Читать книгу: «Щепка»

Щепка

Роман-странствие в пяти точках

Оглавление

ГЛАВА 1: Хроники сантехника Бори, или Первый раз в первом классе

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ №1: Сантехник Борис Ильич, 52 года, г. Москва

ГЛАВА 2: Тверк, кокосовое масло и интимная стрижка: Хроники падения

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ №2: Кармен (она же Катя), 27 лет, бывшая стриптизерша, ныне фитнес-тренер

ГЛАВА 3: Вечная мерзлота, или Зимовка с дядей Петей

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ №3: Дядя Петя (Петр Иванович), 61 год, полярник-геолог на пенсии

ГЛАВА 4: Высокое искусство, или Кандинский в моей заднице

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ №4: Артур Артурович, 45 лет, искусствовед, куратор выставок

ГЛАВА 5: Властелин колец, или Хождение по мукам

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ №5: Раиса (крыса), 4 года, королева канализации (в пересчете на человеческие – заслуженный ветеран подземелья)

ГЛАВА 6: Тетя Зина, или Возвращение блудной щепки

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ №6: Тетя Зина, 64 года, уборщица (ныне на пенсии)

ГЛАВА 7: КРУГЛЫЙ СТОЛ – ВСЕ ЗВЕЗДЫ СОШЛИСЬ В ОДНОМ МЕСТЕ

БОНУС-ТРЕК: Интервью с Проктологом, или Научный взгляд на проблему

ГЛАВА 8: Эпилог, или Философия щепки

ПОСЛЕСЛОВИЕ, написанное Геморроем

ФИНАЛЬНЫЙ АККОРД: Голос из ниоткуда

ГЛАВА 1: Хроники сантехника Бори, или Первый раз в первом классе

Я не просила этой жизни. Давайте сразу это проясним.

Я лежала себе, блять, на яблоне. Нет, не в раю, а в обычном совхозе «Путь Ильича», и мечтала о том, как упаду в мягкую траву, меня съест червяк или я просто сгнию и стану перегноем. Философская, знаете ли, была ветка. Любила смотреть на облака и рассуждать о бренности бытия. Думала, мой уход будет тихим и экологичным.

Но нет. Пришел чел с рубанком. Ему нужна была древесина для табуретки. И я, часть моей прекрасной ветки, стала этой табуреткой. Сиденьем. Долгие месяцы я терпела жирные задницы колхозников, мокрые штаны после дождя и однажды даже петуха, который нагадил прямо на меня, пока я стояла в сенях. Унижение было полным. Но я держалась. Я дерево, в конце концов, мы терпеливые.

Терпение кончилось в тот момент, когда на меня сел сантехник Боря.

Боря был мужчиной основательным. Грузным. Если бывает любовь с первой задницы, то это была она. Боря сел на табуретку, и табуретка издала звук «Хрусть!». Это я хрустела. Я ломалась. Но в последний миг, когда деревянный мир рушился в щепки, я подумала: «Только не в навоз! Только не под веник!».

И я прыгнула. Я вонзилась.

Первое, что я увидела, появившись на свет сознанием в новом мире – это жопа. И, блять, это был не метафорический свет в конце тоннеля. Это была самая настоящая, волосатая, потная и слегка попахивающая вчерашними пельменями с чесноком жопа Бори.

– Ох ты ж мать твою! – заорал Боря таким голосом, каким обычно орут, когда наступают на грабли в темноте.

Это был мой первый триумф. И первая мысль: «Кажется, я теперь тут живу».

Первые дни были шоком. Представьте себе. Вы только что были частью стула, видели свет и кур до обеда, и вдруг – вы в заточении. Жара. Влажность. Постоянное давление. И темнота. Такая темнота, что хоть глаз выколи, но глаза у меня отродясь не было, только щепячья душа.

Я слышала Борю. Он ходил по квартире, кряхтел и матерился.

– Сидеть, сука, не могу! – жаловался он коту Ваське. – Как будто иголка там!

Кот Васька смотрел на него с презрением. Коты вообще презирают любое проявление слабости, кроме голода.

Боря пытался меня игнорировать. Думал, само рассосется. Ха-ха. Рассосется. Я не геморрой, я конструктор. Я сидела в нем мертвым грузом, точнее, острым сучком. Каждое движение – боль. Каждое сидение – пытка.

Я тогда была молодой и глупой занозой. Я злилась. Я думала: «Почему я? За что мне это дерьмо?» Хотя дерьма пока не было, был только пот.

Потом было дерьмо. Боря сходил по-большому.

Это, я вам скажу, апокалипсис. Если вы думаете, что в аду течет лава – вы ошибаетесь. В аду течет жидкое говно с кусками непереваренной кукурузы. Это был мой первый опыт близкого контакта с продуктами жизнедеятельности.

Я чуть не отклеилась.

– Боже, – мысленно взмолилась я, – если ты есть, сделай так, чтобы я выжила. Я больше никогда не буду жаловаться на закаты! Просто дай мне ещё раз увидеть небо!

Бог не ответил. Вместо этого Боря начал подтираться. Газетой. «Спорт-Экспрессом».

Трудно описать словами, что чувствует кусок дерева, когда по нему, в миллиметре, проводят шершавой бумагой с новостями о футболе. Это был первый раз, когда я испытала ностальгию по рубанку.

На третий день Боря пошел к врачу. Я ликовала. Сейчас меня вытащат, посадят в спирт, буду рассказывать другим занозам о своих приключениях.

Но врач, старый пердун в очках с толстыми линзами, посмотрел Борю, покрутил его и сказал:

– Геморрой у вас, батенька. Мажьте мазью.

Геморрой?! Серьезно? Боря, конечно, был тем еще засранцем, но какой же это геморрой?! Это я, твою дивизию! Заноза! Инородное тело! Диагност хренов.

Боря поверил. Купил мазь. И начал мазать.

Вот тут началась моя взрослая жизнь. Мазь «Спасатель» или что-то типа того. Прохладная, жирная, скользкая. Она затекала всюду. Для меня это было как наводнение. Я держалась из последних сил, вонзившись поглубже, чтобы меня не смыло в унитаз этим жирным цунами.

Но самое страшное – Боря начал чесаться. Не так, как чешутся нормальные люди, а с упорством тракториста, который пытается завести «Беларусь» в -30.

Он засовывал руку в штаны и скреб. Когтями. Ногтями, в которых была черная каемка (сантехник все-таки).

И тогда до меня дошло. Самая страшная мысль за всю мою трехдневную жизнь.

Я думала, я мученица. Я страдалица. Я жертва обстоятельств.

Но когда его грубый палец, пахнущий мазутом и чесноком, в очередной раз прошелся по мне, пытаясь меня выцарапать, я услышала его дыхание. Он кряхтел, постанывал и тихо матерился сквозь зубы:

– Да что ж ты за… да выйди ты… ааа, сука…

Он мучился сильнее. Он хотел, чтобы я ушла. А я не могла. Я была здесь, чтобы остаться. Или уйти, когда захочу сама.

И вот тут я поняла главную философию бытия занозы: Больно не тому, у кого торчит, а тому, кто на этом сидит.

Это был переломный момент. Моя злость прошла. На смену пришло ледяное спокойствие и цинизм. Я посмотрела на мир (в смысле, на складки плоти вокруг) другими глазами. Я – не жертва. Я – учитель. Я пришла в жизнь Бори, чтобы научить его смирению.

Я начала играть. Чуть Боря садился на диван смотреть футбол – я чуть-чуть покалывала. Не сильно. Так, щекотно. Боря дергался, но терпел. Чуть он ложился спать на правый бок – я давала ему сигнал, что пора спать на левом. Он ворочался, скрипел зубами.

– Боря, ты че как уж на сковородке? – спрашивала его жена, толстая тетя Рая.

– Да неймется там чего-то, – мычал Боря, отворачиваясь к стенке.

Я смеялась. Если бы у меня был рот, я бы ржала как конь.

Я прожила у Бори полгода.

Я изучила его привычки, его режим питания (огурцы – плохо, для меня хорошо, больше газетной бумаги для подтирания), его музыкальные предпочтения (он любил Высоцкого и орал его в ванной).

Но полгода – это много для таких отношений. Мы стали друг другу родными. Я знала каждый прыщик на его правой ягодице, а он, кажется, смирился. Он перестал скрестись. Просто иногда, сидя на толчке, он грустно говорил:

– Ну чего тебе надо, а? Чего ты там засела? Может, выйдешь? Я не обижу.

И в этот момент я поняла еще одну истину: Любовь – это когда вы вместе, и вам обоим больно, но вы молчите, потому что привыкли.

Но, как говорится, все хорошее когда-нибудь кончается. Боря запил. Пошел в запой с горя или с радости – не знаю. Он напился, упал в сугроб, простудился и попал в больницу с температурой.

В больнице его раздели. Санитарка мыла Борю мочалкой. И она, зараза такая, терла с мылом. Сильно. С напором.

Я чувствовала, что мои корешки слабеют. Мыло разъедало ту природную смолу, что держала меня в Бориной заднице. Я цеплялась за спасительные ворсинки, но…

– О, а это че у вас? – сказала санитарка, нажимая пальцем на то самое место.

Боря пьяно мыкнул.

Она подцепила меня ногтем. Не сильно, но достаточно, чтобы я вылетела, как пробка от шампанского. Со звуком, который никто не услышал.

Я упала на кафельный пол больницы. Холодный. Белый. Чужой.

Я смотрела на Борину задницу, которая уплывала от меня на каталке. Большая, родная, с маленьким красным пятнышком – местом, где я прожила полгода.

– Прощай, Боря, – подумала я. – Ты был лучшей задницей в моей жизни. Самой честной. Самой волосатой. Самой настоящей.

А потом швабра тети Клавы подцепила меня и отправила в ведро с мусором.

Так началось мое путешествие.

И первым классом, куда я попала после школы сантехника Бори, была задница стриптизерши Кармен.

Но это, как говорится, совсем другая история…

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ №1: Сантехник Борис Ильич, 52 года, г. Москва

Интервью взято спустя три года после событий. Боря сидит на кухне, пьет чай с баранками, кот Васька дремлет у него на коленях.

– Борис Ильич, вы помните тот день, когда в вашей жизни появилась заноза?

– Помню ли я? – Боря тяжело вздыхает и машинально чешет поясницу. – Сынок, такие вещи не забываются. Я тогда на табуретку сел – новую, между прочим, сам сколотил. Думал, отдохну после смены. А она – хрясь! И всё. Я аж подскочил. Думал, гвоздь. Или осколок стекла. А оказалось – щепка. Обычная щепка, мать её.

– Как вы поняли, что это именно заноза, а не что-то более серьезное?

– Ха! Я три недели не понимал. Думал, геморрой. Знаешь, сколько я мазей перепробовал? «Релиф», «Проктозан», даже какой-то китайской гадостью мазался, где в составе муравьиный спирт и панцирь черепахи. Бесполезно! Она сидела там, как партизан. Только иногда кольнет – и молчит. Я уже к врачу пошел. А врач, старый хрыч, даже смотреть не стал. «Геморрой, – говорит, – у всех в твоем возрасте. Меньше сиди, больше двигайся». Я меньше сидел. Я стоя работал! Клиенты удивлялись: «Боря, ты чего как истукан?». А я не могу сидеть – она там, зараза, сразу активничает.

– Вы злились на нее?

– Сначала злился. Думал, вот поймаю – сожгу. А потом… – Боря задумчиво гладит кота. – Потом привык. Понимаешь, она как член семьи стала. Я уже по ночам просыпался, проверял: на месте ли? Тихо ли? А если она долго не кололась, я даже волновался. Может, обиделась? Может, ушла к кому?

– У вас были мысли, что у нее есть свой характер?

– А ты не смейся! – Боря хмурится. – Я ж не дурак, понимаю, что щепка – это дерево. Но когда ты с кем-то полгода спишь в обнимку (в прямом смысле, считай), вы как-то срастаетесь. Я ее чувствовал. Вот она злится – колется больно. Вот она грустит – колется еле-еле, так, щекотно. Вот она радуется – вообще молчит. У нас с ней, знаешь, своя связь была. Телепатическая почти.

– Как вы расстались?

– В больнице. Я запил с горя. Не из-за нее, из-за жизни вообще. Ну и попал в больницу с температурой. Там санитарка, дура, мыла меня мочалкой и, видно, зацепила. Она как вылетела! Я даже почувствовал: что-то ушло. Пустота внутри. И легко так стало, и грустно одновременно. Я кричу: «Стой, тетка! Куда выбросила?». А она: «Щепку какую-то, в ведро». Я к ведру – а там уже мусор, ватки, шприцы. Нет моей занозы. Ушла.

– Что бы вы ей сказали сейчас, если бы могли?

– Сказал бы: прости. – Боря отводит взгляд. – Я тебя не ценил. Думал, ты враг. А ты была другом. Самым верным. Ты всегда была со мной. И в радости, и в говне (в прямом смысле, извини за подробности). Скучаю. Приходи, если что. Место всегда есть. Я на новую табуретку сяду, специально для тебя.

– Вы до сих пор чешете то место?

– А как же! – Боря улыбается. – Каждый вечер. По привычке. И знаешь, иногда мне кажется, что она отвечает. Легко так, едва заметно. Может, это фантом? А может, она где-то рядом и думает обо мне? Кот Васька вон тоже чешется. Говорит, тоже ее чувствует. Хотя кот – он всегда чешется, ему поверь…

Боря допивает чай, долго смотрит в окно и машинально почесывает поясницу. Кот Васька синхронно чешет лапой за ухом. В комнате тихо, и только старые батареи тихо поскрипывают, как будто смеются.