Читать книгу: «Корона рогатого короля»

© Лось Я., текст, 2024

© Оформление. «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Горели свечи, превращая ночь в день. Сотни свечей. Цветочные благовония и драгоценный сандал кружили голову.

Она смотрела из-за шелкового занавеса на собравшихся девиц и дам – младшей не больше двенадцати, у старшей недавно родился третий внук. Белые рубашки тонкого полотна, живые цветы в распущенных волосах, капли воды на коже – только что была баня и купание в озере. Красиво. Она любила красоту. И сама становилась воплощенной красотой здесь и сейчас.

Начиналась Церемония.

Она шла на свое возвышение, зная, что безупречна, зная, что сейчас все смотрят на нее, избранную, лучшую, и готовы повиноваться малейшему ее жесту.

А значит, очень скоро они будут готовы и убивать тоже.

Вот она – власть.

Глава первая. Все еще не инквизитор

Эпона, дочь герцога Горманстона, широким шагом торопилась на кладбище. За четыре года учебы в магическом университете Дин Эйрин она лучше всего научилась скрывать свои чувства, когда было нужно, – впрочем, к этому у нее был талант еще дома. Но сегодня броня воспитания дала трещину. Эпона комкала в руке дорогую гербовую бумагу и ненавидела в этом письме каждую букву.

Казалось бы, любая девушка должна бы хотеть быть Эпоной. Аристократка из высшей знати. Одна из самых богатых невест в королевстве Далриат. Обладательница сильного магического дара – так считает вся профессура, включая ректора. Наконец, невеста младшего принца, смешливого кудрявого красавчика, по которому вздыхает половина университетских девиц – от стипендиаток из сиротских приютов и шатров кочевого народа пэйви до таких же знатных, как сама Эпона.

Невеста принца, привязанная к нему, будто к камню, который утягивает на дно. Туда, где пустые разговоры за розовыми пирожными, чинные прогулки по саду, три перемены платьев в день, танцы, многозначительные взгляды и шушуканья. И как можно больше запасных наследников королевского рода.

Восторг? Мечта? Да. Только не для нее.

Пахло той теплой осенью, которая еще почти лето – умиротворяющий запах, но он не помогал. Кладбище встретило Эпону тишиной и тихим скрипом старых сосен. Те, кто здесь лежал, давно справились со своими страстями, даже если буйно и памятно от них умерли. В голову дочери герцога в очередной раз закралась крамольная мысль: да стоит ли бояться гнева предков, которые уже обрели покой? Не все ли им равно, живет девица Горманстон во дворце или наконец-то… На этой мысли ее прервал знакомый звонкий голос:

– Когда у тебя такое лицо, я боюсь, что ты кого-то убила и ищешь лопату.

Его Высочество Эдвард, учившийся в Дин Эйрин под материнской фамилией Баллиоль, но раскрывший правду о себе на первом же курсе из самых лучших намерений, будто шкодливый призрак, выглядывал из-за мраморной стелы с выбитыми на камне алхимическими символами. Его улыбка разбилась о мрачный взгляд Эпоны, но продолжала искриться в глазах.

– Если начнешь шутить, Эдвард, убью тебя. Лопату возьму у Эшлин.

Эдвард вышел на дорожку, стряхивая мох с плаща:

– Убивать на кладбище удобно – тащить далеко не надо. Но ты же знаешь, что без меня вы ничего для испытания первокурсников не придумаете. Да-да, я болтливый. Но полезный.

– Идем. Я не хочу прийти последней, – вздохнула Эпона, – все равно без нас они там только беспокоят предков профессора Дойла запахом пирожков с сердцем. Если Аодан вообще не придумал чистить там копченую рыбу.

Жених и невеста направились к похожему на крепость склепу, на воротах которого значилось «Покойтесь с миром, славные Дойлы». Они отлично знали, что уже четвертый год предкам профессора Дойла и ему самому покой только снился. Сначала профессор оборудовал в семейной усыпальнице кабинет, где проводил эксперименты с человеческой памятью. А потом, когда он таинственно погиб, его ученица Мавис Десмонд организовала здесь тихое место для встреч друзей, взявшихся расследовать эту смерть. Ее друзья – среди них были и Эпона, и Эдвард – вечно вляпывались в приключения, о которых в людном месте не поговоришь. Зато это их сблизило. Всех.

Эпона не была красавицей. В королевстве Далриат самыми красивыми считались девицы с мягкими округлыми формами, тонкими талиями, теплым золотисто-рыжим цветом волос и нежным румянцем. Они наводили на мысли о лете, яблоках с розовой мякотью, ласковости и детях. Эпона была высокой, крепкой, широкоплечей. Широкими были и ее запястья, темно-каштановые волосы напоминали лошадиный хвост и не желали рассыпаться легкими локонами, а крупный нос и четкие скулы наводили на мысли о каменной статуе древнего полководца, а не о девице на выданье. Впрочем, и характер у нее был под стать полководцу. А иногда – каменной статуе.

Эдвард рядом с ней выглядел статуэткой из фарфора страны Мин. Высокий – ростом они с Эпоной были равны, – изящный и большеглазый юноша в локонах и кружевах, всегда готовый радостно улыбнуться, вечно попадавший в какие-то истории, обладавший непосредственностью щенка и прекрасно танцевавший.

Более неподходящую друг другу пару было трудно себе даже представить. Разумеется, решение об их браке принимали их семьи – высокое положение это подразумевает, – и оба долго были против, но привыкли к будущему браку как к данности.

Бурные события начала их учебы и еще кое-что общее, связанное с кругом друидов, сделало их по крайней мере друзьями. Эпона понимала, что дружба – даже лучшая основа для брака, чем влюбленность, тем более что она пока не влюблялась. Так что все могло бы быть хорошо…

Не будь Эдвард принцем. А брак с ним – входом в королевскую семью Далриат.

Больше всего гробница Дойлов напоминала конюшню, к которой приделали верх от крепости. Более тихого и уединенного места в университете попросту не было – разве что библиотека, но там посидеть с пирожками было бы святотатством, и восторженные поклонницы Эдварда Баллиоля в собиравшейся там компании не водились. Кхира, дочь его кормилицы Лизелотты, выросла вместе с Эдвардом и опекала его как младшего брата, хоть они и были ровесниками. Мавис Десмонд, когда-то мрачная, замкнутая и неуклюжая, сильно изменилась и оттаяла за четыре года, но осталась особой неромантичной. И у каждой был свой жених, как бы Мавис ни изумлялась, что ее кто-то позвал замуж. Правда, обе они не спешили под свадебную цветочную арку немедленно.

Но, в отличие от Эпоны, это была любовь, а не кандалы.

Вдоль стен уютно горел в длинных желобах огонь. Еще при жизни профессор Финнавар Дойл усовершенствовал семейный склеп так, что в нем было суше и светлее, чем в некоторых аудиториях. Студенческая компания собралась в стороне от вычурных надгробий с барельефами и рыцарскими фигурами. Книги на столе традиционно потеснили пирожки из университетской таверны «Королевский лосось». Пока Мавис выкладывала на тарелке башню из пирожков, а к ним наливала в миску собственноручно приготовленный соус из брусники, перца и имбиря, царило восхищенное молчание. Восхищенное – потому что Мавис готовила не хуже кухарей «Лосося». Молчание – потому что испытание для первокурсников так и не приходило в голову. Ректор Бирн напомнил, что оно должно быть неопасным, незлым и связанным с подготовкой праздника Осеннего Равноденствия.

Обычно юных студентов привлекали к праздничному хозяйству – они таскали воду, перебирали крупу, месили тесто. На этом потихоньку сдружались – ну и ссорились тоже, проявляя себя на глазах у Дин Эйрин. Знатные обуздывали гордыню и учились трудиться, незнатные помогали им или смеялись над ними, и в этом тоже было маленькое жизненное испытание.

Но в этот раз хотелось чего-то поинтереснее.

Черноволосая смуглая Кхира вздыхала, что у нее даже мыслей нет, кроме как отправить первокурсников вымыть кабинет алхимии. Трудность там была только в одном: профессор Доэрти не подпустил бы их к своим колбам и зельям приблизительно никогда.

Аодан, едва на него переводили взгляд, делом показывал, что предпочитает жевать, а не говорить. Этот рослый широкоплечий парень когда-то был спасен Эдвардом от виселицы, но его разбойничья чуйка осталась при нем. И не раз помогала выручить себя и друзей. Они легко сошлись с Кхирой, потому что оба старались уберечь Эдварда от неприятностей. Это их сблизило.

Вместе с Эдвардом в склеп ворвалось слишком много жизни, больше, чем требовалось.

– Сегодня восхитительный день! Помните, как мы из последних сил проходили свое испытание?

– Да, – вздохнула Кхира. – Ты подтвердил прозвище Полведра и наполовину разбил витраж. Эшлин нарвалась на разбойников. Прекрасно провели время.

Эдвард звонко расхохотался:

– Она же их напугала! А я – еще немного, и прикажу эти полведра нарисовать мне на личном гербе. Хотя не люблю, когда наполовину. Если во что-то ввязываться, так в полном…

– Он хотел сказать, что тоже пока не придумал испытание для новых студентов, но честно пытался. Не хватило то ли пыла, то ли сидра, – перебила его Эпона, садясь рядом с Кхирой во главу стола. Дочь герцога и дочь королевской кормилицы дружили на равных.

– А где Рэндалл? – Эдвард удивленно оглядел друзей, но садиться не стал. Он ненавидел думать сидя, без возможности вскочить и, размахивая руками, обсуждать каждую мысль с окружающими. Можно представить, какой пыткой оказывались для юного принца лекции.

– Делом занят, – отозвалась Мавис. – Пока мы придумываем, как новичков мучить, он их учит. Ректор Бирн в честь получения звания магистра поручил ему в этом году самому провести занятие по основам магической науки.

– Минус еще одна светлая голова, – вздохнула Кхира. – Может быть, завтра соберемся?

– Мы справимся, – упрямо заявил Эдвард. – У меня есть идея! Давайте позовем Эшлин, если никто еще не догадался? Она, может, теперь и человек, но мыслит-то иногда нечеловечески странно!

Эшлин Бирн, красавица-жена ректора, была их близкой подругой, но не студенткой. Она потеряла магический дар, спасая мужа, но университетский сад, которым она занималась с тех пор, обрел совершенство истинного волшебства, так считали все. И все-таки по воспитанию, характеру и образу мыслей Эшлин оставалась женщиной из ши, народа холмов, который почти не показывается в мире людей. Она умела видеть обычные вещи с необычной стороны.

– Эшлин, конечно, звали. Но у нее там снова какие-то розы пропадают, и их надо срочно спасать. Мне кажется, что она спасла из каждого цветника в городе хотя бы по одному цветку.

Некоторые считали, что жена ректора могла бы остепениться и уделять больше внимания детям – приемному мальчику и кровной девочке. Кхира же считала, что главное место в жизни Эшлин должны, разумеется, занимать друзья. Но никак не цветы.

– Тогда начнем! Ваши предложения? – Эдвард все же уселся за стол и вдохновенно уставился на окружающих. Под его взглядом даже Аодан быстро проглотил остатки пирога, хлюпнул соусом и протянул:

– Ну… хозяйка «Лосося» жаловалась, что у нее черепица на крыше уже нехороша. Пусть переделывают.

– Аодан, ты правда всю зиму хочешь сидеть и ждать, пока крыша, покрытая первокурсниками, упадет тебе в пиво и на голову?

– Что-то я твоих предложений не слышу, Эдвард. Озвучь полведра светлых мыслей, – вздохнул Аодан и потянулся за следующим пирожком, чтобы иметь повод еще немного помолчать. Его примеру последовали все.

Эпона считала этот обычай с испытаниями для младших глупым, но если лишать их традиции, то как они почувствуют себя настоящими студентами? Не только же потому, что выслушали лекцию Стэнли Рэндалла. Под настроение все испытания, которые приходили ей самой в голову, были излишне суровыми.

Так они и молчали довольно уютно, ополовинив тарелку с пирожками и разливая сидр, пока в склепе не появилась молодая женщина. Во вьющихся рыжих волосах, неровно заколотых старинной фибулой, застряли листья. Она не носила привычного покрывала замужней, но на затылке ее волосы немного прикрывал яркий зеленый платок, завязанный на манер кочевого народа пэйви. Эшлин успела постранствовать с ними и дружила с одной из пэйви, Нелли, по прозвищу Ворона.

– У вас такой вид, друзья, будто вы кого-то в последний путь провожаете.

– Студентов, которые будут выполнять задания, придуманные Эпоной, – отозвался Эдвард, вставая, чтобы поприветствовать подругу. – Рад тебя видеть, Эш. Нам нужны еще идеи, которые непохожи на пытку, и чтобы без соломенной крыши.

– Ты так уверен в моих идеях? А если я скажу, что давно пора обрезать в цветнике розы и человек десять справятся лучше, чем я одна?

Эдвард вздохнул и печально улыбнулся.

– Тогда я на ближайшие полдня потеряю веру в человечество.

– Только ради того, чтобы твоя вера не пострадала. У меня есть одна мысль. Помнишь, я вам рассказывала, что душа ши заключена в Кристалле, который мудрецы филиды создают в момент рождения, чтобы тот рос вместе с владельцем?

Они помнили. Помнили Кристалл самой Эшлин, мерцающий камень, оплетенный ежевичными веточками, которого не было больше – жизнь Брендона Бирна была выкуплена дорогой ценой. Но Эшлин не грустила и весело говорила дальше:

– Что, если попросить их сделать из любого материала маленький талисман в виде того животного, которое они увидели в испытании перед поступлением? Того, которое стало символом их силы. Сейчас они передадут этой вещице совсем немного магии, но пока растут, смогут напитать ее достаточно. Она станет хорошим помощником в трудную минуту, когда собственных сил может не хватить. Можно делать из дерева, камня, соленого теста, глины – и в этом тоже проявится то, каков человек.

– Эдвард прав, ты порой видишь то, что рядом, но скрывается ото всех. Хотела бы и я так научиться, – сказала Эпона. – Всегда интересно, кто пришел к другим, я вот быка никогда не забуду. Всегда думала, что они злые. Но тот оказался совсем ручной, как собака… нет, скорее, как лошадь.

– Ты выехала из лабиринта на быке? – обрадовался Эдвард.

– Скорее въехала в ворота, ключ от которых на меня упал, – сдержанно улыбнулась Эпона. Сейчас опасные приключения во сне перед поступлением казались даже забавными. Ведь потом им пришлось столкнуться с намного большими опасностями.

Стоило подумать об опасностях, как в склеп, петляя между саркофагами Дойлов, вбежал мальчишка лет одиннадцати. Старший сын ректора, приемный сирота, до шести или семи лет жил на улице, кочевал с нищими, так что умел много полезного, никогда не унывал, да еще и распространял слухи со скоростью ветра. Судя по тому, как сверкали его глаза, в университете Дин Эйрин что-то обвалилось.

– Представляете, что случилось!

– Финн, погоди, мне уже надо волноваться? Где Кэтлин? – уточнила Эшлин.

– Играет снаружи. Да что ей будет, Эш, там же все мертвые! – Финн называл ректора отцом, а его жену по имени, так сложилось. – Так вот. В женской коллегии орут. Все орут. Какая-то новенькая утонула в пруду. Или ее съел кит. Меня не пустили, а Кэтлин мелкая, ее запускать и смысла нет, что она поймет? Отцу пошли сказать, а я вот к вам.

– Какой еще кит в пруду? – это был слаженный хор. Мрачноватый пруд, поросший тростником, с живописными каменными развалинами на берегу, перед домом бывшего ректора Горта Галлахера, напоминал о прошлых страшных приключениях, но совершенно точно не вмещал в себя никакого кита.

– Ну я его не видел, – это было сказано с сожалением. – В общем, вы идите в женскую коллегию. Вас пустят. Эш, ты же потом мне все расскажешь?

– Куда я денусь? Побудь с Грэгом Сэвиджем, присмотрите за Кэтлин и не лезьте в пруд!

Грэг, еще одно дитя университета, семилетний сын баронессы Сэвидж и юноши из табора пэйви, уже крутился у входа в склеп, держа за руку хорошенькую, как солнышко, беленькую – в отца – малышку Кэтлин. Пробегая мимо детей, Эпона успела подумать, как хорошо, что они еще не выросли. Дети Дин Эйрин обещали стать достойной сменой своим родителям, с которыми тоже было не соскучиться.

Женская коллегия встретила их всхлипываниями и беспорядочными возгласами. Стайку новопоступивших девочек поселили в отдельном крыле, как когда-то Эпону с подругами, и все они сгрудились в каминной, окружив, как быстро стало ясно, сестру пропавшей – прехорошенькую девицу, рыдающую взахлеб в вышитый платок.

Юноши честно остались на крыльце – внутрь вошли Эпона, Эшлин, Кхира и Мавис.

– Добрый день! – сдержанно сообщила Мавис тем тоном, который у нее получался прекрасно. В этом пожелании доброго дня таилось вежливое «встаньте прямо, расправьте плечи, ноги вместе, на лице улыбка радости наступившему дню, вопросы есть?». Ее наставник, профессор Тао из страны Мин, не зря вел утренние гимнастические упражнения, на которые почему-то никогда никто не опаздывал.

Возгласы и всхлипы стали тише раза в два.

– Нам сказали, что профессора пошли осматривать пруд, – обратилась к вошедшим долговязая некрасивая девушка в платье и чепце небогатой горожанки. – Нет еще новостей?

– О моей несчастной Дженнифер, – прорыдала сестра пропавшей и замотала головой. – Я чувствую, она мертва, моя Дженнифер. Мы всегда были вместе, всегда-а-а-а.

– Новостей пока нет, и я призываю верить в лучшее. Ты, – Эпона махнула горожанке, – принеси холодной воды. Две кружки. Посадите свидетельницу ровно и пропустите нас к ней.

Мавис встала к дверям – на случай, что кто-то выскочит страдать, рыдать или подсматривать, как ищут тело, и пропадет сам. Мало ли что случилось и еще случится. Кхира уже тихо разговаривала с каждой из девчонок и рассаживала их по кругу. Круг – это собравшиеся для разговора. Толпа – это собравшиеся для страха или злости.

Эпона с Эшлин, переглянувшись, подошли к свидетельнице. Эпона попыталась представить, что думал и делал бы сейчас магистр-инквизитор Эремон, лучший следователь королевской инквизиции, чьей ученицей она так безнадежно мечтала стать.

Первые вопросы он доверил бы ученику.

– Как тебя зовут? – заговорила тем временем Эшлин.

Свидетельница убрала платок от лица, взволнованного, но ничуть не покрасневшего от слез – можно было завидовать такой способности ее кожи. Действительно, очень красивая девушка, словно принцесса со старинного витража, вдохновляющая рыцарей на подвиги. Каштановые волосы уложены в высокую, чуть растрепавшуюся прическу, одежда богатая, руки нежные… руки… а что под рукавом?

– Джанин Поуп, – ответила она Эшлин. – Мою несчастную сестру звали Дженнифер. Мы близнецы. Мы всегда вместе. Наш отец – аптекарь Гарольд Поуп из столицы.

– Расскажи нам, что случилось. Выпей воды и говори.

Даже пила Джанин изящно.

– Мы пошли посмотреть на пруд. Мы знали, что это особенное место, на берегах которого случились разные события, тогда, при бывшем ректоре. Когда мы подошли к воде, оттуда появилось существо… огромное… черное… гладкое… оно утащило под воду мою Дженнифер, мою Дженнифер!

Джанин зарыдала в платок громко. Эпона взяла вторую кружку с водой и вылила ей на голову больше половины. На совершенно сухие волосы. Сухие… она стояла далеко от воды, когда вынырнул келпи?

Свидетельница взвизгнула и вскинула руки к прическе. На левой, немного выше запястья, виднелся свежий тонкий порез, чем-то смазанный.

– Так будет проще сосредоточиться и не рыдать, – пояснила Эпона. – Что было дальше?

– Я бежала и звала на помощь. Подошли девочки и помогли мне дойти сюда. Мне стало плохо.

– Когда ты повредила руку?

– Не помню, – Джанин поправила рукав, закрывая порез. – Наверно, ветка, там, у пруда. Острая ветка.

– А намазала мазью когда?

– Не помню! Почему вы об этом спрашиваете? Ищите мою Дженнифер! Ее же надо похоронить!

Эпона с Эшлин переглянулись. Эшлин взглядом показала Эпоне на край бархатного рукава Джанин. Ах, бархат. Какой же он цепкий.

Зерна овса – вот что увидела Эпона, а до того Эшлин.

– Джанин Поуп, – Эпона говорила так, что девочки примолкли до полной тишины. – У меня всего два вопроса. Откуда ты узнала, что в пруду Дин Эйрин появляется келпи? Что келпи приманивается овсом с человеческой кровью, знают многие маги, а твой отец маг, и тут вопроса у меня нет. И зачем ты хотела убить свою сестру-близнеца?

– Вы не… вы не можете… вы оскорбляете… – Джанин еще сопротивлялась, еще оглядывалась так панически, словно кто-то в коллегии мог помочь ей, еще не хотела признаться.

И тут в дверь поскреблись снаружи, Мавис выглянула, выслушала кого-то и повернулась к Эпоне:

– Дженнифер Поуп спасли. Нахлебалась воды, испугалась, но живая. Келпи ушел скрытой протокой, его будут ловить.

Джанин все поняла. И завизжала так, что даже Эшлин с Эпоной сделали по шагу назад – поросячий визг звучит приятнее.

– Да потому что я просила отца отправить одну меня! Вечно все пополам! Дженни и Джанни, одинаковые платья, одинаковые брошки, как мило! А замуж Дженни и Джанни тоже пойдут вместе?! За одного?! Я же знала, знала, здесь учится сам младший принц, я даже танцевала с ним два раза на йольском балу, его невеста уродина, это все знают! У меня бы все получилось! У меня, не у Дженни!

Эпона вдохнула. И выдохнула. И вдохнула.

– Не получилось бы, – сказали от двери. В дверях стоял Эдвард и смотрел на Джанин Поуп вообще без выражения лица. – Младший принц не любит злобных и завистливых людей. А еще он не любит убийц – необычно, правда? И он не любит тех, кто высказывается о его невесте неуважительно.

Он вошел в женскую коллегию, разом нарушив обычай, и встал рядом с Эпоной. Джанин смотрела на него с ужасом. Хорошенькое личико пошло красными пятнами. Оказывается, она вполне могла искренне краснеть и искренне плакать. Когда дело касалось ее самой.

– Пойдем отсюда. – Эдвард коснулся руки Эпоны. – Скажем слугам, чтобы за ней приглядели. Дальше ректор решит, что делать.

* * *

Вечером друзья сидели в «Лососе».

– Сестра долго ее не выдавала, – рассказывала Эшлин, уже поговорившая с мужем. – Повторяла – не знаю, не помню, где была Джанин, наверно, успела отскочить. Они заметили келпи еще вчера, и Джанин уговорила Дженнифер молчать – ну вроде того, что они же могли ошибиться и над ними посмеются. Потом Джанин, судя по всему, сделала приманку, положила на край пруда, подозвала сестру якобы на что-то посмотреть и убежала. С расстояния наблюдала, что будет дальше.

– Мерзкая девица, – выразил Аодан общее мнение. – Вы с Эпоной молодцы. А сестра зря покрывала.

– Сестра надеялась, что что-то не так поняла. И боялась, что отец не переживет, если ему сообщат об аресте одной из дочерей за попытку убийства второй. Матери у них нет.

Аодан посматривал на Эдварда тревожно – тот молчал. Молчал, медленно пил вино, смотрел в стену. Это было совсем на него непохоже.

Эпона обратила бы на это внимание, но у нее была своя причина молчать. Эта причина лежала в ее расшитой гербами поясной сумке. Письмо отца.

«Дочь. Твое настойчивое желание заняться крайне странным для твоего пола и положения делом и поступить в ученицы к инквизитору я по-прежнему считаю опасным бредом. Твои преподаватели согласны принять тебя на курс алхимии к профессору Доэрти, и именно это я считаю достойным и полезным для будущей принцессы, если уж ты так хочешь быть образованной. Не пытайся с этим спорить».

Прекрасно. Просто прекрасно.

Зелья. Реторты. Возгонка. Очень красиво. Очень уважаемо. Очень кропотливо.

И совсем, совсем не то, что ей нравится.

Хлопнула дверь – Эдвард вышел. Эпона проводила рассеянным взглядом его и выскочившего за ним Аодана. Поднесла отцовское письмо к высокой свече – загорелось не сразу. Растерла ногой горелые черные ошметки. Эшлин молча обняла ее за плечи.

Аодан вернулся растерянный:

– Сказал, что хочет побыть один. На нашего Эдварда непохоже. Расстроился, что ли, из-за пакостницы этой?

– Да она не первая такая, – вздохнула Кхира, – кто вьется вокруг него. Просто до убийства раньше как-то не доходило. Эпона, ты что? Переживаешь из-за того, что она сказала?

Эпона вздохнула и встала:

– Было бы с чего. Давайте я поговорю с ним, что ли. Не ходите за мной.

На улице Эдварда не было.

В саду Эдварда не было.

В склепе Дойлов Эдварда не было.

В коллегии Эдварда не было. Как и его вещей.

И вот тут Эпона заволновалась всерьез.

Глава вторая. Пророчество и предчувствие

Коннор Донован заканчивал экстраординарный курс инквизиции в Дин Эйрин и в этом году был обязан помогать с экзаменами инквизитору, который ожидался из столицы. После набора новых учеников Коннор получит должность при следователе и наконец займется настоящими делами. Разумеется, он мечтал о наставнике не менее знаменитом и мудром, чем легендарный магистр Эремон, но в ученичество к таким стояла очередь, в которой можно было провести пару жизней.

Весть о пропаже младшего принца Коннора огорчала, но он не подозревал чего-то фатального.

– Он ушел с вещами. Значит, его не похитили. А еще это значит, что он не собирался сводить счеты с жизнью, – говорил он Эпоне.

Нелли Ворона из пэйви, жена Коннора, разлила по кружкам горячий яблочный взвар с травами, пахнущими летним вечером, и встала за спиной мужа.

– Нелл, мы не в таборе, сядь с нами за стол, – Коннор улыбнулся. – Налей себе тоже.

– Коннор, – Эпона заглянула ему в глаза, – почему ты так спокоен?

– Я не зря четвертый год учусь на младшего инквизитора. Считай, что кое-какая интуиция у меня появилась. Но ты ведь пришла не за тем, чтобы немедленно отправиться вместе на поиски Эдварда Баллиоля?

– Разве вам позволяют руководствоваться одной интуицией?

Коннор усмехнулся:

– Нет, разумеется. Эпона, я не могу рассказать тебе все, но кроме интуиции есть мантика матушки Джи и не только ее, есть послания от наших и королевских осведомителей. Мы примерно знаем, где он находится. Знаем, что он жив и здоров. Король, естественно, тоже поставлен в известность. Если в течение трех суток Эдвард Баллиоль не вернется сам – его проводят сюда или в столицу.

Эпона ощутила почему-то и облегчение, и обиду. Почему-то ей было бы проще, начнись сейчас поиски. И она, разумеется, тоже пошла бы искать Эдварда. И, возможно, нашла бы первая.

Мог бы и поговорить с ней, уходя. Не как с невестой – как с другом. Это даже важнее.

Ладно. Она действительно пришла сюда не только за этим. Даже, может быть, вообще не за этим.

– Коннор, Нелли, я хочу посоветоваться. Отец сказал, что я стану алхимиком. Он уже договорился, что меня возьмут, это хорошее магическое ремесло, уважаемое, нужное…

– А ты, конечно, не хочешь, – улыбнулась Нелли.

– А я, конечно, не хочу. Как хотела быть инквизитором, так ничего и не поменялось. Я помню, что женщин-инквизиторов за всю историю по пальцам одной руки пересчитать, и всегда это были особые случаи. Но я хочу стать особым случаем!

Коннор посмотрел на Эпону внимательно – инквизиторы великолепно умели так смотреть.

– Я помню о твоей мечте. Я еще утром написал магистру Эремону и магистру Мандевилю о твоей роли в деле сестер Поуп.

Если магистр Эремон поднялся из самых низов до знаменитого следователя королевства и личного друга Его Величества, то магистр Мандевиль приходился королю дальней родней и как раз отвечал за набор учеников на экстраординарный инквизиционный курс, в этом году перенесенный в столицу. Злые языки утверждали, будто магистр Мандевиль предпочитает сложной, кропотливой и опасной работе балы, пикники и прочие увеселения знати. Сам же он утверждал, что поддержание связей в высших кругах помогло раскрыть не одно хитрое дело. Истина, вероятно, была где-то посередине.

– Спасибо. Но ты сам понимаешь, что это вряд ли поможет.

– Как ни жаль, да. Даже то, что отличилась ты не впервые. Ладно первый курс, там вы все вместе помогли вывести Горта Галлахера на чистую воду. Но я помню и историю похищенного ребенка из Альбы, которого ты помогла найти, первая предположив, что его выкрал настоящий отец. И пропажу не первой уже книги у торговца, в которой обвинили служанку, а тебе пришло в голову, что сын торговца болен снохождением и во сне перекладывает книги сам.

Эпона улыбнулась, ей было приятно. Ребенка помогали искать студенты, потому она и узнала об этой истории – и зацепилась за слух, что мать пропавшего шла замуж уже беременная, после темной истории с каким-то неуравновешенным и мстительным типом. А в лавку книготорговца они зашли с Мавис и расспросили заплаканную служанку, что с ней происходит.

– Так вот, об этих историях тоже известно… – Коннор задумался о чем-то, посмотрел на жену, та чуть улыбнулась и кивнула ему молча. – Но, Эпона, все это тебе не поможет. Ломать традицию – дело долгое и сложное. Разве что, если ты достаточно решительна… Ты видела, как заключается магический договор Дин Эйрин?

Конечно, Эпона видела. Отличившихся студентов – а училась она прекрасно, уверенно оказываясь одной из трех лучших на курсе, – допускали на церемонию выбора Пути знаний, так это называлось. Окончивший тривиум на ней выбирал один из ординарных или экстраординарных курсов квадривиума, вписывал свое имя и избранный курс в свиток и передавал его профессору, у которого собирался учиться, из рук в руки. Профессор же опускал свиток в закрепленную на полу огромную чашу, где горело пламя, «огонь знания». Огонь менял цвет, и аудитория аплодировала, приветствуя сделанный и закрепленный выбор. Разумеется, оговоренный с профессором и ректором заранее.

– Так вот. Бывали случаи, когда студент, вписав свое имя и курс в свиток, опускал его в огонь сам. И, как говорят, если магия его принимает, подтверждая, что в избранном деле молодой маг хорош, – значит, принимает. Этот договор нерасторжим. Ты можешь попробовать поступить так. Это скандал. Это риск. Это возможность, Эпона.

– Что будет, если… магия не примет меня?

– Огонь не изменит цвет. Тебя могут вообще не допустить на квадривиум и отправить домой. Это решать ректору. Скандал будет в любом случае, это я тебе обещаю – ты пойдешь против вековой традиции, как не быть скандалу.

Нелли засмеялась:

– Ты ее не пугаешь, Коннор, только наоборот! Уж я-то ее хорошо знаю. Что, решилась, золотая моя, да?

– Решилась, – не стала спорить Эпона. – Не говорите никому до церемонии, хорошо? Даже нашим.

– Не скажем, – кивнул Коннор. – Удачи тебе. Не считай я, что ты права, – я б не посоветовал. Вот что, поужинай с нами. Монгвин хотела зайти, а ты знаешь – мантики лучше нее нет, кроме, разве, самой матушки Джи. Мы ей лишнего рассказывать не станем, но тебе почему не спросить? Она и не захочет подробностей.

Монгвин, баронесса Сэвидж, не пэйви по крови, но вдова пэйви, приходилась Нелли невесткой и названой сестрой, а профессору мантики, матушке Джи, – лучшей и любимой ученицей. Так странно порой складываются судьбы.

* * *

Эдвард скакал на лошади, и ему казалось, что он вот-вот оторвется от своей тени и сможет наконец вдохнуть полной грудью. Сейчас он чувствовал себя бочкой, на которую надели слишком плотное кольцо. Вот-вот побежит трещина, и хлынет наружу то, что не принято показывать в приличном обществе.

Четыре года назад он просто не смог сохранить инкогнито. Он поступил правильно, но тогда кончилось то недолгое блаженное время, когда он был просто одним из студентов мужской коллегии. Не принцем. Не самым завидным женихом в Дин Эйрин. Просто веселым Эдвардом Баллиолем по прозвищу Полведра, всегда окруженным друзьями. Знали правду только ближайшие – Аодан, Кхира и Эпона. Как было хорошо!

Счастье, что друзья были проверенными и оставались друзьями. И любили Эдварда не потому, что он родился в королевском дворце и через него можно было получить нечто полезное. Но с того самого дня, как его происхождение перестало быть тайной, вокруг смыкающимся кругом появились те, кто хотел его дружбы или любви. Ему пытались услужить. Его пытались соблазнить. Из-за него ссорились девицы – только вот до попытки убийства раньше не доходило.

Что делать, если хочется перестать быть собой?

Младший принц, вцепившись в поводья, так рьяно бежал от себя, что его принимали за гонца с королевским приказом. Если нестись через крупные постоялые дворы с конюшнями и два раза поменять лошадей, то можно было быстро добраться до Летнего дворца. Двор принцессы Маргарет почти полностью вернулся в столицу, но сестра писала, что задержалась до конца сентября и хочет встретить золотую осень в огромном саду своего детства. А значит, можно будет действительно побыть почти одному и в тишине.

Когда он въехал в ворота дворца, то понял, как продрог. С реки наползал сырой туман, солнце почти скрылось за горизонтом, и знакомый с детства сад выглядел зловещим, таинственным лесом из сказок кормилицы Лизелотты. По обеим сторонам въездной аллеи липы давно уже сомкнулись кронами над дорогой, так что сейчас здесь царил сумрак. Птицы уже не пели – осень. Эдвард неловко от усталости сполз с лошади и увидел, как сестра, которой сообщили о его приезде слуги, уже бежит по дорожке к нему, такая хорошенькая в домашнем платье и теплом платке на плечах.

Маргарет так и не забыла пропавшего в междумирье жениха, и этой темы они не касались с тех самых пор, чтобы не ссориться. Эдвард считал, что Горт Галлахер получил по заслугам за убийство, интриги, клевету и попытку убить еще нескольких человек, включая, вообще-то, самого младшего принца. Сестра же не хотела об этом слушать и хранила подарок Горта – невянущий волшебный букет незабудок. Она искренне верила, что ее жениха страшные обстоятельства вынудили поступать бесчестно, и он на самом деле хороший и несчастный, наказанный без вины теми, кто и права-то его наказать не имел.

Четыре года и два огромных скандала назад Эдвард понял, что есть темы, на которые даже с самыми близкими лучше не говорить. И что как бы ты ни пытался вычистить из чьего-то сердца неугодного тебе персонажа, можешь лишь разбить само сердце. Себе тоже.

Иногда любовь больше, чем правда.

– Что случилось, братик? За тобой гонится толпа?

Эдвард отстранился от сестры, чувствуя слишком удушливый аромат то ли духов, то ли благовоний. В последнее время она окружила себя такими девичьими штучками, от которых становилось слишком уж приторно. Но ей нравилось.

– Нет, просто соскучился. – Он улыбнулся, но чувствовал, насколько глаза выдают серый туман, клубящийся вокруг сердца. Маргарет смотрела тревожно.

– Идем к камину! Тебе нужно выпить горячего и переодеться, прежде чем я буду пытать тебя, пока не признаешься.

– Меня в свое время допрашивали даже инквизиторы, и я…

– И ты рассказал им даже больше, чем собирался. Идем же. Эния уехала готовить все к моему возвращению, а мне и хорошо, и одиноко. Даже странно, почему, когда взрослеешь, волшебство места, где вырос, теряется? Я ищу его и нахожу, но оно словно ускользает, утекает сквозь пальцы.

– Не теряется, Марго, если не терять. Волшебство – оно внутри. И ты сама приносишь его туда, где живешь. Только я тебе здесь не помощник. Видишь, я и сам не прочь потеряться…

– Болтун маленький! – Принцесса шутливо ударила брата по плечу и, как ребенка, потащила за руку по ступенькам Летнего дворца. В ее смехе прозвенела фальшивая нота – или показалось? Ей все же было грустно? Поэтому и осталась с несколькими слугами в Летнем дворце смотреть, как приходит осень?

Красавицу Энию, компаньонку Маргарет, а в прошлом компаньонку Эпоны, Эдвард не любил, справедливо считая завистливой и лживой. Но принцесса привязалась к ней быстро. Эния умела ее выслушать, предложить развлечение или милую беседу, помолчать вместе, чудесно причесывала Маргарет, обладала хорошим вкусом в выборе платьев и украшений и идеально помнила все пожелания госпожи, даже высказанные мимолетно. Они сблизились как подруги.

Было ли это к лучшему? Вероятно, да.

* * *

Монгвин пришла без сына – Грэг остался ужинать с детьми ректора и Эшлин, с которыми редко разлучался и рос, словно брат. За ужином говорили о хороших пустяках, и нет разговора лучше, когда тревожно на сердце. О славном урожае яблок, о невиданных розах, которые вырастила Эшлин, о разрешении ректора жить при университете детям преподавателей и студентов – раньше это запрещалось, а теперь разновозрастная детская стайка носилась между зданиями, перекликаясь и смеясь. О том, что келпи, судя по всему, покинул пруд, и это и хорошо, и плохо – он ведь может и вернуться, напугает кого-то, а то и утащит. А вот приручить бы – мечта, ведь эти опасные хищники верны хозяину, как псы. Только вот этот келпи принадлежал Горту Галлахеру, бывшему ректору, и тоскует по своему хозяину-преступнику.

Когда Нелли принялась убирать посуду, чтобы поставить на стол крученый пирог-сывьяко, смеясь и отбиваясь от помощи Коннора, Монгвин позвала Эпону на крыльцо.

– Нелли шепнула мне, что тебе сейчас непросто. Скажи мне, Эпона, ты сама хочешь знать, что я вижу? Не об Эдварде. Он жив и вернется в этот раз, тут не сомневается сама матушка Джи. Хочешь ли ты знать о себе?

Эпона невольно отметила «в этот раз» и кивнула:

– Хочу, Монгвин. Мне нужно принять трудное решение, а за ним придут другие решения. Это как подвинуть камень на вершине горы и смотреть на лавину.

– Но ты его уже приняла, – улыбнулась Монгвин, глядя на младшую подругу тепло и сочувственно. – И не свернешь. Давай посмотрим, о чем дальше предупредит тебя судьба. Карт у меня при себе нет, но я и так смогу…

Хорошие мантики читали прошлое и будущее разными способами: по картам, цветным камешкам, поверхности зеркала, выпадающим черточкам огама, линиям руки и глазам человека. Лучшие из них знали, что могут использовать что угодно из этого или просто глубоко сосредоточиться – любая вещь и даже правильное настроение становится посредником между мантиком и судьбой.

Монгвин взяла руки Эпоны в свои и заглянула ей в глаза. Эпоне показалось, что голубизна глаз мантики затягивает ее, как затягивает летнее небо, если лежать в траве и смотреть вверх, или чистое озеро, или кружащиеся лепестки вишен. И голос Монгвин заговорил словно в ее голове, мягко и чуть печально:

– Придет огненное письмо, и после этого будь готова. То, чего хочешь, случится, но окажется иным. То, чего боишься, случится, но окажется иным. Праздник обернется бедой, наставник врагом, враг другом, друг любовью, и только зависть не тронется с места. Дважды загорится твоей победой огонь, один зеленый в начале и множество в конце. Ты победишь, но не в этом мире.

– Ты пугаешь меня, – не сразу смогла ответить Эпона.

– Нет. Предупреждаю.

– Дай мне совет, если можешь.

– Могу, но ты и сама это знаешь. Опирайся на себя саму. Ты себя не обманешь, не предашь и не бросишь. Ты у себя есть.

Монгвин Сэвидж знала, что самые мудрые и важные вещи слишком просты. Поэтому их обычно и не замечают.

* * *

Эдвард и Маргарет сидели на подушках за небольшим столиком, смотрели на огонь, ели пирожки с брусникой и курицей – как в детстве. Эдвард в домашней рубашке почти без кружев и мягком черном жилете выглядел старше, чем всегда. Он встряхивал головой, но непослушные локоны снова стремились к тонкому носу. Разговор рассыпался, как плохо приготовленный пудинг, но был важен, как этот самый пудинг наголодавшемуся.

– Знаешь, Марго, я чувствую себя драгоценным камнем. Теперь по пальцам одной руки можно пересчитать девушек, которые не думают «принц посмотрел на меня два раза, целый один раз кивнул, значит, я ему нравлюсь». За время учебы я привык находить в своих вещах надушенные письма, платки с монограммой, букеты, подвески с портретами… одна девица пробралась к нам в коллегию и не уходила с моей кровати, пока Аодан не пригрозил на ней жениться прямо там. Прости, сестрица…

Эдвард покраснел, хлебнул слишком много горячего вина со специями и закашлялся.

Маргарита смотрела на огонь, и пальцы ее привычно летали над вышивкой. На ткани проступало из небытия зеркало в затейливой раме из незабудок и веток ивы. Эшлин рассказывала, что ива – это врата между миром живых и мертвых или миром и междумирьем. Для ши цветы были словами.

– Но что напугало тебя так, что ты хочешь убежать от собственной тени, Эдви? Есть то, что приходится принять, и чем быстрее, тем лучше. Мне порой кажется, что ты нарочно не хочешь взрослеть, чтобы не оказаться рядом со старшим братом там, где нельзя никому доверять, потому что на высоте ты уязвим, и нельзя жалеть отдельных людей, потому что приходится допускать маленькое зло ради большого блага?

– Не бывает маленького зла, Марго, – вскинулся Эдвард, вцепившись тонкими пальцами в ножку столика, – оно растекается, как пятно по полу. Не хочу. Особенно если взрослеть – это ходить с кислым лицом и делать гадости, прикрываясь красивыми словами. Но великий магистр Бирн так не делает, например. Значит, у меня есть шанс повзрослеть иначе.

– Ректор Дин Эйрин не принадлежит к королевскому роду. Ему легче быть человеком и оставаться им. Это редкое везение, братик.

Никто из них не упомянул ни их отца, короля Альфреда, добрейшего и щедрого человека, безмерно любившего своих детей, ни старшего принца Эдмунда, красавца и атлета, при этом хозяина двенадцати счастливых кошек, часть из которых он выкормил и вырастил лично из слепых котят. Доброта домашняя и доброта политическая – между ними вообще не было и не могло быть знака равенства. Вся королевская семья это понимала.

Эдвард отвернулся к огню и молча допил вино. Спор грозил подойти к опасной границе. Если поругаться с Марго, то ночевать придется в поле. Если огорчить Марго, вместо сна останется угрызаться совестью.

Обижать сестру – последнее дело. Даже если она неправа.

– Прикажешь принести фонарь и плащ, сестрица? Я хочу побродить по саду перед сном.

– В темноте? – Сестра чуть не уронила вышивку.

– В сумерках. Один, даже без тебя. Я стал слишком много бояться того, чего нет. Надо отогнать это чувство подальше.

– Хорошо, хоть и странно. Я уведомлю отца и Дин Эйрин, где ты, и скажу, что ты приедешь, когда захочешь. Наверняка все сбились с ног.

Принцесса отложила вышивку на столик и позвонила в колокольчик. На лице ее оставалось выражение недоумения. Эдвард не мог объяснить ей, он просто знал, что это чувство тревоги, от которого внутри все звенит, пора заглушить. Заглушить, вернуть на лицо улыбку, вернуться в университет.

Набравшись сил в памяти своего детства.

И вот он уже брел по аллее, кутаясь в плащ с меховой оторочкой – сейчас он был уместен. Ночь была так холодна, что, казалось, мог выпасть ранний иней. Фонарь покачивался в руке, создавая причудливые тени. Металлические цветы и живой огонь, островок света в полутьме неясных очертаний деревьев, беседок и статуй. Наверное, так выглядит междумирье по краям от дороги друидов, что ведет в мир ши, место обитания туманов, страшных сказок и злодеев прошлого.

Где-то там Горт Галлахер, Горт Проклятый. И другие преступники.

Эдвард свернул с аллеи на узкую тропинку – она вела в нижнюю часть сада, где деревья были еще гуще, а у пруда росли высокие папоротники и прохладные белые цветы звездчатки, даже сейчас, в осеннем холоде, смотревшие из темноты. Когда-то именно там они с сестрой, Эдмундом и детьми слуг, с которыми дружили, играли каждое лето, представляя себя героями легенд. А сверху вниз на них смотрели статуи тех, в кого они играли. Арктус, великий король древности, основатель королевской династии Далриат. Звездная Дева, безымянная ши, что благословила его мечом и яблоневой ветвью. Мейриг Пендрагон и его супруга Эйгир Златовласка, всегда смотревшие в разные стороны. Мать Арктуса, Аннаис Благочестивая, закутанная в покрывало с ног до головы и с корзиной булок в руках.

Рогатый король, Моран Пендрагон, стоял последним, наособицу. Перед ним в конце игры Эдвард выскакивал из кустов, протягивал вперед деревянный меч и кричал, чтобы тот склонил голову и сдавался. Мраморный король не терял высокомерной загадочной улыбки.

Эдвард прошел по аллее и сел на скамью подле Рогатого короля, поставив фонарь рядом. Надо же, кто-то очень бережно ухаживал именно за этой статуей, высадил перед ней клумбу и даже надел на рогатый шлем свежий венок из незабудок. Наверное, сестра с подругами украшали аллею. Она, потеряв жениха, так и предпочитала отдыхать в чисто женском обществе и выходила в свет только на большие балы. Девушки любят делать что-то странное, но красивое.

На свет слетались ночные бабочки, серокрылые мохнатые мотыльки, последние приветы летних дней, как и упорная звездчатка. Эдвард погладил теплый металлический бок фонаря, согревая пальцы. Хорошо, наверное, быть садовым жителем – летишь себе на огонь и не задумываешься, что с тобой будет дальше. Как когда-то и он сам.

Он смотрел, как среди теней проступают очертания беседок и статуй, и вспоминал те детские игры. Тогда маленький принц еще не видел настоящего волшебства, и вся эта история казалась далекой сказкой из тех, что рассказывала кормилица. Сегодня легенда звучала совсем иначе.

Когда-то на месте Далриат было два королевства, и правители их вечно спорили из-за земель, рек и каждой овцы, что смела забрести на соседское поле. Тогда войны случались часто-часто и из-за всякой ерунды. Потому что мечи у всех были большие, а разговаривать короли особо не учились.

И вот один король по имени Мейриг, прозванный победителем дракона за то, что и вправду избавил свой народ от крылатого чудовища, потерпел поражение в войне с соседями. Его люди отступали, их оставалось все меньше, противник гнал их по лесу в болота, собираясь там и утопить. И вдруг отступающие наткнулись на странных и страшных воинов-великанов. Каждый из них был похож на ожившее каменное изваяние. Великаны эти – правильно они назывались «фоморы» – пришли из иного мира и растерялись, попав в лес.

Эдвард представил, как огромная каменная фигура, каждый кулак которой размером с голову человека, рычит на короля Мейрига. Статуя фомора была не слишком большой, но скульптор попытался изобразить что-то среднее между человеком и медведем. Страшное. В детстве особенно впечатляло. Впрочем, младший принц никогда не встречался с фоморами и надеялся, что и не придется.

Король Мейриг обещал главному фомору отдать за помощь все что угодно – и каменные воины разбили его врагов, но после предводитель их захотел получить на ночь королеву Эйриг Златовласку.

У статуи Эйриг длинные распущенные волосы и такое же длинное и унылое лицо, так что, может, Мейриг понадеялся, что восхищенный золотыми волосами великан заберет ее совсем. Но королева вернулась в Далриат и ценой своей жизни родила сына Морана Пендрагона, прозванного позже Рогатым королем.

Его в детстве играл Эдмунд, брат Эдварда. Они приделали к ведру старые оленьи рога и, гордо завернувшись в белую скатерть, наследный принц громко призывал всех пасть на колени перед сильнейшим магом в мире. Сильнейшим ли? В этом была доля правды – никто ни до, ни после Морана не мог заставить своих и чужих павших воинов встать и продолжить бой. Это страшное искусство, к счастью, было людям неподвластно. А фоморы больше с людьми не роднились – или об этом в легенде не говорилось.

Моран стал тираном и убийцей на троне, и никто не мог встать против него. Он притеснял и казнил собственных подданных, разорял соседей и убивал ради забавы, а охрану себе завел из живых мертвецов. Все меньше он походил на человека, все больше – на фомора, на лице его появилась каменная чешуя, а рогатый шлем врос в голову. Однажды он силой увез в свой замок леди Аннаис, красавицу-жену своего военачальника сэра Оуэна, кроткую и добрую женщину, что кормила бедняков и ухаживала за больными и стариками. За женщину вступился придворный мудрец и волшебник Мирдин. Он напророчил Морану страшную смерть, если тот не уймет свое вожделение и не отступится от беззакония.

Но Моран лишь посмеялся и взял женщину силой. Вскоре она угасла, не перенеся насилия и позора, а ее муж и семилетний сын Арктус были безутешны. Сэр Оуэн пытался отомстить за жену и погиб. Мирдин же стал заботиться о мальчике, которому было суждено избавить Далриат от короля-чудовища, и учить его.

Старого мага любила играть Маргарет, нацепляя шляпу с большими полями, к которой она приделывала букет ароматных трав или ромашек. И Эдвард в роли Арктуса старательно изучал звезды, путая созвездия, и линии на руке, путая руки, а потом умолял учителя отпустить его упражняться с мечом, так как в науках он не разумеет.

А потом они все изображали поход за скрытом в камне мечом, который когда-то был выкован старейшиной ши и мог поразить фомора. К мечу вела трудная тропа через беседки, подвесной мостик, кусты ежевики и ручей. Там прекрасная Звездная Дева из ши – Кхира – говорила, что меч достанет лишь тот, кто достоин быть королем Далриат. В одной из книг Арктусу вместо Звездной Девы встретился Белый Рыцарь, и сказка там получалась совсем мрачная, но легенды на то и легенды, чтоб каждый сказитель переиначивал по-своему.

Один раз меч из отцовской оружейной засунули между камней грота так крепко, что вместо битвы за власть Арктус обнялся с Мораном Пендрагоном и тащил проклятый клинок. Они с братом хорошо понимали, что, если папа узнает, как использовали его коллекцию, доволен он не будет.

Хорошо тогда было.

Эдвард вздохнул и затушил свечи в фонаре. Его окутала приятная темнота. Добрые воспоминания отгоняют тревогу и наполняют пустоту светлой грустью, сквозь которую не пробраться страху. Было уже совсем темно, только половина луны висела над летним дворцом, заглядывая в окна, – освещенное свечами окно напоминало Эдварду его покои.

Сквозь темноту, чуть дрожа от сырости, Эдвард вернулся в тепло, отпустил сонного слугу, оставил фонарь внизу, поднялся на второй этаж и упал на кровать, не раздеваясь, только натянув на себя одеяло. Он засыпал под легкое шуршание – где-то в стене завелась мышь.

Сон был глубоким и темным, как осенняя ночь, пока уже под утро Эдвард отчетливо не увидел себя в комнате сестры. Перед ним стояло на столе огромное зеркало в оправе из незабудок и ивовых ветвей. Горели свечи, курились благовония, они пахли так удушливо, что кружилась голова.

Эдвард шагнул из тени в лунный луч, падавший из окна, и увидел отражение в темной поверхности зеркала. Его домашняя одежда, фигура, руки, но… над всем этим высилась чужая голова с темными немигающими глазами, каменной чешуей на скулах и тяжелыми рогами, выступающими из длинных черных волос. Незнакомая голова улыбнулась и его, Эдварда, голосом произнесла: «Я тебя победил, Арктус. Теперь мое время».

Когда младший принц очнулся, в его покоях стояли все трое слуг и сестра, а сам он чувствовал, как дерет горло от крика.

* * *

– Если не передумала, я тебя поддержу. – Коннор шел вместе с Эпоной на церемонию выбора Пути знаний. Он должен был присутствовать там, за преподавательским столом, как помощник магистра Мандевиля. – Мне бы, конечно, предупредить тебя, почему этого не стоит делать. Но вряд ли имеет смысл.

– Про «будет скандал» я не сомневаюсь, – улыбнулась Эпона. О ее плане пока не знали даже ближайшие друзья, только Коннор с Нелли. Наверно, она сказала бы Эдварду.

Если бы только Эдвард был рядом.

Волновались все – как всегда, перед чем-то торжественным. Хотя только Эпона не знала, чем кончится для нее ритуал выбора. Остальным, если поглядеть рассудочно, не о чем было переживать. Алхимик, добродушный профессор Доэрти, рад был видеть на своем высшем курсе не только Эпону, но и Кхиру, за последние годы проявившую себя как ученицу ловкую и аккуратную, не зря ее матушка прекрасно готовила. В изготовлении зелий аккуратность превыше всего. Мавис выбирала между экстраординарным курсом астрологии, который вел ее любимейший наставник, профессор Тао, и курсом целительства прославленного профессора аль-Хорезми. Выбрала она все же целительство – и именно по совету профессора Тао, который знал свою ученицу, как никто другой. Неожиданно для всех целительством увлекся и Аодан, объяснивший это просто: «Драться я и так не дурак, дело нехитрое, а вот руки-ноги сращивать после этого – магия так магия!»

В сторону Зала Испытаний, где проводились все экзамены и церемония выбора Пути, преградив путь студентам, стремительно шла целая делегация – аристократического вида человек с брезгливо поджатыми губами в тяжелой бархатной мантии с гербом королевской инквизиции и окружившая его небольшая свита. Один из свиты, шустро и озабоченно бежавший впереди, убирая с пути своего господина мелкие упавшие ветки, увидел Коннора и воскликнул голосом свидетеля некоего тяжкого кощунства:

– Лиценциат Донован! Вы же видите, прибыл сам магистр Мандевиль. Быстрее сюда, показывайте ему дорогу!

Коннор с невозмутимым лицом поклонился, шепнул Эпоне «удачи» и присоединился к суетящейся свите. Магистр Мандевиль скользнул по группке студентов равнодушным взглядом и продолжал величественно шествовать.

Тот человек, перед которым Эпоне предстояло бросить вызов традициям Дин Эйрин.

Перед самой дверью Зала Испытаний к Эпоне подошел Аодан, улыбнулся, сказал негромко:

– Только что сообщили. Ночью пришло огненное письмо от принцессы Маргарет. Эдвард у нее, в Летнем дворце, приедет не позже завтрашнего дня и успеет на второй день церемонии. Ничего страшного.

Эпона едва не споткнулась и схватила Аодана за руку, чтобы удержаться на ногах.

Магическая огненная почта, мгновенная, особые свитки, доступные королевской семье, инквизиции, возможно, кому-то еще, немногим.

Огненное письмо. Голос Монгвин: «Придет огненное письмо, и после этого будь готова. То, чего хочешь, случится, но окажется иным. То, чего боишься, случится, но окажется иным…»

– Ты что это? – растерялся Аодан. – Обиделась, что он тебе сам не написал? Да ну, приедет, кинется извиняться. Бывает…

Эпона не слушала. Она сжала благодарно руку друга, не ответив, и отпустила. Прошла к своему месту, запахнувшись в накидку с гербом, словно кольчугу надела перед боем. Приняла, как все, свиток из рук слуги. И вписала туда свое имя и название курса – «Борьба с вредоносной магией, сиречь инквизиционное расследование». Глаза сидевшей рядом Кхиры расширились – она поняла, что делает подруга.

Речь ректора Бирна наверняка была хороша – он прекрасно говорил, хотя Эпона не услышала ни слова. Но на вопрос, кто решится быть первым, поднялась со свитком в руке сразу, чтобы не тянуть.

Она прошла мимо удивленного профессора Доэрти, ожидавшего, что Эпона подойдет к нему, только шепнула «простите меня, пожалуйста» и подошла к чаше. Четко, как на уроке, произнесла: «Инквизиция!» – и бросила свиток в огонь.

Магистр Мандевиль, смотревший до того поверх голов, приподнялся, пытаясь понять происходящее.

Яркое пламя взлетело из чаши вверх, став зеленым.

Ректор Бирн, не меняясь в лице, произнес:

– Цвет пламени изменился. Магия приняла договор Эпоны Горманстон.

Глава третья. Дом, милый дом

Магистр Мандевиль беззвучно размешивал колотый сахар серебряной ложечкой. С его ловкостью, тонкими пальцами и страстью к изящной посуде надо было становиться алхимиком. Их с Эпоной разделял низкий столик красного дерева, узор которого складывался в герб рода Мандевилей. Это складное великолепие всегда путешествовало на верху кареты. Магистр любил, чтобы его окружали привычные вещи.

– Леди Горманстон, не думайте, будто я на вас сержусь. Как можно! Я скорее… обескуражен и встревожен.

Его бархатный голос обволакивал, оставляя чувство, будто Эпону закатывают в перину.

– Поймите, обучение мастерству инквизитора не рассчитано на хрупких девиц и прекрасных дам. Вас ожидают трудные, грубые занятия, порой связанные с самыми низшими кругами общества, с худшими проявлениями человеческой натуры… Вы это осознаете?

– Да, магистр, – Эпона отвечала так уже на восьмой его намек. Этот человек мог заставить сомневаться в верности выбора даже камень. Но она устала волноваться. Решение принято, имя внесено в списки, назад дороги нет. Теперь остается только стоически принимать последствия. Этому ее семья научила так, как ни один университет не научит.

– В одном я могу вас уверить с легким сердцем. Так как старшим из ваших наставников, тем, кто отвечает за курс и вас лично перед Его Величеством, буду я сам, в этом наборе обучение пройдет в столице. Поэтому вы будете избавлены от большого числа обычных неудобств. Вам не придется жить в общих комнатах, ведь у вашей семьи прекрасный дом. Там слуги, любимые стены…

В этом месте Эпона едва не подавилась подогретым вином – превосходным, надо сказать, грели его с тонко нарезанной кожурой тепличного померанца, имбирем и изюмом. Магистр приказал подать к нему еще и сахар.

Магистр Мандевиль весь лучился благожелательностью, уверенный, что предлагает потрясающие условия. Он ожидал благодарности. Что ж. Эпона не хотела объяснять, что предпочла бы жить в землянке с червяками и плесенью, но подальше от брата и отца.

– Я рада быть вашей ученицей, магистр, и признательна за вашу заботу, – легкий поклон, вежливая улыбка. Только глупец будет говорить, что правила хорошего тона ему мешают. Это броня надежнее металла. Это возможность всегда знать, что говорить, когда сказать нечего или когда слово стоит дорого.

Бесконечный разговор за вином приближался к финалу. Вишневые кексы доедены, кувшин почти опустел, и только легкий аромат имбиря напоминает о том, чем подслащивали пилюлю на этот раз. Каждый, отойдя от столика, унесет с собой свое представление о собеседнике.

Эпона могла сказать, что ей повезло. Она ожидала, что принимать учеников от инквизиции приедет какой-нибудь верзила, что знает мало слов, кроме бранных, и на попытку девицы занять свое место среди его учеников выскажется прямо и грубо, уточнив, для чего девка годна. Инквизиция была способом выдвинуться для мальчика из низов, поэтому хорошие манеры там не часто встречались. Не все, подобно знаменитому магистру Эремону, воспитывали себя сами.

Магистр Мандевиль же был безукоризненно вежлив, в меру зануден и осторожен, и для своих лет симпатичен, если не сказать – красив. Седые пряди придавали его облику изящество, правда, Эпону не покидало чувство, что он подвивает их щипцами. Но красота и тщательный уход за собой не делают человека глупым. Было бы интересно узнать, что Мандевиль думает о неожиданной ученице, но его лицо было совершенной картиной, за которой можно было спрятать любое чувство.

Выйдя из университетской гостиницы для важных приезжих, где магистру инквизитору был предоставлен целый этаж, Эпона столкнулась с тем, кого точно не ожидала увидеть. Эдвард брел по дорожке от мужской коллегии, и выражение лица у него было непривычно насупленное. Пришлось глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы не выплеснуть на беглого принца все, что хотелось сказать.

Эпона замерла, ожидая, что он приветственно поклонится первым. Обескураженный случайной встречей, Эдвард не сразу нашелся, но все-таки склонил голову. Легкость их отношений вдруг исчезла, словно и не было четырех лет дружбы.

– Здравствуй. Я слышал, что тебя можно поздравить?

Эпона скользила взглядом по его встрепанным волосам и мятому плащу:

– Кто же вам запретит, лорд Баллиоль.

– Что-то произошло? – Он тревожно нахмурился и шагнул вперед, чтобы привычно взять ее руку в свои, но Эпона сцепила пальцы в замок.

– Теперь уже нет. С возвращением вас. Мы очень переживали о вашей судьбе.

– Я не мог… – Он закусил губу, подбирая слова, но так и растерял их остатки.

– А я смогла, – Эпона повторила улыбку, которой прощалась с Мандевилем, – позвольте пройти. После трудного дня нам обоим стоит отдохнуть. Вы, я вижу, весь день провели в дороге.

И едва Эдвард сделал полшага в сторону, она проскользнула мимо и направилась к коллегиям, выпрямив спину и чуть ускорив шаг. Кричать вслед, слава небу, он не стал. Неожиданный удар вежливости сковывает, как особые чары.

Она быстро шла вперед, пытаясь понять, почему настолько зла на жениха, которого не любит. На которого ей, по большему счету, должно быть плевать. Он ей даже не друг, так, хороший приятель. С которым связывала лишь общая учеба и приключения в прошлом. Разве от друзей бегут, когда плохо? Бегут к ним. Иначе зачем вообще тратить время на встречи? Иначе зачем считаться…

С такими мыслями она едва не влетела в ректора Бирна.

– На вашем лице отражается смятение. Я могу вам чем-то помочь?

Профессор ритуалистики порой видел людей насквозь. От его умения поймать настроение и почувствовать другого зависело, насколько удачным будет ритуал – ведь это общий труд нескольких магов, в его основе их добровольное желание делиться силой, доверие, опора друг на друга.

– Нет, ректор Бирн. Я задержалась, беседуя с новым наставником, и теперь тороплюсь.

– Надеюсь, что ваш путь в инквизиторы будет менее извилист, чем он предрекал.

– Вы хорошо знакомы с магистром Мандевилем?

– Мы учились в одно время. Он уже тогда был любителем малых и больших церемоний, пышных и не очень кружев и сеял священный трепет в душах первокурсников.

– Профессор ритуалистики не одобряет церемонии? – все-таки улыбнулась Эпона.

Она представила, как ее наставник половину лекции расправляет кружевные манжеты, чтобы не помялись, поправляет прическу и только потом начинает что-то рассказывать. Почему-то он сильно напоминал Эдварда. Впрочем, Мандевиль приходился Баллиолям родственником.

– Если эти церемонии не создают чего-то полезного – не одобряет. Но я не об этом. Я хотел рассказать тебе, что когда-то пришел выбирать экстраординарный курс и, отказавшись от семейной прорицательской традиции, которая шла еще от Мирдина, выбрал ритуалистику, поступив ровно так же, как ты сегодня. Я о своем решении не пожалел, но с отцом мы не разговаривали лет десять. Идти своей дорогой трудно. Но это и есть путь настоящего мага.

– Спасибо. Я думала, что вы всегда знаете, что делаете и что будете делать на год вперед. И к чему это приведет.

Брендон Бирн покачал головой, а потом сказал, чуть понизив голос, как если бы делился секретом:

– Если что-то случается, я просто делаю вид, что так и задумано.

* * *

Прощальную пирушку друзья решили устроить не в «Лососе» и даже не в любимом ими склепе Дойлов. Слишком хотелось побыть под осенним солнцем – зима ожидалась суровая и ранняя, так говорили все знатоки примет. Поэтому отправились к пруду, тому самому, где видели келпи, – все равно хищник не появлялся больше. Когда-то каменный грот у пруда стал тюрьмой для Эшлин и старейшины ее рода, а потом рассыпался, не удержав силу пленницы. Теперь на груде камней росла высокая трава, алел по осени бересклет, дарил цветы и ягоды шиповник. Камни стали памятью, а память жила.

За четыре года и множество приключений друзья стали семьей и отвыкли расставаться больше чем на ночь или несколько дней. Теперь Эпона уезжала в самом худшем случае до лета, чтобы в одиночку бросать вызов семье, наставникам и мнению аристократии, Мавис и Аодан отправлялись сопровождать профессора аль-Хорезми в его поездке по лечебницам королевства – он лично осматривал сложных и необычных больных. Эдвард, Кхира и, разумеется, Эшлин оставались в Дин Эйрин.

Сидр, вино, гора пирогов, сыр, свежая зелень на вышитой скатерти, разговоры теплые и неловкие от доброй грусти. Солнце медленно катилось к закату. Финн, Грэг и Кэтлин носились по берегу пруда. Эпона невольно подумала, что еще несколько лет – и здесь наверняка будут играть дети Кхиры и Аодана.

У этих двоих было все так просто и хорошо.

Взгляда Эдварда она избегала, сама не понимая, почему так делает. Эдвард раскраснелся от сидра, преувеличенно громко болтал. Эпона накинула на плечи шаль и села чуть подальше от остальных, глядя на воду, – к вечеру поднимался ветер, и солнечные лучи на зеленоватой ряби ломались, рисуя неровные дорожки.

Эшлин села рядом:

– Завтра ты уедешь до весны. Вы не увидитесь все это время, разве что на большом йольском балу.

Эпона удивилась, откуда подруга, никак не интересовавшаяся столичной жизнью – ее дом был в Дин Эйрин, с семьей, друзьями и цветниками, – вообще знает про бал. Неужели…

– Так сказал Эдвард. Что он приедет и надеется, что ты там будешь, что твоя учеба не помешает тебе. Эпона, он сделал глупость, но ты сердишься не на него, правда? Иначе давно приняла бы извинения.

– Я сержусь на себя.

– За то, что это тебя так задело? За то, что тебе было не все равно, что с ним, и обидно, что он тебе ничего не сказал?

Эпона не ответила. Зачем, когда все ясно? Просто положила руку на руку подруги.

– Нельзя ссориться перед ночью и перед разлукой. Так говорит мой отец, а он хорошо понимает такие вещи.

– Твой отец мудр.

– Он хранит тепло в той моей семье. В каждой семье должен быть такой хранитель, а лучше, если каждый старается им быть. Но мама этого не умеет, а брат еще недостаточно повзрослел, и отец старается за всех.

Эпона улыбнулась:

– Значит, ты в отца.

– Только учусь быть на него похожей. Прежде чем ты пойдешь к Эдварду, примешь его извинения и вы помиритесь, хочу тебе кое-что предложить. Давай смешаем кровь и станем сестрами. Мы лучшие подруги. Пусть в тебе будет немного крови ши, а во мне – человека.

В легендах это делали сплошь и рядом, чаще герои, а не героини. Воин с лучшим другом перед решающим боем, чтобы умереть братьями. Король с королем союзной страны, чтобы больше не ждать удара в спину – братская клятва священна. Бывшие враги, волей судьбы спасшие друг другу жизнь, в знак того, что нет больше ненависти между ними.

Эшлин тоже была немного девушкой из легенды – красавица-ши из другого мира. Так что только она могла предложить такое прямо в нашем просвещенном веке.

– Я согласна. Нам понадобится нож? И что еще?

Эшлин засмеялась:

– У нас все есть. Клятву скрепляет огонь или вода. По обычаю огонь принимает клятву мужчины или клятву после ненависти. Вода – клятву женщины или клятву после дружбы, долгой и теплой. Я вижу здесь воду, она-то нам и нужна, и нож у меня с собой всегда.

Эшлин подошла к скатерти и прокалила нож над самой большой из свечей, которые только что зажгла Кхира.

– Нам с Эпоной надо побыть немного вдвоем. Не ходите за нами, хорошо? Мы придем.

Друзья умели понимать такие просьбы.

Они встали у края пруда рука в руке, глядя на зеленую воду, на отражение тростника и заходящего солнца. Ветер трепал их волосы, каштановые у одной, рыжие у другой, сплетал длинные пряди вместе. Эпона не была ши, но сейчас понимала, как этот народ чувствует знаки окружающего мира.

«Вы уже сестры», – говорил ветер.

«Запомни, как здесь красиво», – говорила вода.

«Я вернусь, и ты вернешься», – напоминало солнце.

– Нет правильных слов, есть просто слова от сердца, Эпона. Я начну, и ты подхватишь. Вдохни глубоко и верь мне.

Нож кольнул руку, не причинив боли. Капли крови обеих девушек смешивались, падая в воду, превращаясь там в совсем маленькие темные облачка. Эшлин смотрела на воду и говорила:

– Эпона из семьи Горманстон, я называю тебя сестрой перед теплой вечерней водой моего избранного дома. Твоя рука в моей руке, твоя кровь в моей крови, твое сердце рядом с моим. Да будет так.

– Эшлин из семьи Ежевики и семьи Бирн, я называю тебя сестрой перед водой, видевшей боль, и радость, и страх. Твоя боль – моя боль, и твоя радость – моя радость, и наши страхи мы победим вместе. Да будет так.

Они взяли друг друга за руки – ранка к ранке. Ветер подул сильнее, словно радуясь, сдул с Эпоны шаль в воду – она только засмеялась. Казалось, старый-старый ритуал, проще которого не бывает, смыл с нее все плохое и лишнее, все, что тяготило и тревожило. А может, капля крови ши в жилах несла легкость молодого ежевичного вина и равновесие смены сезонов?

Эдвард пронесся мимо них, плюхнулся в воду по пояс, разбрызгав и воду, и тишину, выловил шаль и принес ее Эпоне.

– Мы ведь просили не ходить за нами, – Эпона попыталась упрекнуть и сама поняла, что ее голос теплый, как та самая вечерняя вода.

– А я просто прогуливался рядом. Случайно.

– Пойду налью всем сидра и жду вас. – Эшлин исчезла мгновенно, только донесся ее голос: – Финн, Грэг, где вы так вымазались? Подобны детям фоморов! Кэтти, тебе совсем не нужен сидр!

Эпона смотрела на Эдварда, а он – на нее.

– Прости меня, – сказали они хором и хором засмеялись.

– Я приеду к тебе в столицу, как только смогу.

– Я даже не спросила. Ты успел на свою церемонию выбора Пути?

– Ой, да. В последний момент. Ритуалистика. Ректор сказал, что туда нужно вкладывать душу и необычно мыслить – прямо для меня.

– Эдвард, Эпона, все вас ждем! – закричали от скатерти. – Выпьем за будущую встречу, чтобы разлука прошла быстрее.

Эпона взяла Эдварда под руку. Они шли к друзьям, и все было как раньше.

* * *

Карета с гербом Горманстонов въезжала в столицу ранним утром, величественная, как фамильный склеп. Эпона привычно отдернула занавеску и смотрела на улицу – отец сказал бы, что это поведение недостойно девицы из хорошей семьи. Ветер нес первые желтые листья, бежал молодой разносчик с деревянным лотком на голове – пряники, наверно, или орехи в кульках. Открывал окошки булочник, две служанки уже ждали свежей сдобы. На балкончике веселого дома девица в одной шелковой рубашке вытряхивала из массы светлых локонов привядшие цветы и лениво махала карете рукой. Город просыпался.

Ворота их дома были открыты – разумеется, тоже гербовые, как иначе? И вся прислуга выстроилась в саду полукругом, чинно ожидая молодую хозяйку. Герцог Горманстон мог сколько угодно считать дочь крайне неудачной веткой семейного древа, но отойти от традиции он себе не позволял. И сам стоял на верхней ступеньке лестницы в дом об руку с матерью. На ступеньку ниже – братец Фарлей, и выражение отвращения на его лице недвусмысленно показывало, что сестра и ранний подъем нравятся ему совершенно одинаково. К его плечу трогательно прижималась молодая женщина, похожая на мышку, зачем-то завернутую в пышный яркий бархат. Беатрис Горманстон. Невестка.

После скандальной истории с исключением Фарлея из Дин Эйрин его поспешили женить как можно быстрее. Эпона вынуждена была вытерпеть свадьбу с каменно вежливым лицом, как и все визиты домой. Беатрис, остроносенькая бледная бесприданница, сирота из очень хорошего и очень бедного рода, расплывалась в бесконечно сладких улыбках, называла Эпону «милой сестричкой» и пыталась услужить Фарлею и его матери. Фарлей не скрывал, что, по его мнению, он достоин лучшей жены, но говорить это отцу было бесполезно и даже опасно.

Репутация Фарлея – исключен из Дин Эйрин, замешан в преступлениях и отличается отвратительным характером – сделала выбор невесты не таким уж легким делом. Потому и пришлось довольствоваться Беатрис Блаунт, старше Фарлея на два года и обладающей несомненными достоинствами – робким характером, знатным родом и согласием ее дальней родни на этот брак. После смерти некоторого количества старших родственников у нее была возможность унаследовать надел Блаундфилд – полосу каменистой прибрежной земли, на которой жили только чайки. Но родственников хватало, и возможность была эфемерна.

Сейчас именно Беатрис побежала навстречу Эпоне, пока слуги кланялись.

– Милая сестричка! Я так рада видеть вас дома! Такое счастье, что вы вернулись! Завтрак подан в зале и…

– Не мельтеши, а? – оборвал жену Фарлей, и Беатрис замолчала, мучительно неловко порываясь подставить Эпоне руку, чтобы помочь подняться по ступенькам, в чем Эпона, разумеется, совершенно не нуждалась.

Герцогиня – высокая, как и дочь, но тонкая и стройная даже после двух родов, изящная, идеально причесанная – ласково погладила Эпону по щеке, прошептав какую-то прохладную нежность. Ее любимцем был сын, ее болью тоже он. Отец коротко кивнул:

– Пойдемте завтракать. Твоя выходка мне известна, и я вынужден ее принять. Прием в твою честь состоится завтра, шестьдесят гостей. Наденешь вишневое.

Дом, милый дом. Ну что ж.

За завтраком отец употребил слово «разочарование» всего два раза, «позор» – один. Было бы больше, но герцогиня вовремя прижала ладони к вискам и пожаловалась на страшную головную боль. Беатрис вскочила, немедленно захлопотала вокруг с отварами трав и влажным полотенцем, и раздраженный герцог удалился к себе. Фарлей при отце благоразумно молчал, но после его ухода поморщился с преувеличенным отвращением:

– Дрянь какая! Беа, от этого запаха голова разболелась даже у меня.

– Прости, дорогой. – Беатрис потянулась отставить подальше от него чашку, но раздраженный Фарлей отшвырнул ее руку так, что чашка полетела на пол, а отвар выплеснулся на юбку Беатрис и на стол. Беатрис молча схватила полотенце и принялась вытирать стол.

– Фарлей, ты невыносим, – вяло возмутилась мать. – Беатрис, деточка, служанка уберет, просто позвони, где колокольчик?

– Пусть сама убирает, – огрызнулся Фарлей, – хоть помолчит немного.

Эпона поднялась из-за стола, сделала шаг к брату и очень холодно пообещала:

– Сейчас ты уберешь. Сам. Своей рубашкой. Тебе это будет очень полезно.

– Эпона! – мать возмутилась заметно менее вяло и торопливо позвонила колокольчиком. Вбежала служанка, кинулась убирать.

– Милая сестричка, матушка, ну что вы, мне же совершенно несложно, и я сама виновата, – повторяла Беатрис. Фарлей как-то уменьшился, буркнул что-то про свежий воздух и вышел из зала, обойдя сестру, как опасного неизвестного зверя.

Эпоне очень хотелось жить где-то не дома. Вот прямо сейчас и начать.

Она не соскучилась.

* * *

Обычно у заднего въезда во владения Горманстонов можно было увидеть тележку или фургон торговца; сыры, овощи, живые цветы – украсить дом, тонкие сладости издалека. Но сейчас там стояла карета роскошная, и при этом без герба. Эпона удивилась бы, заметив это, но Эпона сидела в саду на качелях и пыталась прекратить строить планы – как убить брата или как удержаться и не убить. Это занимало ее внимание и хотя бы временно хранило от служанок, искавших молодую госпожу, чтобы примерить платье для завтрашнего приема.

А у калитки заднего въезда стояла Беатрис Горманстон и тихо говорила с девушкой, появившейся из кареты.

– Ты зря не соглашалась. Тебе сразу станет намного легче. Попробуй на приеме – если что-то пойдет не так, мы будем рядом.

– Ты же знаешь, я умею терпеть. Мне нетрудно. Но младшая леди… она не умеет просто думать о своем и вмешивается.

Беатрис говорила шепотом, оглядываясь на дорожки сада. Ее собеседница улыбалась бесстрашно, хорошенькая, уверенная, похожая на лисичку, превращенную в человека. Трудно было определить, кто она – для девицы из знатной семьи в ней было что-то слишком вызывающее, для уличной – слишком утонченное.

– О, леди Эпона Горманстон. Мы наслышаны. Попробуй подружиться, раз уж она заступается за тебя, – «лисичка» взяла Беатрис за руки, передавая ей черный бархатный мешочек. – Возможно, она нам пригодится, хотя кое-кто ее не любит.

Руки Беатрис сжали мешочек, мгновение – и он уже оказался в рукаве.

– Спасибо тебе, Алиса, ты так добра ко мне.

– Это наша заповедь и мой долг, не благодари. Мы все семья. Помни, уже на Йоль все изменится, и тебе больше не придется терпеть это наглое животное. Женщина должна принадлежать мужчине, но достойному мужчине. Ты – оправа. Он – драгоценный камень. А Фарлей тупой булыжник.

Беатрис рассмеялась, и самой ей собственный смех был так непривычен, что она испуганно зажала рот руками.

– Беги, Беатрис. Играй свою роль спокойно. Кто-то из наших точно будет завтра рядом с тобой.

* * *

За время учебы Эпона успела позабыть, как любит отец приглашать в замок гостей, которые должны восхищаться величием Горманстонов. Это величие выплескивалось через край винных бокалов, выглядывало из золотых завитков рам, в которые помещали портреты героев прошлого и знаменитых предков. Даже Гуго Безумный удостоился права попасть в этот пантеон, хотя гордиться человеком, который считал себя драконом и хотел сшить плащ из кожи своих врагов, – не самая достойная семейная традиция. По крайне мере, так казалось Эпоне.

Отец собирал по крупицам все, что могло хоть на песчинку поднять их семью над прочими простыми и непростыми смертными. Даже безумные предки у них должны были быть самыми безумными в королевстве Далриат. Даже преступления – самыми преступными.

«Поднимайся к сиянию вершины» – гласил девиз Горманстонов. Эпоне с детства всегда представлялось, как на некоей самой сияющей вершине ее ожидают Гуго Безумный, Эвелина Тысяча Бед, Колин Убийца и Эпона Злоковарная, в честь которой ее и назвали. Почему-то на вершину к этой компании не хотелось вообще. Сравнительно неплохой была, возможно, Эвелина – она просто потеряла то ли пять, то ли семь мужей поочередно, обычно их кто-нибудь убивал – например, последующий муж убивал предыдущего. Колин Убийца тоже потерял некоторое количество близких, но в основном убил их сам – таким был его способ решать семейные неурядицы. Глядя на Фарлея, Эпона начинала Колина понимать. Эпона Злоковарная, придворная дама, всего лишь отравила королеву, причем даже не насмерть, за что была сослана в какую-то глушь навечно.

Эпона вздохнула. Сегодня все казалось тяжелым. Пресловутое вишневое платье, высокая прическа, в которую утром вплели столько жемчуга, что Эпона едва могла разглядеть под ним свои волосы. Она никогда не была хрупкой, но сейчас шея казалась ей тонким стебельком, на котором покачивается затейливое белое соцветие. Наверное, Эшлин увидела бы, на какой именно цветок похожа подруга и что он означает.

Эпона сказала родителям о заключенном с Эшлин сестринстве. Отец хмыкнул: «Разумно. Жена ректора Дин Эйрин, даже сомнительного происхождения, – достойная дружеская связь». Эпона не стала объяснять ему, что дело вообще не в положении подруги. Пустая трата времени.

Так жаль, что Эшлин здесь не было.

Зато была принцесса Маргарет с фрейлинами, среди которых блистала бывшая компаньонка Эпоны Эния Магуайр. В столице, бросив учебу в университете на первом же году, красотка Эния расцвела, получив то положение, о котором мечтала… или все же еще не то? Эпона не до конца успела позабыть ядовитые улыбки и черную зависть Энии. Одно время она даже хотела предупредить принцессу, но та замкнулась в себе и даже брата не слушала. А потом Эпона подумала, что за прошедшее время Эния могла измениться. Придет время, ей просто найдут мужа. Хорошего мужа из придворных.

Когда-то Эния мечтала стать леди Горманстон и вилась вокруг Фарлея – сомнительный приз, но родовитый. Она не знала еще тогда, что их брак невозможен не только потому, что Фарлею найдут более родовитую невесту, но и потому, что отец Энии – сам герцог Горманстон. Его нищий, увешанный долгами вассал Магуайр попросту согласился за небольшой земельный надел и кошель золота взять в жены беременную любовницу сеньора и молчать, приняв ребенка.

Эния узнала об этом в неприятном разговоре, точнее, ссоре с Эпоной. Добрее и радостнее она от этого, разумеется, не стала.

Может быть, стала сейчас? С Эпоной она поздоровалась и заговорила очень вежливо и нежно, и в ее словах были и тепло, и извинения за прошлое, и благодарность за рекомендацию – именно Эпона через отца способствовала ее нынешнему положению.

А может быть, та, что не стала леди Горманстон, теперь метит в королевы. Наследный принц Эдмунд всем хорош. И не женат.

Эпона взяла с подноса слуги бокал вина и села на скамью подальше от танцующих гальярду гостей. Она не любила подпрыгивать, казалась себе жутко громоздкой, будто кобыла, вставшая на задние ноги.

На улице быстро темнело, слуги зажигали свечи в слюдяных фонарях. Скоро вынесут блюда с пирожными, засахаренными розами, миндальным аравийским турроном. Завтра часть оставшихся сладостей положат в корзинки и отнесут в школу для детей бедняков, которой покровительствовала мать Эпоны. Возможно, теперь это делает Беатрис с ее желанием всем услужить.

Беатрис, стоило о ней подумать, как раз поспешно пробежала мимо Эпоны, не заметив ее за занавесью цветочных гирлянд. От нее сильно, тяжело пахло благовониями – сандал, что-то еще. Такие же или похожие духи были у принцессы и, кажется, у Энии – видимо, в столице такая мода. Эпоне она не слишком понравилась, но вкус невестки ее не особенно волновал. Вот грубость Фарлея по отношению к жене – волновала. И замеченные на запястьях Беатрис синяки, и манера суетиться и жмуриться, когда к ней обращались.

Ладно, время перевоспитать Фарлея еще будет.

Эпона не успела додумать эту мысль, как заметила странное: Фарлей, допивавший вино, вдруг отставил бокал, повернулся к жене и пригласил ее на бранль с такой взволнованной учтивостью, будто ошибся и принял за принцессу. Музыка понеслась, понеслись танцоры, и сейчас Фарлей даже по тому, как склонялся к Беатрис, как подавал ей руку, выглядел милым.

Видимо, ему досталось от отца – не зря отец, прогуливавшийся по залу с магистром Мандевилем, посматривал в сторону сына с недобрым выражением лица.

А потом Эпона перестала думать и эту мысль, потому что услышала голос магистра Мандевиля:

– Дражайший герцог, Ваша Светлость, даже не волнуйтесь об этом. Я сознаю свою задачу – юная леди должна находиться под моей неусыпной опекой без урона репутации или даже мгновения опасности. Я уже все продумал. Ваша дочь будет переписывать старинные документы и составлять списки артефактов, доставляемых на проверку. Она же девушка, у нее должен быть красивый почерк! И разумеется, ничего больше. А потом – замуж!

Глава четвертая. Дела учебные

Эпона Горманстон смотрела на мощную серую стену с узкими окнами и ждала, пока перед ней откроют тяжелую кованую дверь.

Магистр Мандевиль разместил учеников в старой крепости. Здесь они делили плац и двор с городской стражей. Само название столицы – Темайр – означало «крепость Теа», но, названная именем женщины, она оставалась очень мужской. Особенно в той части, что все еще была крепостью. От нее веяло приземистой и суровой стариной, она по-прежнему была готова отражать удары стенобитных орудий, прятать стариков, женщин и детей. Хотя сейчас воевали все меньше и меньше. Маги меняли мир к лучшему. Никто не хотел магической войны, поэтому государства старались договариваться и сдержанно хвастались новыми изобретениями своих алхимиков и ритуалистов. Чтобы соседям не хотелось почувствовать все эти ухищрения на себе.

В чем-то Эпона понимала магистра Мандевиля – часть работы инквизитора до ужаса похожа на работу стражника или бейлифа. Найти, задержать, обезвредить, допросить. Но самой Эпоне было неуютно оказаться под внимательными взглядами самых циничных жителей столицы. Вот, например, того типа, что не хотел сейчас впускать ее.

– Вы, госпожа хорошая, к кому? У нас заявления писарь принимает с парадного входу и только через час приступит, – затараторил он, когда ворота наконец приоткрылись. Это был средних лет стражник с тонким лицом, длинным носом и большими ушами. Он напомнил Эпоне принюхивающуюся охотничью собаку.

– Я на занятия. Здесь магистр Мандевиль расположил учеников экстраординарного курса инквизиции.

Она сказала это и мысленно выругала себя – прозвучало торопливо и неуверенно.

Судя по лицу стражника, тот хорошо ее расслышал, но в его картине мира отсутствовал даже намек на то, что благородная дама способна вот так взять и прийти на занятие курса инквизиции. Только бумага с узнаваемой изящной подписью магистра убедила его перестать хлопать ушами и открыть ворота для гостьи, провожая ее изумленным взглядом.

Так Эпона едва не опоздала на первое занятие. Она еще не знала тогда, сколько попавшихся ей навстречу мужчин будут так же оглушенно замирать, наблюдая за ней. Будто за ручной обезьянкой, которую научили играть на клавесине. И теперь господа любопытствуют, ожидая, когда ей надоест и она начнет делать привычные обезьяньи глупости, чесаться и скакать по занавесям. Эпона думала, что ее невозможно смутить. Она ошибалась.

Занятия по военной гимнастике проводил младший магистр Шон Шихан, коренастый и простоватый мужик, какие обычно встречались в деревне неподалеку от университета. Было странно встретить такого в самом сердце Темайр, где дворцов было больше, чем грязи. Он смешно пыхтел в рыжеватые усы, грозил пытавшимся шалить будущим инквизиторам волосатым кулаком и косился на Эпону, как пугливый конь на придорожный камень.

– Гимнастика, – это выносливость, воля и порядок. Если у вас устала жопа, то голове не до приключений! Все поняли, братцы и э-э-э… госпожа инквизитор?

Эпона видела в слезящихся от смеха глазах окружающих, что это именование с такой вот легкой насмешкой теперь с ней до конца обучения, если не до конца жизни. Что ж. Не самый дурной вариант. Шон Шихан мог бы обратиться и похуже – наверняка сдерживало уважение к титулу.

Эпона была в простом платье, какие носили горничные в их доме. Плотное, шерстяное, темное. И длина куда удобнее обычных дорогих платьев – оно оставляло туфли открытыми и точно не тянулось по земле следом, ведь его владелице надо было работать и порой быстро бегать. Шнуровка плотно стягивала грудь, но некоторые соученики все равно смотрели на делающую упражнения Эпону так, будто мечтали о том, как шнуровка лифа не выдержит сбивчивого дыхания или попытки подтянуться на перекладине. Ужасная, между прочим, штука, ею можно было пытать. А ведь Эпона считала себя крепкой и выносливой!

После перекладины младший магистр Шихан приказал вынести из-под навеса бревно на четырех деревянных ножках.

– Это козел, – начал он таким тоном, будто представлял это бревно королю. – Многие спрашивают, зачем инквизитору прыгать через козла. Я предлагаю каждому ответить на этот вопрос самому. А потом, не задавая глупых вопросов мне, просто прыгнуть так, чтобы козел при этом не прыгнул через вас. Госпожа инквизитор просто отойдет и посмотрит со стороны, потому как не ее дело тут вам на потеху скакать.

Эпона поняла, что может сколько угодно пытаться спорить, но прыгать через бревно в юбке – дохлый номер. Внутренний голос ядовито заметил, что единственный для приличной дамы способ прыгать через козла – выйти за него замуж. Между тем, перешептываясь, остальные ученики начали выстраиваться в линию.

А она так и стояла чуть в стороне, все равно ощущая всей собой нарочитое молчание и неудобные взгляды. Она сама старалась особенно парней не разглядывать, и пока будущие инквизиторы сливались для нее во что-то вроде птичьей стаи. Они быстро передружились между собой, ходили по двое, по трое, уходили вместе после занятий, гомоня и радуясь отдыху, предвкушая пиво и капусту с острыми колбасками. В перерывах они перешептывались и посмеивались, и ей все время казалось, что обсуждают ее. Наверняка зачастую так и было. А не издевались вслух лишь потому, что ее защищал титул. Будущие инквизиторы в основном были из простых. Даже не рассматривая их, она понимала это по выговору и манерам.

На истории инквизиции удавалось немного выдохнуть. Здесь уже не было повода краснеть из-за того, что Эпона не может быть, как все. Ученики располагались за столами, а между их ровными рядами выступал громогласный инквизитор в черной мантии, магистр Леннан Хилли. Он хромал, поэтому не выпускал из рук посоха. Но при этом умудрялся ходить туда-сюда, взмахивать свободной рукой и громко стучать кованым наконечником своей магической палки о каменные плиты пола. Этот стук придавал его речи особый ритм.

– Одно из самых известных дел, которое точно войдет в анналы и будет примером для будущих поколений, – смещение ректора Дин Эйрин Горта Галлахера, оказавшегося магом из народа ши, беглым преступником, изгнанным из своего дома, строившим козни против самого мироздания!

Эпона рисовала пером дуб, с которого начиналась дорога в мир ши. Этому лектору стоило писать рыцарские романы. Он каждую фразу растягивал и украшал так, что даже Эпона, которая участвовала в той истории лично, успевала забыть, о чем только что шла речь, и потерять нить повествования. Тогда они предотвратили разрыв связи двух миров, а еще выжили, не став жертвой для этого действа. Правда, Эшлин тогда навсегда потеряла магическую силу, но Эпона день за днем смотрела на нее и думала, что чудес в жизни лучшей подруги после этого стало только больше.

А вот самой Эпоне на чудо рассчитывать было нельзя. Только на упорство. И на то, что магистр Эремон, тот самый знаменитый следователь, что занимался делом Горта Галлахера, вспомнит ее и поддержит на решающем испытании.

Пока главной задачей было выбраться из-под навязчивой опеки магистра Мандевиля. Эта забота грозила превратить мечту в золотую клетку, где Эпону станут ценить за умения выписывать хвостики букв и вовремя предлагать вино гостям магистра-инквизитора, звоном колокольчика подзывая слугу с бокалами.

Эпона задремала на цветистых описаниях того, как злокозненный Горт Галлахер занес ритуальный серп над шеей беззащитной девы – возможно, самой Эпоны, хоть она нисколько не считала себя беззащитной, – и едва не пропустила вторую историю, которая оказалась интереснее.

Это было дело столетней давности. Тогда в окрестностях Темайр появились люди, почитающие рогатого короля фоморской крови, давно изгнанного из мира. Они мечтали о власти и величии, которое принесет им владыка, восстановив свои силы. Для этого ему решили найти вместилище – тело ребенка, рожденного чистой девицей и пятью верными магами. На последней подробности кто-то из учеников окончательно разбудил Эпону, громко сказав «ну и ни хрена ж себе!».

К счастью для намеченной девицы, этих приносивших кровавые жертвы мечтателей поймали раньше, так что не пострадали ни ее честь, ни ее жизнь. А инквизиторы были сильно впечатлены тем, какими опасными глупостями полны человеческие головы.

С тех пор по традиции меткой «подсадной утки» на зачетах и экзаменах стало маленькое изображение Рогатого. Нашел его – значит, правильно определил того, кого стоит задержать.

Магистр-целитель Астин Гиллаган на первом своем занятии собрал всех у ворот и сказал, что они прогуляются до госпиталя, где им припасли подарочек. Глаза его блестели так, будто там их ждал мешок золота, но подозрения о том, что это на самом деле, закрадывались не только у Эпоны. Не зря же перед этим занятием им советовали не завтракать.

О нем говорили, будто магистр Гиллаган может рассказать историю человека по следу его сапога и по одному гвоздю скажет, где и кем была подкована лошадь. Про него вообще любили поговорить, потому что впечатление он производил противоречивое. Некоторые всерьез обсуждали его нечеловеческую природу. Ведь человек не способен выглядеть так бодро в шесть утра и постоянно улыбаться. Хотя Эпона знала, что самые простые объяснения часто самые верные – возможно, Астин Гиллаган просто был очень веселым.

В госпитале он быстрым шагом понесся к леднику, где хранились те, кто не пережил лечения или не дождался его, найденный где-то в канаве, пруду или лесу уже мертвым. На ходу магистр объяснял:

– Инквизитор должен подавить в себе страхи и предрассудки. Мертвые в расследованиях всегда говорят громче, чем живые. Они не лгут, они не мешают вам, они не ищут своей выгоды. Поэтому дают наилучшую возможность понять, что произошло. Просто возьмите ее.

Будущие инквизиторы пытались за ним поспеть – магистр Гиллаган ускорялся так, что его белокурые локоны развевались на ветру. Тонкое лицо, пальцы, похожие на паучьи лапки, высокий рост и удивительная для такого роста худоба создавали впечатление общей полупрозрачности. Но самое страшное впечатление производили абсолютно белые брови и ресницы, из-под которых доброжелательно смотрели глаза с красноватым отливом.

Эпона вспомнила, как пренебрежительно отец отзывался о Гиллаганах. Род у них был древним, а вот богатства сохранить не сумел. Зато прекрасно сохранял всякие наследные хвори. Среди девиц возраста Эпоны и ее круга «пойти замуж за Гиллагана» было сродни «фомор тебя побери». И сейчас она наконец понимала почему.

Общался магистр еще страннее, чем выглядел. Он говорил мягко и ласково, будто похлопывая по плечу, и бесконечно улыбался. А за этой улыбкой прятался отблеск безумия. При этом магистр гениально замечал детали, чему и пытался научить толпу балбесов, которые не смогли вспомнить даже, в какой цвет покрашены столичные ворота.

Над входом в «зал мертвых», как называлось это место, была выбита надпись «Будь со смертью вежлив, и она откроет свои тайны». А напротив формула, которой инквизитору полагалось начинать осмотр мертвого: «Прости меня, ушедший, я тревожу твой покой не ради праздного любопытства, не ради преступного воровства, не ради пустой похвальбы, но ради справедливого рассуждения».

– Наш с вами трупик, – тепло начал магистр Гиллаган, – немного полежал в водичке, поэтому с ним работать будет сложненько. Зато вы сразу поймете, как это, и будете готовы. Если кто-то решит падать, вы назад падайте, не вперед, а то все не на вашу головушку смотреть пришли. Если тошнит, дело натуральное, не постыдное, но на свежем воздухе, пожалуйста. Проходите, проходите и распределяйтесь. Ножками, ножками шевелите, вы же такие живые, если сравнить с трупиком, а так ползаете. Бегать надо, бегать. Иначе пропасть можно. Все прошли, мои хорошенькие?

Магистр Гиллаган откинул серую тряпку с тела, что лежало во льду, и покосился на Эпону. Тут же ему под ноги, вопреки советам падать назад, свалился крупный парень, который буквально вчера громким шепотом рассказывал, как ждет, что «госпожа инквизитор» будет визжать в мертвецкой и бежать прочь.

На занятиях по юриспруденции Эпоне казалось, что она попала в клетку с очень разговорчивой птицей. Магистр Фаолан Кейн произносил полсотни слов в минуту, ни разу не запнувшись, но за полетом его мысли было невозможно уследить. Он сыпал законами, историями, именами, датами и был совершенно уверен, будто на экзамене кто-то сможет вспомнить, какой граф, где, в каком году и в каком преступлении обвинил свинью. Впрочем, про свинью Эпона запомнила. Да. Бывало и так, что в преступлениях, в том числе и магических, обвиняли животных, однако после было доказано, что животные против людей не замышляют. И сам магистр Кейн виртуозно оправдал в суде черную кошку из местности Магуайр, а потом забрал к себе, и она оказалась умнее многих его учеников. Так что вопрос о свободной воле животных для него не был совсем уж праздным.

Голос магистра Фаолана Кейна звенел под потолком, разбивался россыпью мелких звуков и будто самозаписывался где-то в голове. Эпона чувствовала, что, повторяя по нескольку раз основные мысли, этот человек будто делал зарубки внутри головы ученика, писал на их умах, как друиды писали на глиняных табличках и деревянных палочках. Кажется, так чувствовали все.

– Инквизитор должен знать, на что он имеет право, кто поможет ему в расследовании, а кто помешает. Шерифу бейлифы из округов докладывают, кто и за что был пойман, а он, в свою очередь, раз в месяц собирает суд присяжных, который выносит оправдательный или обвинительный приговор. Чаще раза в месяц – лишь по особым случаям, и все они оговорены в законе. Дела о воровстве, убийствах и нарушениях законов графств, вроде запрета ездить по главной улице на осле задом наперед, рассматривает суд графства. Если же есть подозрение, что в деле замешана магия или пойманный человек – маг, то обязательно следует вызвать королевского инквизитора. Так обычно для вас все и начинается.

Магистр Кейн подошел к широкоплечему парню, сидевшему за столом у окна.

– Вот вы, – его палец почти уперся тому в кончик носа, и казалось, что магистр уже озвучивает обвинение, – как поступите, если вас вызвали в дальнюю деревню расследовать убийство и вы понимаете, что обвиняемый – не маг. Скажем так: тело убитой девицы нашли в воде, пролежало оно там дня три, обвиняемого заподозрили в убийстве в ритуальных целях, он, само собой, все отрицает, магических способностей у него нет, но мало ли идиотов, пытающихся совершать разную как бы ритуальную пакость без намека на магию. Ваши действия, ну!

– М-м-м… а-а-а… э-э-э… – Парень пыхтел, собирая разъехавшиеся мысли. – Напишу шерифу графства, чтобы оштрафовал за напрасный вызов, и уеду.

– Ага, ага. Дальняя деревня. Как выглядит тело, полежавшее в воде, магистр Гиллаган вам уже показал. Освидетельствовал его, возможно, сельский коновал, который разбирается только в том, как помочь разродиться корове. Он и не поймет, убили девицу или она купалась и утонула! Обвиняемый может быть убийцей, а может – несчастным оклеветанным, которого сосед невзлюбил из-за неудачно проведенной межи на лужку!

– Разве это наше дело? – нахмурился парень и вздрогнул, когда кулак Фаолана Кейна опустился с грохотом на крышку стола.

– Если вы не хотите видеть и слышать – вам не место здесь! Если вам не важна справедливость – вам не место здесь! Все, что происходит под небом, – наше дело! Все, что нарушает гармонию мира, – наше дело! Если кто-то из моих учеников хочет вырасти равнодушной свиньей, то лучше бы ему подохнуть еще поросенком!

Он помолчал и добавил:

– Обвиняемый был невиновен. Просто он жил в деревне недавно, много читал и молчал и считался странноватым, не таким, как все. Девица была первой красавицей, ее утопила подруга – позавидовала, жениха не поделили. Так-то вот. Мое первое дело.

Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как с жужжанием бьется об окно муха. Кажется, самоуверенные соратники Эпоны по учебе поняли, почему их учителя прозвали Неистовым. И опасались даже в королевском суде.

Выдержав паузу, магистр Кейн продолжил:

– Вернемся к общей процедуре. Судить аристократов имеет право лишь королевский суд, как известно. Но если в деле замешана магия, то обвинять или оправдывать будет инквизитор. Без него даже самые высшие судебные чины не смогут законно приговорить кого-то. Даже сам король своей волей.

Это Эпона могла и не слушать. Ее брат Фарлей на своей шкуре испытал все ухабы королевского правосудия. И если сказать честно, судьи были к нему благосклоннее, чем отец, который, узнав о роли Фарлея в нападении на крестьян с помощью магии, несостоявшемся принесении кровавых жертв и разрушении имущества университета, хотел своими руками утопить любимого сына.

Магистр Кейн продолжал лекцию, плавно перемещаясь среди столов. Даже засыпающие слушатели разом подтягивались и переставали сползать со стульев. Было очень хорошо видно, кто вчера приятно проводил время в столичных тавернах и прочих домах, о которых не стоит знать приличной девушке. Девушка, в отличие от них, ночью спала, так что магистра слушала внимательно.

– Не стоит забывать, что все еще действует закон об испытании битвой. По желанию пострадавшего от тяжкого преступления или, напротив, не желающего признавать вину обвиняемого, можно объявить о поединке, результат которого определит приговор. Так вот, в магических судах он тоже действует, но с логичным условием – оба поединщика должны быть магами. Если же один из поединщиков не маг, то он может выставить мага вместо себя, если найдет желающего за вознаграждение, из убеждений или иных чувств. Тем не менее инквизиторский суд редко поддерживает такие решения, потому что сила не должна быть выше правды. А правду следует искать, используя разум, а не кулаки, будь то даже кулак магический.

В этом Эпона была с ним согласна. Как и хорошо понимала, почему инквизиция никогда не позволяла в своей вотчине судить присяжным. Ведь не все из того, что понимал инквизитор, можно было легко объяснить не наделенным магией. Кроме того, перед присяжными нужно было блистать не логикой, а обаянием и красноречием. Инквизиторы предпочитали логику.

Эпона понимала, что для нее это как раз плюс. Убедить толпу в невиновности бродяги, необученного мага, на которого решили повесить убийство, она не смогла бы красноречием, но с помощью логики шансы уже появлялись. В конце концов, ей совсем недавно удалось раскрыть нападение келпи на девушку!

А вот Эдвард смог бы применить и красноречие, и обаяние. У него был врожденный талант убеждать. И нравиться. В этом месте девица Горманстон почувствовала, как краснеет и теряет нить рассуждений лектора. Кажется, магистр как раз рассказывал о незаконных приворотных зельях и ритуалах, а заодно об их ужасных последствиях.

Возвращаясь домой, Эпона чувствовала, что в голове звенит от усталости. Не только от новых знаний, хотя и их было много и долгие занятия изматывали, а факты, цифры, логические связки с трудом втискивались в голову. Каждый ее вечер начинался с зажженного на столе пятисвечника и перечитывания того, что удалось записать на лекции. За полгода, прежде чем каждый должен был отправиться с учителем расследовать настоящие дела в качестве ученика, в них, похоже, вбивали столько же, сколько они успели выучить за четыре курса университета. Один раз она так и заснула за столом, а служанка постеснялась будить. Очнулась утром с чернилами на щеках.

Но она была еще и постоянно напряжена – так, что болели плечи и шея, сначала по вечерам, а потом и с самого утра. Она была слишком одинока. Соученики отдельно – она отдельно. Ее сопровождали взгляды, шепотки и смешки, и это было так непохоже на Дин Эйрин с его сразу сложившейся дружбой. А здесь Эпона – и глухая стена вокруг нее.

Неужели теперь всегда будет так? Мечта сбылась, но обернулась своей изнанкой, как превращаются в сухие листья монеты лепреконов, заграбастанные жадными лапами. Эпона давно хотела спросить Эшлин, существуют ли лепреконы, и все забывала.

Она очень боялась пасть духом и однажды утром понять, что просто не может войти в ворота и вновь доказывать, что может учиться на равных с юношами, несмотря на юбку. Развернется и уйдет. К обычной жизни высокородной леди.

Ездить в карете в сопровождении горничной Эпона отказалась с самого начала, выдержав очередной неприятный разговор с отцом, но настояв на своем. Она не хотела подчеркивать свое высокое положение еще больше и вызывать насмешки и из-за этого тоже. Странное удовольствие, единственное в эти дни, ей приносила вечерняя прогулка пешком домой по темнеющим улицам, горьковато пахнущим осенью. Ветер выдувал мысли из головы, трепал накидку – простую, не гербовую. Она была похожа на служанку из хорошего дома, разве что необычно прямо держащуюся, и не привлекала внимания, а это стало для нее радостью. Ну как не привлекала – пару раз ее предлагали проводить молодые мужчины, по виду из торговцев, но совершенно честное «я помолвлена» вызывало у них понимание. Те улицы, по которым Эпона обычно шла, вечером принадлежали таким вот торговцам, их семьям, слугам, бегущим с поручениями или получившим выходной, уличным певцам, танцорам и кукольникам. Пару раз Эпона даже остановилась послушать двух босоногих мальчишек, славно игравших на ребеке и флейте-пикколо, посмотреть на танцовщицу с магрибскими колокольцами и ручным вороном, который умел предсказывать судьбу – нет, от предсказания она вежливо отказалась. С мальчишками вышло чуть неловко – Эпона положила им в шапку золотой, вызвав изумленные взгляды вслед.

Прошла неделя, дни которой были так похожи один на другой, что Эпона потеряла им счет. Потом еще одна. Ветер становился холоднее, сны тревожнее, желтых листьев больше, а вот друзей не прибавлялось. Зарядили дожди, мокрая тяжелая юбка липла к ногам. Эпоне пришло письмо от Эдварда, которое несколько дней оказывалось некогда прочитать. Завтракала она раньше семьи, ужинала позже – хоть это радовало. Порой за день она не обменивалась и словом с кем-то, кроме служанок и преподавателей, если те вдруг обращали внимание на ее желание ответить. Чаще нет. Они или всячески подчеркивали, что дама тут уместна, как павлин в королевском совете, или просто не замечали ее. Исключением были магистр Гиллаган, считавший всех равно бессмысленными существами, что в штанах, что в юбке, и порой заезжавший магистр Мандевиль со своей приторной любезностью.

Как-то вечером к Эпоне в комнату заглянула жена брата Беатрис. За ней служанка несла поднос с подогретым вином, бокалами и фруктами в сахаре – кажется, милой, в понимании Беатрис, беседы было не избежать. Обижать невестку казалось жестокостью, хотя общаться не хотелось. Беатрис пыталась всем угодить, и эта угодливость раздражала Эпону, раздражение пыталось стать высокомерием, и Эпона себя одергивала раз за разом. А Беатрис суетилась, краснела, улыбалась, склоняла голову. Поведением она напоминала мышь, которая кружится вокруг сыра и отхватывает от него по кусочку, все оглядываясь, не захлопнется ли мышеловка. Она то ли боялась Фарлея и его родителей, то ли считала, что недостойна лучшего обращения, то ли то и то вместе.

Но так уж вышло, что никто в доме, кроме Беатрис, не обратил внимание на то, что происходит с Эпоной. Наверное, стоило быть ей за это благодарной.

Беатрис отпустила служанку и расставила угощение сама, суетясь и улыбаясь, при этом не проливая и не роняя ничего:

– Простите, сестрица, что я пришла вот так, без спроса. Но я вижу, как вам тяжело. Женщина всегда поймет другую женщину, мужчина же никогда, так уж заведено. А вам, бедной, приходится быть каждый день среди стольких мужчин! Какая вы храбрая, я бы умерла от страха.

Эпона кивнула, слушая этот быстрый спотыкающийся голосок. Вообще-то, ректор Бирн мужчина. И Аодан. И… ну да, Эдвард. А они порой ее понимали, и прекрасно.

Или ей только так казалось?

– Мужчины бывают разные, Беатрис. Жаль, что единственнный пример для тебя – мой брат. Он мало на что способен, кроме как мнить о себе слишком много. Признаться, он надоел этим даже отцу.

– Что вы, милая сестрица! – Беатрис даже всплеснула руками, предусмотрительно поставив бокал. – Лорд Фарлей так добр, так предупредителен, а если он гневается, то лишь потому, что мои ошибки разозлят кого угодно. Я бываю такой неловкой. И он учился в университете, а я получила лишь немного домашнего образования, наверное, я кажусь ему глупой.

Эпона чуть не подавилась грушей в сахаре:

– В университете Фарлей только надувал щеки и пыжился, а потом его исключили. Он проучился два месяца! Учить его бессмысленно, в переполненную чашу вина не дольешь, а он так переполнен гордыней, что никакие знания не уместятся. «Зачем учиться и слушать других тому, кто слишком силен для университета неудачников?!» – произнесла она тоном брата. – Так он говорил?

Взгляд Беатрис показал ей, что да, так. Якобы кое-кто был слишком хорош для Дин Эйрин. Гений, не иначе. Жертва козней жалких завистников.

– Мужчина должен чувствовать себя победителем, даже если это и не совсем так, а женщина – вдохновлять его, – сменила тему Беатрис. – Я рада, сестрица, что хоть иногда у меня получается. Я так стараюсь.

– Сделать из кусачего осла боевого коня?

Беатрис шумно выдохнула и закусила губу. Эпона почувствовала ее обиду даже сквозь напускное смирение. Неприятно ощущать себя замужем за ослом, вот и придумывает, как бы сделать из Фарлея героя своих грез. Бедняжка. Если отец не смог влиять на Фарлея, то эта мышка, пытаясь, его разве что лишний раз взбесит.

Эпона мысленно пообещала себе провести с братом еще одну вдумчивую беседу о том, как надо и не надо вести себя с женой. Против магии Фарлей был теперь так же слаб, как его жена против его кулаков, и сестру боялся.

– Прости, Беатрис. Я давно с ним знакома и привыкла говорить то, что думаю. Кроме того, ты права – я устаю и бываю невежлива от усталости. Ты права и в том, что сейчас вокруг меня только мужчины, и они не похожи на тех, с кем я привыкла общаться, на моего жениха и друзей. Они… диковатые. Знаешь, они ведут себя так, словно впервые увидели женщину. Странно: они не видят меня, когда это надо мне, но пялятся, когда я хочу спокойно учиться без лишнего внимания.

В конце концов, это надо было хоть кому-то рассказать – как в сказках тростнику. Когда-то такая сказка сильно помогла Эпоне и друзьям, и даже одному старейшине ши… Как в другой жизни это было, такой простой, понятной и счастливой жизни, хоть там случались и опасности, и угрозы, и враги.

– Тяжелый путь ты выбрала, сестрица, – вздохнула Беатрис, заедая печаль засахаренной вишней с корицей. – Я осмелюсь сказать, что тебе нужно побыть среди близких, тех, кто понимает тебя. Сейчас ты похожа на розу, забытую без воды. А для женщины вода, питающая душу, – это сестры, такие же женщины со своими бедами и радостями. Не все пока знают, что такое быть с сестрой среди сестер. Милая, пойдем со мной завтра на встречу у графини Мур? Мы собираемся, чтобы рассказать друг другу, что сделали для своего домашнего уюта за эту неделю, я познакомлю тебя с подругами, они такие милые. Будет угощение, музыка, беседы. Эти встречи наполняют силой.

Эпона провела пальцем по едва заметной ниточке шрама от ножа, вспоминая Эшлин. Что сказала бы сейчас ее настоящая названая сестра? Но голосок Беатрис звенел, подобно комариному писку, заслоняя собой другие мысли.

И Эпона не нашла возражений.

* * *

Эдвард переживал, что Эпона не отвечает на письмо, но ему самому хватало дел, чтобы окончательно закрутиться и забыть, сколько дней прошло. Он понимал, что и у нее новая учеба, новые испытания, и волновался – как ее там приняли, единственную девушку среди юношей.

Сейчас Эдвард слушал речь магистра Бирна, и в голове его болтался осенний ветер, приносивший не только сытные запахи осенних пирогов, но и тревогу предчувствия зимы. Принцу не нравилось, что жизнь вдруг изменилась. Что рядом не было тех, к кому он привык, а новые занятия по ритуалистике проводились совсем не там, куда раньше он привык приходить на лекции и знал каждую трещину на столе, рябины и воронье гнездо за окном, возле которого обычно садился. Из дворца он в свое время вырвался в университет с удовольствием, был рад большому миру. Дин Эйрин не стал хуже. Что же сейчас забирало самое главное в его сердце? Радость жизни, постоянное трепетное чувство предвкушения чего-то хорошего?

Ему было одиноко. То, чего он раньше совсем не знал.

Ректор Бирн не стоял за кафедрой, а подошел к самому первому ряду, иногда прохаживаясь перед ним взад-вперед. Он рассказывал увлеченно, так, что даже в невыспавшейся голове зарождалось желание обязательно попробовать сегодня на практике первый ритуал.

– В ритуале маг работает с собой. Цель ритуала – не сделать какие-то внешние действия, а войти в нужное внутреннее состояние. Маг создает условия, создает структуру пространства, но не как пекарь, обминающий тесто, не как гончар, придающий глине форму, – нет, он входит в нужное состояние и уже этим меняет мир вокруг себя. Действия лишь поддерживают это состояние. Выкладывание предметов в некоей последовательности или рисование фигур, нанесение на тело узора, движения мага или нескольких магов вместе, словесные формулы, пение – все это может быть действием. Как вы думаете, почему обозначение некоей фигуры практически обязательно?

Он выждал паузу и продолжил сам:

– Маг не может работать с бесконечностью, она непостижима человеческому разуму, а магия требует разума. Для любых ритуалов нужно ограниченное пространство. Потому первое, что делает ритуалист, – это очерчивает его, отделяя микрокосм от макрокосма и вместе с тем соединяя их. Таким образом он в некоем смысле становится создателем малой вселенной, повторяя легенды любого народа о сотворении мира. Он – центр этого нового мира. Как можно выстроить границу? Отвечайте коротко с мест.

– Краска!

– Мел!

– Цветочные лепестки!

– Ленты!

Ректор улыбнулся поощряюще:

– Краска, мел или уголь подойдут, если вы хотите результата. Когда с помощью красящего вещества вы рисуете, вы вкладываете свою энергию в достаточной мере для создания границы. Лента, лепестки, крупа или соль имеют слишком много своей энергии и мало вашей. Их используют при ритуалах праздничных, не требующих результата, лишь предполагающих некий красивый символ. Свадьба, помолвка, день урожая. Так что рисуйте или чертите на земле. Создав границу, вы пригласите туда… что?

– Четыре стихии!

– Верно. Вода, земля, воздух и огонь, точнее, связанные с ними предметы, расставленные руками ведущего ритуал. Маг же – пятый элемент, созидание. Сегодня вы почувствуете это в групповом ритуале. Помните самое важное правило: те, кто входит в цепь группового ритуала, не могут разорвать ее до финала – иначе вы получите в самом лучшем случае стойкую головную боль на пару часов, а в серьезных, не учебных магических практиках риски могут быть очень высоки.