Читать книгу: «Исповедь дочери мента»

Пролог

Москва, 1996 год. Март.

Кровь липнет к пальцам.

Ева смотрит на свои руки и не понимает, чья это кровь. Её? Каза? Той дуры с пистолетом, которая лежит сейчас на бетонном полу и смотрит в потолок остекленевшими глазами?

В ушах звенит. Где-то далеко, как сквозь вату, слышны крики, топот, лязг металла. Перестрелка кончилась. Или ещё нет? Она не может вспомнить.

Она сжимает пальцы. Кровь теплая. Липкая. Чужая.

– Ева! – голос Каза рвет тишину. Хриплый, злой. Он стоит на коленях в трех метрах от неё, прижимая руку к плечу. Сквозь пальцы сочится темное. – Ева, брось!

Она смотрит на свою руку. Пистолет. ТТ, тяжелый, чужой. Она держит его. Когда она его взяла? Она помнит только лицо Вики. Ласточка. Подруга. Та самая, с которой они когда-то ели доширак в общаге и мечтали о красивой жизни.

Вика смотрит в потолок. Из груди торчит рукоятка ножа. Не пистолет. Нож. Ева не помнит, чтобы брала нож.

– Ева! – Каз уже рядом, выворачивает ей пальцы, забирает оружие. – Твою мать, девочка, ты чего?

Она смотрит на него. В его глазах – что-то новое. Не похоть, не злость, не привычное холодное превосходство. Там страх. За неё.

– Я хотела красивую жизнь, – говорит она, и голос звучит чужеродно, будто не её. – Я её получила.

Каз сжимает её лицо ладонями, заставляя смотреть на него.

– Ты жива, поняла? Жива. Это главное. Всё остальное – мусор.

Она кивает. Не потому, что верит. Потому что сил нет даже на то, чтобы качать головой.

Где-то вдалеке завывают милицейские сирены. Или скорая. Или смерть.

Ева закрывает глаза.

Акт первый: Голод

Глава 1. Хрущевка на окраине

Москва, 1993 год. Ноябрь.

Окна в кухне запотели так, что не видно двора.

Ева сидит на подоконнике, курит «Винстон» без фильтра, смотрит, как тает снег на стекле. За спиной отец гремит кастрюлями. Пахнет дешевым супом из пакетика и еще чем-то кислым – то ли от тряпки, то ли от него самого.

Виктор Глебович Вельтман в майке-алкоголичке, с синяком под глазом, который он не объясняет, но она знает: вчера был «разбор» в отделении. Кто-то из новых, кто не уважает старую гвардию.

– Есть будешь? – спрашивает он, не оборачиваясь.

– Не хочу.

– А надо. Вон какая худая. Кожа да кости.

Она не отвечает. Смотрит на свои ногти. Лак облез, кутикула растрепалась. Вчера она пыталась привести себя в порядок перед вечеринкой, но нормального маникюрного набора нет. Как и нормальной косметики. Как и нормальной жизни.

Виктор ставит перед ней тарелку с мутным супом. Рядом – кусок черного хлеба. Настоящее пиршество.

– Спасибо, – говорит она механически.

– Не за что.

Он садится напротив. Руки у него крупные, с въевшейся грязью под ногтями. Когда-то эти руки ловили опасных преступников. Теперь они открывают консервные банки.

– Ты вчера где была? – спрашивает он, не глядя.

– У Вики.

– У Вики. Ага. – Он поднимает глаза. Серые, усталые, но цепкие. Ментовские глаза. – Вика мне звонила. Спрашивала, где ты. Сказала, что ты ушла от неё в десять вечера и не вернулась.

Ева замирает. Ложка застывает в воздухе.

– Ты была в «Арлекино», – ровно говорит отец. – Это кооперативное кафе на Ленинском. Там собираются коммерсы и… не очень хорошие люди.

– Я была с подругой.

– Я знаю, с кем ты была. С Эдуардом Рахлиным. Я смотрел его досье вчера.

Ева откладывает ложку. Сердце колотится где-то в горле, но она держит лицо.

– Ты следишь за мной?

– Я забочусь о тебе, дура! – Виктор вдруг взрывается, встает, опираясь руками о стол. – Ты понимаешь, кто это? Рахлин? Это банкир, который кормит бандитов. У него на счетах кровь. Он держит под собой пол-Москвы. И ты, моя дочь, ты приходишь к нему, как…

– Как кто? – Ева встает. Она выше отца. Вся в мать – высокая, тонкая, с тяжелыми светлыми волосами и глазами, которые сводят мужиков с ума. Она знает это. Пользуется этим. Сейчас – тоже. – Как проститутка? Договаривай, папа.

Виктор молчит. Губы его трясутся.

– Я не спала с ним, – Я просто была на вечеринке. Он никого не трогал.

– Пока.

– Папа, мне двадцать два года. Я совершеннолетняя. Я могу сама решать, с кем мне пить кофе.

– Он предложил тебе работу? – Виктор садится, устало потирая лицо. – Секретаршей? Помощницей? С зарплатой в три моих?

Ева молчит. Это правда. Рахлин предложил. Вчера, когда провожал до такси, сунул в руку визитку. «Позвони, красавица. Для таких, как ты, у меня всегда найдется место».

– Не звони ему, – говорит Виктор тихо. – Умоляю. Не надо.

– А что мне делать? – она выкрикивает это, и голос ломается. – Сидеть здесь? Ждать, пока ты сдохнешь от цирроза? Или пока мне не стукнет тридцать и я стану старой девой, которая никому не нужна? Я хочу жить, папа! Понимаешь? Жить!

– А я хочу, чтобы ты была жива! – он кричит в ответ, и в глазах его – такая боль, что Ева отступает на шаг.

В комнате тишина. Только часы тикают на стене. И за окном – гул мотора, чужая жизнь, которая проносится мимо, не замечая их.

– Я не буду тебе мешать, – говорит Виктор, опуская голову. – Но запомни, Ева. Ты – дочь мента. В этом городе для тебя нет ничего страшнее, чем твоя собственная красота. Потому что за неё убивают.

Он выходит из кухни. Через минуту из комнаты доносится звук открываемой бутылки.

Ева смотрит в окно. На снег. На чужую жизнь.

Достает из кармана визитку. Картон плотный, дорогой. Буквы золотые.

Эдуард Рахлин. Коммерческий банк «КапиталЪ».

Она переворачивает визитку. На обороте – номер пейджера. И приписка от руки: «Жду».

Она закрывает глаза. Вспоминает вчерашнее. Ресторан, шампанское, дорогие платья. Как Рахлин смотрел на неё – как на вещь, которую хочет купить. Но не как на дешевку. Как на что-то ценное.

Она убирает визитку в карман.

Завтра она позвонит.

Глава 2. Цена вопроса

Офис Рахлина находился в центре, в здании бывшего НИИ, которое теперь называлось «Бизнес-центр „КапиталЪ“».

Ева стояла у входа и смотрела на черные тонированные стекла. На себе она чувствовала взгляды прохожих – мужики оборачивались, женщины щурились с завистью. На ней было пальто, которое она взяла у Вики. Длинное, кашемировое, болотного цвета. Вика отдала его со словами: «Ты в нем лучше смотришься, а мне всё равно эти мужики не дают того, что тебе».

Ева знала, что Вика завидует. Но сейчас ей было плевать.

Она вошла внутрь.

Холл встретил её мрамором и запахом денег. Так пахнут только места, где их очень много. Консьержка в форме, охранник в костюме. Всё чужое, всё не её.

– Вы к кому? – спросил охранник, и в голосе его прозвучало недоверие.

– К Эдуарду Семеновичу. У меня назначено.

Охранник поднял трубку, что-то сказал. Глаза его изменились. Теперь в них было уважение.

– Восьмой этаж. Вас встретят.

Лифт поднимался медленно. Ева смотрела в зеркальную стену и видела свое отражение. Длинные волосы, тени на глазах, губы накрашены ярко – так делали девушки в журналах, которые она листала в киоске. Она выглядела дорого. Но чувствовала себя самозванкой.

На восьмом этаже её ждала секретарша – блондинка с идеальной укладкой и холодными глазами. Такая же, как этаж, как здание, как вся эта жизнь – недоступная.

– Проходите. Эдуард Семенович ждет.

Кабинет был огромным. Дуб, кожа, картины на стенах – не репродукции, настоящие. За массивным столом сидел Рахлин. Вчера, в полутьме ресторана, он казался старше. Сегодня, при дневном свете, Ева разглядела его: лет сорок пять, плотный, с тяжелым подбородком и глазами, которые ничего не пропускают.

– Ева, – сказал он, вставая. Голос низкий, спокойный. – Присаживайся.

Он подошел к бару, налил коньяк в тяжелый стакан.

– Будешь?

– Нет, спасибо.

– Правильно. Голова должна быть ясной, когда речь идет о делах.

Он сел напротив, откинулся в кресле, рассматривая её. Не раздевая взглядом – оценивая. Как лошадь на ярмарке.

– Я не буду ходить вокруг да около, – начал он. – Ты красивая девушка. Очень. В Москве таких немного. Такая красота – это актив. Капитал. Если его правильно вложить, он приносит дивиденды.

– Я не собираюсь продаваться, – сказала Ева, и голос её прозвучал тверже, чем она ожидала.

Рахлин усмехнулся.

– Все продаются, Ева. Вопрос цены. Ты думаешь, я не продаюсь? Каждый день. Перед теми, кто выше. Разница только в том, за сколько.

Он помолчал, отпил коньяк.

– Я предлагаю тебе работу. Не ту, о которой ты думаешь. Я не содержанок держу – на это есть другие. Мне нужна правая рука. Девушка, которая будет вести переговоры, встречать партнеров, знать, что происходит в моем бизнесе. Умная, красивая, верная.

– Верность покупается?

– Верность – это инвестиция. Я плачу, ты работаешь. Если честно и хорошо – получишь больше. Если решишь, что ты умнее меня… – он пожал плечами. – В Москве весной находят трупы в Москве-реке. Я к этому не имею отношения, но факт остается фактом.

Ева смотрела на него. В груди колотилось сердце, но она не показывала страха.

– Сколько?

Рахлин назвал сумму.

У Евы перехватило дыхание. За такую сумму её отец работал полгода. За год – если не пил.

– И машина, – добавил он. – И гардероб. Ты будешь выглядеть как миллион долларов, потому что ты – мое лицо. Лицо не может быть дешевым.

– Что я должна буду делать?

– Для начала – присутствовать. На встречах, на ужинах, на переговорах. Слушать, запоминать, молчать. Улыбаться, когда я скажу. И не спать с моими партнерами, если я не разрешу.

Последние слова он произнес так спокойно, будто речь шла о чаепитии.

Ева молчала.

– У тебя есть время подумать? – спросила она.

– Нет. – Рахлин поставил стакан. – Сейчас ты скажешь «да» или «нет». Если «нет» – я найду другую. Если «да» – начнем завтра. Вопросы?

Ева посмотрела на окно. На Москву, серую, холодную, чужую. Вспомнила отца. Его синяки. Запах дешевого табака. Кислый суп на кухне.

– Да, – сказала она.

Рахлин улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.

– Умница.

Он встал, подошел к столу, нажал кнопку селектора.

– Лиля, подготовь договор. Ева приступает завтра.

Он повернулся к ней, протянул руку. Ева встала, пожала её. Ладонь у него была сухая, твердая.

– Ты не пожалеешь, – сказал он.

Она вышла из кабинета. В лифте, оставшись одна, прислонилась к стене и закрыла глаза.

Дрожь била её крупную, как в ознобе.

Она сделала это. Сделала.

А что она сделала – не понимала до конца.

Глава 3. Первая кровь

Две недели спустя.

Она привыкала к новой жизни быстро. Как к дорогой машине – сначала боишься нажать на газ, а потом летишь и не можешь остановиться.

Рахлин дал ей «девятку» (так в офисе называли «Ауди-100»), водителя Серегу, и кредитку, лимит которой она боялась даже представить. Её поселили в гостинице «Метрополь» – временно, пока не найдут квартиру.

Она ходила по магазинам, выбирала вещи, которые раньше видела только в «Березке» за валюту. Платья от Versace, туфли от Ferragamo, сумки, которых у неё не было даже в мечтах. Она примеряла их перед зеркалом и не узнавала себя. Девушка в зеркале была красивой, дорогой, чужой.

Первая неделя прошла как в тумане. Рахлин водил её по ресторанам, знакомил с партнерами. Она улыбалась, кивала, запоминала лица. Её задача была простой – быть украшением. Слушать. Молчать.

Но однажды вечером всё изменилось.

Они были в ресторане «Арбатский двор». За столом – Рахлин, двое его партнеров из Питера, и Ева. Партнеры пили много, говорили громко. Один из них, лысый с тяжелой челюстью, всё время смотрел на Еву. Не так, как смотрели другие – вежливо-отстраненно. Он смотрел, как на кусок мяса.

– А девка у тебя, Эдик, – сказал он под конец вечера. – Хороша. Дашь на час?

Ева замерла. Рахлин медленно повернулся к партнеру.

– Повтори, – сказал он тихо.

Лысый, видимо, не понял тона.

– Ну, чего ты? Поделись, говорю. У нас бизнес общий, а ты девку прячешь.

Рахлин взял со стола нож для фруктов. Положил на скатерть.

– Слушай сюда, Витя. Это – моя правая рука. Если ты еще раз посмотришь на неё так, как смотрел, я вырву тебе язык. Если дотронешься – убью. Понял?

Лысый побледнел. Второй партнер заёрзал, пытаясь сгладить ситуацию.

– Эдик, ну чего ты, мы ж свои…

– Свои – не значит все. – Рахлин встал. – Ева, поехали.

Они вышли. В машине она молчала, глядя в окно.

– Ты испугалась? – спросил Рахлин.

– Нет.

– Врешь. Испугалась. И правильно. Такие мужики, как он, не понимают другого языка. Они понимают только страх и силу. Я показал страх – он запомнит. Я показал силу – он будет бояться. Теперь он думает, что ты моя женщина. А мою женщину трогать нельзя.

– Я не твоя женщина, – сказала Ева.

Рахлин повернулся к ней. В полутьме салона его глаза блестели.

– Ты – моя. Я купил тебя. Может, не в постель, но купил. И это даже дороже, чем постель. Потому что постель – это на час. А ты – на каждый день.

Он протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы были холодными.

– Я не буду тебя трогать, пока ты сама не захочешь. Но когда захочешь – ты придешь. Потому что все хотят власти. А я даю её.

Он убрал руку, отвернулся.

– Вези домой, Серега.

Ева сидела, сжав кулаки. Внутри всё горело. Не от страха. От злости. На него, на себя, на то, что он прав.

Глава 4. Деньги не пахнут

Декабрь 1993 года.

Квартиру ей нашли через неделю. Двухкомнатная на Тверской, с евроремонтом и видом на бульварное кольцо. Ева ходила по комнатам и не верила, что это всё её.

– Хозяйка, – сказал Серега, водитель, помогая заносить пакеты с вещами. – Теперь вы сами себе хозяйка.

Она не стала поправлять. Хозяйка. Звучит хорошо.

Отец звонил каждый день. Она сбрасывала звонки. Не могла говорить. Не могла врать.

Но однажды он пришел сам.

Она открыла дверь, и они стояли друг напротив друга – она в шелковом халате, с дорогой укладкой, он в старой дубленке, с осунувшимся лицом.

– Здравствуй, папа, – сказала она.

– Здравствуй, – он прошел внутрь, огляделся. В глазах его было что-то такое, от чего у Евы сжалось сердце. Не гнев. Боль. – Хорошо живёшь.

– Папа…

– Не надо. – Он поднял руку. – Я не затем пришел. Я принес тебе… – он полез в карман, достал конверт. – Тут немного. На праздники.

Он протянул конверт. Ева взяла. Внутри были деньги. Старые, мятые, пропахшие табаком. Тысяча рублей. Для него – огромная сумма. Для неё – то, что она спускала за ужин в ресторане.

– Папа, мне не нужно…

– Возьми, – сказал он жестко. – Не унижай меня.

Она взяла. Спрятала в карман халата.

– Садись, я чай сделаю.

– Не надо. Я на минуту.

Он стоял в прихожей, не решаясь пройти дальше. Смотрел на её вещи, на дорогую обувь в прихожей, на кожаные сумки.

– Ты с ним спишь? – спросил он тихо.

– Это не твое дело.

– Ты моя дочь. Это мое дело.

– Тогда спи! – она выкрикнула это, и голос её дрогнул. – Он меня не трогает, если ты об этом. Я работаю. Я его правая рука. И я зарабатываю такие деньги, которые тебе и не снились. Я могу тебе помочь, могу дать…

– Не надо, – перебил он. – Мне не нужны его деньги. Я лучше сдохну, но не возьму.

– Папа…

– Я хотел, чтобы ты была счастлива, – сказал он, глядя на неё. – А ты стала… такой же, как они.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась тихо. Ева стояла в прихожей, сжимая конверт в руке.

Внутри было пусто. И только запах отцовского табака остался в прихожей, смешиваясь с ароматом её новых духов.

Она не заплакала. Не позволила себе.

Достала телефон, набрала номер секретарши.

– Лиля, скажи Эдуарду Семеновичу, я готова к завтрашней встрече. С питерскими.

Она повесила трубку. Посмотрела на конверт. Потом на дорогую сумочку, стоящую на тумбочке.

– Ты сама это выбрала, – сказала она своему отражению в зеркале. – Сама.

Акт второй: Опьянение

Глава 5. «Северные»

Январь 1994 года.

Стрелка была назначена в ресторане «Прага» на Арбате.

Ева знала, что это за встреча. Рахлин договаривался с «Северными» – группировкой, которая контролировала порты в Мурманске и Архангельске. Без них его лесной бизнес вставал. С ними – он получал монополию на экспорт.

Она готовилась тщательно. Черное платье от Chanel, минимум украшений, волосы собраны в строгий пучок. Она должна выглядеть не как девушка, а как партнер. Рахлин это ценил.

Они приехали первыми. Зал был накрыт на четверых – Рахлин, Ева, и двое с той стороны.

– Держись спокойно, – сказал Рахлин, поправляя галстук. – Они любят проверять на слабину. Не показывай страха.

– Я не боюсь.

– Хорошо.

Дверь открылась, и вошли они.

Ева увидела его сразу.

Высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой и шрамом над левой бровью. Темный костюм, белая рубашка, никаких украшений. Только взгляд – тяжелый, немигающий, как у зверя, который решает, убить тебя или пропустить.

Казимир Северов. Каз. Легенда. Бывший спецназовец, прошедший Афган, а теперь – авторитет, которого боялись от Питера до Мурманска.

Он сел напротив Евы. И посмотрел на неё.

Не так, как смотрели другие. Не раздевая, не оценивая. Он смотрел так, будто видел её насквозь. Будто знал всё – кто она, откуда, что делает в этом платье и зачем пришла.

– Эдик, – сказал Каз, не отводя взгляда. – Ты не говорил, что приведешь женщину.

– Это моя правая рука, – ответил Рахлин. – Ева.

– Ева, – повторил Каз, и её имя в его устах прозвучало иначе. Не как имя секретарши. Как имя царевны из древней легенды. – Красивое имя.

– Я знаю, – ответила Ева, и в голосе её прозвучал вызов.

Каз усмехнулся. Первый раз за вечер.

– С характером, – сказал он Рахлину. – Ты таких держишь?

– Она сама себя держит.

Каз налил себе коньяк, поднял стакан.

– За знакомство.

Они пили. Говорили о делах. Ева слушала, запоминала, вникала. Но краем сознания всё время чувствовала его взгляд. Каз не смотрел на неё постоянно – он вообще больше смотрел в стакан или на Рахлина. Но когда их взгляды встречались – а это случалось всё чаще к концу вечера – она чувствовала электричество. Ток. То, чего не было с Рахлиным.

В конце встречи, когда всё было решено и Рахлин вышел в туалет, Каз наклонился к ней.

– Ты не его, – сказал он тихо. – Ты не для таких, как он.

– А для каких? – спросила она, не отводя взгляда.

– Для таких, как я.

Он встал, накинул пиджак.

– Если захочешь узнать, кто ты на самом деле, – позвони.

Он положил на стол визитку. Простую, белую, с одним номером.

И вышел.

Ева смотрела на визитку. Сердце колотилось. Не от страха. От того, что она чувствовала то, чего не должна была чувствовать.

Она убрала визитку в сумочку.

Рахлин вернулся, сел на место.

– Всё нормально? – спросил он.

– Да.

– Он тебе понравился?

Вопрос прозвучал буднично, но Ева уловила в нем что-то новое. Ревность? Контроль?

– Он партнер, – ответила она. – Я смотрю на партнеров одинаково.

Рахлин усмехнулся.

– Умница. Поехали.

Она шла к машине, чувствуя, как визитка жжет сумочку. И знала, что позвонит. Не завтра. Не через неделю. Но позвонит.

Потому что Рахлин давал ей деньги. А Каз обещал что-то другое. То, чего нельзя купить.

Глава 6. Поздний звонок (продолжение)

Она продержалась три недели.

Три недели ходила на встречи, улыбалась партнерам, получала подарки от Рахлина. Три недели жила в своей красивой квартире, ела в дорогих ресторанах, ездила на «Ауди» с водителем. И каждую ночь лежала в постели, смотрела в потолок и чувствовала, что чего-то не хватает.

Острых ощущений. Риска. Жизни.

Всё, что давал Рахлин, было безопасным. Предсказуемым. Скучным.

А Каз… Каз был опасностью.

Она позвонила в пятницу вечером. Набрала номер, услышала гудки, и сердце ушло в пятки.

– Слушаю, – раздался низкий голос.

– Это Ева.

– Я понял. Ждал.

– Откуда ты знал, что я позвоню?

– Потому что ты не такая, как они. Такие, как ты, всегда звонят.

– Высокомерно.

– Реалистично. Встретимся?

Она замолчала. Понимала, что если сейчас скажет «да», то перейдет черту. Ту самую, после которой нет возврата.

– Где? – спросила она.

Каз назвал адрес. Не ресторан, не кафе. Квартира. В центре, но не его, не её. Чужая.

– В восемь, – сказал он и повесил трубку.

Ева сидела на диване, сжимая телефон. Внутри всё дрожало. Она знала, что делает. Знала, чем это может кончиться. Если Рахлин узнает – убьет. Если Каз окажется просто охотником за чужими женщинами – унизит.

Но она не могла остановиться.

В восемь она была на месте. Дверь открыл Каз – в джинсах, простой футболке, босиком. Без пиджака он казался другим. Опаснее.

– Проходи, – сказал он.

Квартира была чужой, казенной – стерильная белизна, минимум мебели. Как временное убежище. Как место, где не живут, а прячутся.