В Тадж-Махале присутствует два таких сооружения.

56.Хиджра – особая каста внутри касты неприкасаемых в Индии. Хиджры определяют себя как люди «третьего пола». Хиджрой можно стать только после того, как тебя посвятит специальный гуру.

57.Одна триллионная (10^-¹²) метра.

58.Натч – традиционный танец для полуформальных вечеринок, призванных развлекать господ мужчин.

59.Бегум – особый титул, используемый в Центральной и Южной Азии по отношению к статусным женщинам в обществе; как правило, это аристократки, члены королевских семей, первые леди и жены значимых людей в правительстве.

60.Историческая область в Индии, ныне именуемая Раджастан.

61.В индийской астрологии так называются знаки зодиака.

62.Название осеннего месяца, а также индийский вариант наименования созвездия Девы.

63.Накшатры – это лунные дома, через которые проходит Луна. Согласно индийским верованиям, влияют на судьбу человека.

64.Четверти.

65.Чо чвит – общеупотребительное ласковое обращение, искаженное so sweet – «сладенький».

66.Силамбам – древнее тамильское боевое искусство, в котором используются палки из бамбука.

67.Традиционная форма одежды для мужчин, которая представляет собой полоску ткани, обернутую вокруг бедер.

68.Паан – традиционная индийская смесь из листьев бетеля, ореха ареки и специй, которую жуют, часто после еды, чтобы стимулировать пищеварение, освежить дыхание или успокоить нервную систему.

69.Солончаковая пустыня, расположенная на территории округа Кач в штате Гунджарат. В сезон муссонов пустыня заболачивается, и туда для размножения прилетают многие виды птиц, включая фламинго.

70.Сундарбан является самым большим мангровым лесом. Он расположен на территории Индии и Бангладеш, в дельте Ганга, и включен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

71.Историческая область в Индии, группа княжеств на территории современного Раджастана.

72.Тали в переводе с хинди означает «поднос». Под тали подразумевается и блюдо индийской кухни, которое сервируется на таком подносе, и, собственно, блюдо или тарелка.

73.В данном случае речь идет об индийской гармонике. На этом инструменте чаще всего играли, сидя на полу. Чем-то он напоминает нашу гармонь, но клавиши и кнопки расположены с одной стороны, а на другой находятся мехи.

74.Индийский фестиваль, более известный как Фестиваль красок или Праздник весны.

75.Речь идет о Радхе и Кришне.

76.Низам – титул правителя княжества Хайдарабад.

77.Мухаммад Али Джинна – политик, активно выступавший за раздел Британской Индии.

78.Соварами называли конных солдат или представителей эскорта. Термин часто используется, когда говорят об индийской кавалерии.

79.Речь идет о Королевской военной академии в одноименном городе в графстве Беркшир, Великобритания. Сандхерст считается одним из самых элитных и престижных военных заведений в мире. Среди прочих, его заканчивал Уинстон Черчилль, а также принцы Уильям и Гарри.

80.Речь идет о мусульманском кодексе пурда, широко распространенном в Афганистане, Пакистане, на севере Индии и среди раджпутов. Целью затворничества является сохранение целомудрия и духовной чистоты женщины.

81.Традиционная мужская одежда, распространенная в Южной Азии, нечто среднее между полупальто и пиджаком.

82.Махарани – жена махараджи или принцесса.

Бесплатный фрагмент закончился.