Читать книгу: «Хроники города Т»

Часть 1 Те, кто выходят

Утро

Сергей Михайлович Невзоров не открывал глаза. Он просто лежал на спине и считал удары. Раз, два, три, четыре. Сосед сверху сверлил уже полгода. Сначала Невзоров ходил разбираться. Потом вызывал участкового — он сам был участковым, но в чужом районе, так что приезжал молодой лейтенант, писал протокол, уезжал, а дрель сверлила дальше. Потом Невзоров смирился.

Восемь утра. Значит, проспал.

Он сел на кровати. Кровать скрипнула — старая, ещё с тех времён, когда он её покупал. Сколько лет прошло — уже и не вспомнить. Как и диван, как и сервант с хрусталём, который никто никогда не доставал. Квартира была похожа на музей чужой жизни. Невзоров жил в нём смотрителем.

Встал, прошлёпал на кухню. Холодильник гудел ровно, устало, как старый пёс. Внутри — полпачки масла, засохший сыр и банка солёных огурцов, открытая неделю назад. Невзоров достал огурец, откусил. Хрустнуло. На вкус — как рассол и ничего.

Кофе он пил всегда один и тот же — растворимый, дешёвый, из красной пачки. Залил кипятком, размешал ложечкой, вышел на балкон.

Балкон у Невзорова был маленький, заваленный лыжами, которые он не доставал лет десять, и трёхлитровыми банками — пустыми, чистыми, ждущими неизвестно чего. Он поставил кружку на подоконник, закурил.

Внизу спал район.

Пятиэтажки, девятиэтажки, четырнадцатиэтажки — серые, одинаковые, с потёками на стенах и кондиционерами, торчащими как грибы после дождя. Между ними — дворы с качелями, лавочками, вечно поломанными турниками. И везде люди. Утром они выползали из подъездов и текли к остановкам — на завод, в офисы, в школы. Город-муравейник. Невзоров жил здесь двадцать пять лет.

Он посмотрел налево.

Там, за дорогой, за гаражами, за пустырём, начиналась лесополоса. Та самая, что тянется от одиннадцатого до двадцать первого квартала. Сосны, берёзы, кусты — зелёное озеро между Автозаводским и Центральным районом. Невзоров смотрел на него каждое утро. И никогда не замечал.

А сегодня заметил.

Потому что лес был не зелёный.

Он был белый.

Невзоров протёр глаза — показалось. Нет, обычный лес. Зелёный, жёлтый, красный — сентябрь же, листва меняет цвет. Никакой белизны.

Но секунду назад — точно было. Белое пятно, прямо в глубине. Как будто кто-то простыню повесил.

— Сергей Михалыч, куришь?

Голос справа. Невзоров глянул через перила — на соседнем балконе стояла тётя Нина, худая, быстрая, в цветастом халате поверх ночнушки. В руках — половик, которым она уже собралась хлопать.

— Курю, тёть Нин, — сказал Невзоров.

— А я смотрю, ты всё на лес смотришь. Грибы, что ли, собирать надумал?

— Нет.

— А зря. В этом году грибов много. Вон мужики наши всё таскают. Лисички, опята.

— Слышал, — кивнул Невзоров.

— И не говори, — тётя Нина хлопнула половиком, пыль полетела вниз, на чью-то машину. — А мои вон не ходят. Зять говорит — некогда, всё на работе. А сам вечером на диване лежит, телик смотрит. Ленивые стали, понимаешь? Раньше мужики как были — с работы и в лес, или на рыбалку. А теперь...

Она махнула рукой и ушла в комнату, но через секунду высунулась обратно:

— Михалыч, а у тебя соль есть? Я свою забыла, а в магазин идти — лень.

— Есть, — Невзоров вздохнул. — Сейчас принесу.

Он затушил сигарету, бросил бычок в банку, забрал кружку и пошёл в прихожую. Соль нашлась в верхнем шкафчике — старая пачка, с зелёной полоской. Он вышел на лестничную площадку, постучал.

Тётя Нина открыла сразу, будто ждала у двери.

— Ой, спасибо, Михалыч! Век не забуду. А то у меня картошка жарится, а соли — ни грамма. Вот молодость, всё из головы вон.

Невзоров протянул пачку.

— На, тёть Нин. Не теряй больше.

— Да куда терять, я старательная! — она засмеялась, взяла соль, но дверь не закрыла. — Ты это... заходи, что ли? Чаю попьёшь? У меня пирожки с капустой.

— Спасибо, некогда. На работу.

— А, ну да, ну да. Служба. — Тётя Нина покивала, но смотрела на него как-то странно. — Михалыч, а ты ночью спал-то?

— Спал. А что?

— Да так... — она помялась. — Я вчера в три часа встала воды попить, глянула в окно, а там... ну, в общем, показалось, наверное.

— Что показалось?

— Да люди, — тётя Нина понизила голос. — Сидят на лавочках. Во дворе. А ночь ведь, холодно уже. И сидят. Как статуи. Я пригляделась — вроде наши, соседи. Мужики. Те, что с завода. Горелов вон, из сорок пятого, тоже там был. Сидел и смотрел на лес. Я хотела окно открыть, крикнуть, а потом думаю — ну их, может, понапивались. А утром встала — нет никого.

Невзоров нахмурился.

— Горелов?

— Ну да. Колька. Ты ж его знаешь — никогда не пил, а тут сидит. Может, показалось?

— Может, — сказал Невзоров. — Ладно, тёть Нин, я побежал.

— Беги, беги. За соль спасибо! Верну вечером!

Невзоров вернулся к себе, быстро умылся, оделся, взял ключи. В прихожей задержался на секунду — посмотрел на себя в зеркало. Лицо как лицо. Усталое, с мешками под глазами. Пятый десяток, седина на висках, форма сидит мешком.

— Нормально, — сказал он себе. — Работай.

Вышел.

Лифт не работал — уже несколько дней. Пять этажей пешком. На каждом — запах. Кто-то жарил картошку, кто-то курил в форточку, где-то пахло кошачьей мочой. Подъезд как подъезд.

На первом этаже, у почтовых ящиков, стояла женщина из двадцатой квартиры. Молодая, с коляской, пыталась одной рукой достать почту, другой удержать ребёнка, который орал так, что стёкла звенели.

— Да помогите кто-нибудь, — выдохнула она, увидев Невзорова.

Невзоров придержал коляску, пока она выгребла из ящика рекламные листовки и квитанции.

— Спасибо, — кивнула женщина. — Вы участковый, да? Я вас видела.

— Невзоров. Сергей Михалыч.

— А я Лена. Мы недавно въехали, в двадцатую. — Она кивнула на лестницу. — Слушайте, а тут всегда так? Ну, эти звуки по ночам?

— Какие звуки?

— Ну... — она замялась. — Шёпот. Вроде из вентиляции. Я мужу говорю, а он — мерещится. А мне не мерещится. В три ночи просыпаюсь — слышно. Как будто много людей шепчут. Страшно.

Невзоров посмотрел на неё. Молодая, лет двадцать пять, с кругами под глазами — видно, что не высыпается.

— Проветривать надо, — сказал он. — И телевизор перед сном не смотреть. Часто слышится то, чего нет.

— Наверное, — она не очень поверила, но кивнула. — Ладно, спасибо. Пойду я, ребёнка кормить.

Солнце только поднималось, но уже грело. Невзоров дошёл до машины — старой «шестёрки», которую он держал скорее по привычке, чем для дела. Сел, завёл. Двигатель кашлянул, зарычал, успокоился.

Из соседнего подъезда вышел мужик в трениках, с собакой. Пёс сразу побежал к ближайшему дереву, задрал ногу. Мужик зевнул, увидел Невзорова, махнул рукой.

— Здорово, Михалыч!

— Здорово, Петрович.

— Ты к Гореловым не едешь? — спросил Петрович, подходя ближе. — Слышал, Колька пропал?

— Слышал. Еду как раз.

— Странное дело, — Петрович почесал затылок. — Он мужик правильный. Не пьёт, не гуляет. Чтоб пропасть — не похоже. Может, на работе аврал?

— Может, — Невзоров не стал спорить. — Разберёмся.

— А я тебе что скажу, — Петрович понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Ты в лес этот не ходи. Ну, если только по делу. А просто так — не надо.

— Почему?

— Да говорят... — Петрович оглянулся. — Говорят, там грибы нынче странные. Кто ходит — те потом сами не свои. Вон Петька из пятьдесят первого вернулся — молчит всё время, на стену смотрит. А Саня Сомов вообще, говорят, в лесу ночевал, теперь по ночам во дворе сидит. Жена плачет, а он сидит.

Невзоров вспомнил слова тёти Нины про ночных сидельцев.

— Слухи, — сказал он.

— Может, и слухи, — Петрович пожал плечами. — А может, и нет. Ты всё-таки поосторожнее, Михалыч. Лес он лес и есть. Но иногда... ну его.

Он свистнул собаке и пошёл к подъезду.

Невзоров посмотрел в сторону лесополосы. Та стояла на месте — тёмная, спокойная, обычная.

Телефон зазвонил, когда он выруливал со двора.

— Сергеич, — голос дежурного Паши, молодого лейтенанта. — Тут заява на тебя пришла. Пропавший. Из Семнадцатого квартала.

— Знаю, — сказал Невзоров. — Горелов.

— Ага. Жена звонит, третий день нет. Ты поедешь?

— Еду.

Невзоров нажал на газ.

В зеркало заднего вида он видел, как удаляется его дом, двор, лавочки, на которых ещё никого не было. Только голуби копошились в мусорке.

И лес.

Лес стоял на месте.

Горелов

Семнадцатый квартал отличался от других разве что возрастом домов. Девяти- и десятиэтажные панельки, четырнадцати и шестнадцатиэтажные кирпичные — район застраивали в девяностых и начале двухтысячных, когда уже не было советского размаха, но ещё оставалась какая-то идея, что люди должны жить в нормальных условиях. Теперь дома выглядели уставшими: фасады кое-где облупились, межпанельные швы потемнели, но в целом было чисто. Дворы убраны, лавочки покрашены, детские площадки на месте.

Невзоров припарковался у сорок пятого дома. Из машины был виден край лесополосы — она подступала к кварталу с южной стороны, и несколько домов стояли буквально в ста метрах от деревьев. Горелов жил в одном из таких — шестнадцатиэтажная кирпичная башня, второй подъезд, четвёртый этаж.

Из подъезда вышла женщина с коляской, за ней — мужик в спецовке, видимо, на заводскую смену торопился. Обычное утро. Невзоров выбрался из машины, потянулся, хрустнул спиной и пошёл к третьему подъезду. Домофон работал исправно — в этом квартале с этим было получше, чем в старых.

Четвёртый этаж. Дверь с цифрой «47». Из-за двери доносился телевизор — шоу, аплодисменты, женский смех. Невзоров нажал звонок.

Телевизор замолчал. Шаги. Дверь открылась — женщина лет сорока, в халате, волосы собраны кое-как, лицо уставшее, но без истерики. Посмотрела на удостоверение, кивнула.

— Проходите. Я Люда.

В прихожей было чисто, пахло едой — кажется, гречкой. Люда провела на кухню, жестом предложила сесть. Сама села напротив, положила руки на стол, сцепила пальцы.

— Чай будете? — спросила буднично, как спрашивают любого гостя.

— Давайте, — Невзоров решил не отказываться. Рабочий день только начинался, а разговоры с родственниками пропавших всегда затяжные.

Люда включила чайник, достала кружки, заварку. Делала всё спокойно, размеренно, но Невзоров заметил — руки чуть дрожат, когда она насыпала сахар.

— Рассказывайте, — сказал он, когда чай был разлит.

Люда села, обхватила кружку ладонями.

— А что рассказывать? Ушёл в среду вечером и не вернулся. Третий день уже.

— Во сколько?

— Часов в девять. С работы пришёл, поужинал, сказал, что в лес сходит.

Невзоров уточнил:

— В девять вечера? В лес?

— Ага. — Люда усмехнулась без веселья. — Я тоже удивилась. Говорю — ночь на дворе, куда ты? А он смеётся: грибы, говорит, ночью лучше видны. С фонариком, мол, удобно. Я думала, шутит. А он взял ведро, фонарик этот свой, и ушёл.

Она отпила чай, помолчала.

— Я не волновалась сначала. Он вообще в последнее время часто ходил. В этом году на грибы помешался. Каждые выходные, иногда и в будни. Приходил с полными вёдрами. Сушил, солил, жарил. Вон, пол балкона занято.

Невзоров глянул в сторону застеклённой лоджии. Через стекло было видно: балкон действительно заставлен банками, а под потолком висят связки сушёных грибов — белые, подберёзовики, лисички. На нитках, как грибные гирлянды.

— Много, — заметил он.

— Много, — согласилась Люда. — Я ему говорю — куда столько? А он молчит или улыбается. Как будто не слышит.

Она допила чай, поставила кружку.

— В ту ночь я уснула. Проснулась в шесть — его нет. И ведра нет. Я на работу позвонила, сказала — заболел. Думала, утром вернётся. Не вернулся. Вечером позвонила в полицию, там сказали — три дня ждать. Подождала. Сегодня четвёртый. Позвонила снова — сказали, вы приедете.

Невзоров кивнул, достал блокнот.

— Приметы?

— Николай Горелов, сорок два года. Рост сто семьдесят, волосы русые, глаза серые. Одет был в синюю куртку, резиновые сапоги, штаны тёмные. С собой — ведро эмалированное, белое, и фонарик. Маленький такой, чёрный.

— Фото есть?

Люда вышла в комнату, вернулась с фотографией в рамке. На фото мужик в тельняшке, с удочкой, улыбается в объектив. Обычный, свой.

Невзоров переписал данные, вернул фото.

— Люда, а в последнее время с ним ничего странного не было? Ну, кроме грибов.

Люда задумалась, посмотрела в окно. Там, за домами, темнела полоса леса.

— Было, — сказала она тихо. — Только я не знаю, важно это или нет. Он разговаривать стал ночью. Я просыпаюсь, а он лежит на спине, глаза открыты, и шепчет что-то. Я спрашиваю — ты чего? А он замолкает и спит дальше. Утром не помнит.

Она помолчала.

— И ещё. Взгляд у него изменился. Смотрит на меня, а будто сквозь. Как будто я — мебель. Я сначала думала — может, устал на работе. А потом поняла — он не устал. Он просто... не здесь.

— А где?

— В лесу, — Люда кивнула на окно. — Он всё время про лес говорил. Как там хорошо. Тихо. И тепло. Тепло, хотя на улице уже холодно.

Невзоров записал и это.

— А вы сами в лес ходите?

— Нет, — Люда качнула головой. — Я городская. Мне грибы в магазине привычней. Да и страшно.

— Почему страшно?

— Не знаю. Коля зовёт — пойдём, погуляем. А у меня сердце колотится, как только к опушке подхожу. Как будто там кто-то есть.

Она поёжилась.

Невзоров закрыл блокнот.

— Ладно, Люда. Я съезжу, посмотрю. Может, заблудился где, сидит ждёт. Если объявится — сразу звоните.

Он встал, уже в прихожей спросил:

— А соседи? Может, кто видел его в тот вечер?

— Соседи... — Люда задумалась. — Петрович из пятьдесят первой. Он поздно с работы идёт, мог видеть. Только я его не спрашивала.

— Петрович?

— Да. Сварщик с завода. В пятьдесят первой живёт.

Невзоров кивнул, записал.

Вышел в подъезд, прикрыл дверь. На лестнице было тихо. Только лифт гудел где-то на верхних этажах. Невзоров спустился пешком — привык, лифтами пользовался редко.

На улице светило солнце. Обычный день. Люди шли по делам, у подъезда старушки обсуждали цены на огурцы. Невзоров сел в машину, закурил, опустив стекло.

Посмотрел на лес.

Тот стоял на месте. Тёмный, спокойный, обычный.

Дома, граничащие с ним, выглядывали из-за деревьев верхними этажами. Окна горели на солнце. Жизнь шла своим чередом.

Невзоров выбросил окурок, завёл мотор.

Надо будет зайти к Петровичу. Но сначала — в лес. Просто посмотреть, с чего всё началось.

Лес

Он припарковал «шестёрку» у крайнего дома, того самого, что граничил с лесом. Из машины было видно, как деревья подступают почти вплотную к детской площадке — метров тридцать открытого пространства, заросшего травой, а дальше начинались сосны.

Невзоров вышел, постоял, закурил. Смотрел на опушку.

Лес как лес. Сосны, осины, кое-где клён. Сентябрь уже тронул листву жёлтым и красным, но зелени пока хватало. Обычный лес. Таких в регионе много — заходи не хочу.

Докурил, выбросил бычок в урну у лавочки и пошёл.

Тропинка начиналась сразу за газоном. Утоптанная, широкая — здесь явно ходили часто. Следы от собачьих лап, окурки, пара пустых бутылок из-под пива. Всё как везде.

Невзоров шёл не спеша, прислушивался к себе. Ничего особенного не чувствовал. Воздух обычный, лесной, с лёгкой сыростью. Птицы где-то чирикали. Машины с трассы ещё слышны, но глуше, чем на опушке.

Минут через пять тропа раздвоилась. Одна ветка уходила правее, вглубь, другая левее, вдоль опушки. Невзоров выбрал правую — ту, что вела в глубину.

Чем дальше он заходил, тем тише становилось. Сначала пропали машины, потом птицы замолчали. Невзоров остановился, прислушался. Тишина. Не городская, с фоном, а настоящая, лесная, когда слышно только собственное дыхание.

И ветер. Ветки шумели где-то наверху, но внизу, у земли, было тихо и неподвижно.

Невзоров пошёл дальше.

Тропа привела его к оврагу. Неглубокому, метра три-четыре, с пологими склонами, заросшими папоротником. На дне — темно, хотя сверху солнце ещё пробивалось сквозь кроны.

Невзоров остановился на краю.

Странное дело — овраг как овраг, но что-то в нём было не так. Может, запах. Сырой, грибной, слишком сильный для сентября. Как в подвале, где годами хранят соленья. Или как в погребе после долгой зимы, когда оттаивает земля.

Невзоров пригляделся. На дне, в темноте, что-то белело.

Он достал телефон, включил фонарик, посветил вниз.

Белое пятно оказалось грибом. Огромным, размером с тарелку, белым грибом. Он рос прямо на дне оврага, среди папоротника, и светился в луче фонаря неестественно, будто был пластиковым.

Невзоров хмыкнул. Гриб и гриб. Красивый, чистый, без единой червоточины.

Он хотел уже уходить, но заметил рядом ещё один. Потом ещё. И ещё.

Дно оврага было усеяно грибами. Белые, подберёзовики, лисички, какие-то незнакомые, с тёмными шляпками. Они росли плотно, почти вплотную друг к другу, как на грядке.

Невзоров никогда не видел такого. Чтобы в одном месте, на пятачке, столько грибов — да ещё и в сентябре, когда сезон уже на спад.

Он сделал шаг вниз по склону, но остановился. Нога увязла в чём-то мягком. Он поднял подошву — на ней висели белые нити, тонкие, как паутина, но упругие. Грибница.

Невзоров отряхнул ботинок о траву, но нити не отлипали. Пришлось сдирать рукой — они тянулись, как резиновые, и только с третьей попытки оторвались.

Он посмотрел на них. Странные. Белые, тонкие, чуть шевелятся на ветру, будто живые. Сунул в пакет из кармана — потом, может, пригодятся.

Больше в овраг лезть не захотелось. Невзоров развернулся и пошёл обратно по тропе.

На опушке его встретил ветер. Свежий, с запахом города и выхлопных газов. Невзоров выдохнул.

Странное дело — он не заметил, как задержал дыхание в лесу. А сейчас, на выходе, понял, что дышать стало легче.

Он сел в машину, завёл мотор. Посмотрел на часы. Полдень. Время ещё есть, можно заехать к Петровичу.

Петрович жил в том же доме, что и Гореловы, этажом выше — пятьдесят первая квартира. Дверь открыл не сразу. Сначала долго шаркал за дверью, потом звякнул замок, и на пороге появился мужик лет пятидесяти, в трениках и майке-алкоголичке, с опухшим со сна лицом.

— Кого там? — буркнул он, щурясь на свет.

Невзоров показал удостоверение.

— Невзоров, участковый. По поводу Горелова.

— А, Кольки, — Петрович почесал грудь. — Пропал, слышал. Заходи.

Квартира у Петровича была холостяцкая: в прихожей — груда обуви, на вешалке — несколько курток друг на дружке, в комнате — диван с мятым бельём, телевизор на тумбе, на столе — кружка с недопитым чаем и пепельница, полная бычков.

Петрович сел на диван, кивнул на табуретку:

— Садись.

Невзоров присел.

— Ты когда видел Горелова в последний раз?

Петрович почесал затылок, зевнул.

— В среду, наверное. Вечером. Я со смены шёл, часов в десять, может, в одиннадцать. Он как раз из подъезда выходил.

— С ведром? С фонариком?

— Ага. С ведром, — Петрович кивнул. — Я ещё удивился. Ночь, а он в лес прётся. Спросил — ты чего, Коль? А он улыбается и говорит: грибы, говорит, ночью лучше растут. Я ржать начал, думал — шутит. А он серьёзно так смотрит и говорит: ты не ходи туда, Петрович. Там теперь моё.

— Моё? — переспросил Невзоров.

— Ну да. Сказал — моё место. Я думал, может, выпил. Но от него не пахло. Только грибами пахло, сыростью. Сильно так, будто он сам гриб.

Петрович засмеялся, но как-то натянуто.

Невзоров записал.

— А сам ты в этот лес ходишь?

— Не, — Петрович мотнул головой. — Я с завода — домой, с дома — на завод. Мне грибы без надобности. Да и... — он запнулся.

— Что?

— Да странный он нынче, лес этот. Вон бабы у подъезда говорят — мужики наши туда ходят, а возвращаются сами не свои. Молчат, на стену смотрят. А Колька вон вообще пропал.

Невзоров помолчал.

— А ты сам ничего странного не замечал?

Петрович задумался. Потом встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

— Вон, гляди.

Невзоров подошёл. Из окна Петровича лес был виден хорошо — как раз та часть, что ближе всего к дому.

— Видишь тропинку? — Петрович ткнул пальцем в стекло.

Невзоров присмотрелся. Тропинка вела от дома в лес, обычная, утоптанная.

— А теперь глянь, где она заканчивается.

Невзоров смотрел. Тропинка уходила в лес и терялась среди деревьев. Но если присмотреться, метров через сто она... обрывалась. Дальше был просто лес, без просветов, без намёка на дорогу.

— Там раньше поляна была, — сказал Петрович. — Мы туда в детстве бегали, ещё когда район только строили. А теперь нет поляны. Лес встал. Как стена.

Невзоров молчал.

— И ещё, — Петрович понизил голос. — По ночам там свет. Не фонари, не костры. Просто свечение. Белое такое, из глубины. Я сам видел, когда курить выходил на балкон. Стоит и переливается. А утром — нет.

Он обернулся к Невзорову:

— Ты не ходи туда, Михалыч. Ночью особенно. А то и сам не заметишь, как... — он не договорил, махнул рукой.

Невзоров кивнул, попрощался и вышел.

На лестнице снова было тихо. Только лифт гудел где-то внизу.

Он спустился на этаж Гореловых, постоял перед дверью. Из-за двери не доносилось ни звука. Люда, наверное, спала или просто сидела на кухне, смотрела на лес.

Невзоров вышел на улицу.

День был обычный. Солнце, люди, машины. У подъезда старушки всё так же обсуждали цены. Одна из них, в синем платке, окликнула его:

— Михалыч! А Кольку-то нашего не нашли?

— Пока нет, — ответил Невзоров.

— А ты в лес ходил?

— Ходил.

Старушка переглянулась с соседками.

— Ты это... осторожней там, — сказала она. — Лес он лес и есть, но в этом году нехороший. Грибов много, а людей нет.

Невзоров ничего не ответил, сел в машину.

Он снова посмотрел на лесополосу.

Она стояла на месте. Тёмная, спокойная.

Но Невзорову показалось, что за то время, пока он был у Петровича, она стала ближе. Метров на пять. Или на десять.

Он тряхнул головой, отгоняя мысль, и нажал на газ.