Читать книгу: «Чужое наследство»

Глава 1. Пробуждение

Сознание включилось рывком, без плавного перехода, без тоннеля и света в конце. Секунду назад была тьма – абсолютная, беспросветная, похожая на наркоз перед сложной операцией. А в следующее мгновение я уже смотрел в потолок и чувствовал, как мир входит в меня через все органы чувств сразу, грубо, настойчиво, не спрашивая разрешения.

Резь в глазах от электрического света – слишком яркого, слишком желтого после этой бархатной тьмы. Запах – чужой, тревожный: старое дерево, нагретое за день солнцем, пыль, накопившаяся в складках тяжелых портьер, бумага, сладковатый аромат ладана, и под всем этим – едва уловимый запах болезни. Или страха. Тишина. Не та звенящая тишина конспиративной квартиры, где каждый шорох кажется взрывом, а давящая, ватная, словно кто-то накрыл дом колпаком.

Я попытался пошевелиться и понял, что не чувствую собственного тела. Вернее, чувствую, но оно… не мое. Слишком легкое. Суставы не ноют, спина не скрипит привычной болью двадцати лет оперативной работы. Руки, когда я поднес их к лицу, оказались тонкими, с чистой кожей, без шрамов, без мозолей, без въевшейся пороховой гари. Паника пришла не сразу. Опыт – двадцать лет в органах, Чечня, Сирия, десятки операций, где цена ошибки – жизнь – научил сначала анализировать, потом реагировать. Я закрыл глаза, приказал сердцу замедлиться, дыханию – выровняться.

– Контроль, – прошептал я. Голос – чужой. Тонкий, звонкий, срывающийся на петушиный фальцет. Не мой прокуренный баритон, которым я пугал свидетелей на допросах. Голос мальчика.

Я сел, и тело подчинилось с пугающей легкостью, с какой-то юношеской гибкостью, заставившей вспомнить себя в шестнадцать – до армии, до училища, до всего, что сделало из меня машину. На левом запястье – дорогие механические часы, золото, эмаль, слишком большие для этой тонкой руки, болтающиеся на последнем отверстии ремешка. Отец? Подарок?

Комната, в которую я огляделся, принадлежала подростку из очень богатой семьи. Высокий потолок с лепниной, изображающей амуров и виноградные лозы. Тяжелые бордовые шторы на окне, за которым угадывался силуэт старого дуба. Письменный стол красного дерева, заваленный бумагами – небрежно, словно их бросили в спешке или страхе. Книжный шкаф с корешками на незнакомом языке. И запах – все тот же запах болезни и страха, исходивший от меня самого.

Память пришла не воспоминаниями – потоком сухих фактов, словно кто-то зачитал досье. Имя: Михаил Илларионович Воронцов-Дашков. Возраст: двенадцать лет. Статус: третий сын министра иностранных дел Российской Империи. Мать – Мария Константиновна, урожденная княжна Оболенская. Отец – Илларион Воронцов-Дашков, министр. Есть еще старший брат? Нет. Старший брат погиб. Вместе с первой женой отца. При невыясненных обстоятельствах. Я спустил ноги с кровати и замер. На бледных, почти прозрачных ногах, выше колен, расплывались синяки – желтые, синие, фиолетовые, разной давности. Я задрал рубашку – под ребрами, слева, синел свежий, с багровым ободком, след удара ногой. Обутой.

– Значит, так, – прошептал я и почувствовал, как внутри, глубоко, там, где еще оставался старый полковник, закипает холодная злость.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВАЦИЯ]

Слова зажглись перед глазами зеленым, четким, как на дисплее тактического планшета. Я не удивился – удивляться было некогда. Я прочитал:

Носитель: Воронцов-Дашков М.И.

Статус: Интеграция 47%

Базовые функции: Сканирование окружения, анализ угроз, идентификация.

Физическое состояние: истощение, множественные гематомы, психологическая травма.

Для полной активации требуются материальные носители информации.

Я моргнул. Строки погасли.

Ограбление по-русски, подумал я. Когда воруют не кошелек, а жизнь. И выдают взамен – нейросеть, которой позавидовали бы в самых секретных лабораториях. Я в теле двенадцатилетнего пацана, в теле сына министра иностранных дел какой-то альтернативной империи. И кто-то методично, с холодным расчетом избивает этого пацана.

Я подошел к письменному столу. Бумаги, которых боялся предыдущий владелец, лежали стопкой. Я развернул верхний лист – каллиграфический почерк, яти, твердые знаки. Язык был понятен процентов на семьдесят – русский, но с чужой грамматикой. Прошение от Благотворительного комитета княгини Елены Павловны. Внизу – резолюция: «Отказать. Связей недостаточно».

Я отложил бумагу. Взгляд упал на газету. «Санкт-Петербургские Императорские ведомости». Дата: 17 сентября 1905 года.

1905. Год первой русской революции. В моей истории. А здесь? Я пробежал глазами по первой полосе. Император отбыл в Ливадию. Успешные испытания «огненных шаров» на Дальнем Востоке. Визит британского посла. Ни слова о Кровавом воскресенье. Зато заметка о «несанкционированном сборе последователей культа Пустоты» на Невской заставе, подавленном «огневой мощью дружинников и ротой лейб-гвардии».

Магия. Культ Пустоты. Дружинники – местные маги.

– Так, – сказал я вслух, чувствуя, как страх отступает, уступая место профессиональному интересу. – Классовое деление – есть. Техника – начало века. Политическая нестабильность – налицо. Мой профиль.

Я сел на край стула. Тело требовало еды, но сначала – информация.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ УГРОЗ]

Обнаружена критическая угроза статусу: враждебное окружение в семье.

Обнаружен ресурс: материальные носители в комнате. 47 единиц хранения. Время внедрения в память носителя после сканирования – 12 минут Сканировать?

– Сканировать, – мысленно приказал я.

Мир покрылся сеткой зеленых нитей. От каждого книжного корешка потянулись линии, впиваясь в переплеты. Перед глазами замелькали строки: «Основы государственного устройства», «Трактат о техниках воздействия на структуру Пустоты», «Сборник законов о сословиях».

Информация лилась потоком, без боли, с легким чувством переполнения. Я вдруг понял, как устроен этот мир. Император – глава государства и Верховный Куратор. Аристократия делится на родовитых и служащих. Социальная лестница строится на доступе к техникам работы с энергией, названной «Пустота».

В «Трактате» описывались упражнения, похожие на цигун – дыхание, визуализация иероглифов, медитация. Ничего похожего на магию из книг.

Сканирование и внедрения в мою черепушку, заняло чуть больше двадцати минут. Когда последняя нить погасла, я почувствовал, что в голове у меня теперь стройная библиотека. Я знал, как работает местная магия, но не умел ею пользоваться.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИНТЕГРАЦИЯ 78%]

Загружены: Правоведение Империи, Основы теории Пустоты, Генеалогия высшей аристократии.

Теперь я был слепым котенком с загруженной в мозг энциклопедией.

Тишину разорвали шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Я оценил расстояние до окна – третий этаж. До стола – бумаги. До двери – три шага. Ручка дернулась.

В комнату, не постучавшись, вошел мужчина. Высокий, сухой, с идеально выбритым лицом и ледяными глазами цвета старого льда. На нем был безукоризненный сюртук темно-синего сукна, пристегнутый орден – я узнал его из загруженной генеалогии: Владимирская звезда. Пахнуло дорогим одеколоном с нотами бергамота и сандала. И опасностью. Так пахнет от человека, привыкшего принимать решения, от которых зависят жизни.

– Очнулся? – спросил он, не глядя на меня. Подошел к столу, бегло просмотрел бумаги. – Хорошо. Завтра приедет учитель фехтования. Чтобы к его приходу был готов. И советую сегодня поужинать в столовой, а не в комнате. Твоя мать… расстраивается.

Он говорил так, словно чинил сломавшийся механизм. Голос – низкий, спокойный, с легкой хрипотцой, которую дают годы и табак.

Илларион Воронцов-Дашков. Министр иностранных дел. Мой отец.

Я, полковник запаса ФСБ, с двадцатилетним стажем оперативной работы, смотрел на него глазами двенадцатилетнего мальчика и чувствовал животный, липкий страх, оставшийся от прежнего хозяина тела. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.

– Да, папенька, – выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Министр мельком глянул на меня. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на презрение. Он заметил, как я сжался. Заметил, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стула. И… остался доволен.

– Вот и славно, – бросил он, направляясь к выходу. – И приведи себя в порядок. Вид у тебя затраханный… – Дверь закрылась.

Я стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Маленькие, детские кулаки. Страх уходил, сменяясь ледяной злостью. Знакомая эмоция. Рабочая.

Я подошел к зеркалу в тяжелой раме, стоящему в углу. Из глубины на меня смотрел худой, бледный мальчик с темными кругами под глазами, испуганным выражением лица и взглядом, который никак не вязался с этим лицом. Слишком старый взгляд. Слишком тяжелый.Тонкие русые волосы, падающие на лоб. Острые скулы. Глаза серые, глубоко посаженные. Губы бледные, сжатые в тонкую линию.

– Ну, здравствуй, Михаил, – сказал я своему отражению. – Давай-ка разберемся, кто тут заведует наружным наблюдением.

Я улыбнулся. Улыбка вышла кривой, недетской. Чужая рожица корчила мои рожи.

Внизу, в столовой, ждал ужин с «расстроенной матерью». А за окнами большого особняка на Каменном острове сгущались сумерки над Империей, которой никогда не было, но в которой мне теперь предстояло жить.

Глава 2. Семейный ужин

Зеркало не врало. Из него на меня смотрел перепуганный мальчик с глазами, слишком старыми для этого лица. И этому мальчику предстояло спуститься на ужин – туда, где за длинным столом под хрустальной люстрой сидят люди, которые уже решили его судьбу.

Я отошел от зеркала и подошел к рукомойнику в маленькой смежной комнате. Фаянсовая чаша, медный кран, вода холодная, пахнет железом. Я умылся, чувствуя, как стылая влага стекает по щекам, шее, забирается под воротник рубашки. Память мальчика подсказала, что полноценный водопровод в особняке – только внизу, в кухне и ванных комнатах для господ. На втором этаже довольствовались рукомойниками. Водонапорных башен в этом районе Петербурга не строили, они вроде бы как портили внешний архитектурный ансамбль, а слабая паровая машина на второй этаж поднимала небольшой объём воды. Что мешало установить резервуар с водой на крыше и просто его периодически накачивать, знания мальчика Миши не указывали.

Я пригладил непослушные русые волосы, заправил рубашку в брюки – черные, форменные, для домашних занятий. В зеркале отразился гимназист без гимназии. Дети высшей аристократии обучались на дому: учителя приходили сами, и это было дороже, удобнее и безопаснее, чем отправлять наследников в казенные заведения, где они могли попасть под дурное влияние. Перед выходом я задержался у двери. Прислушался. Профессиональная привычка, въевшаяся за двадцать лет, работала даже в теле подростка. В коридоре было тихо – слишком тихо для дома, где живут двенадцать человек прислуги.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ПРОСТРАНСТВА]

Объекты: 2 (прислуга). Уровень угрозы: минимальный.

Рекомендация: сохранять модель поведения «забитый ребенок».

Я усмехнулся. Модуль мыслил как заправский психолог-оперативник. Хорошо. Значит, мы сработаемся.

Коридор второго этажа тонул в полумраке. Горели только две масляные лампы из пяти – фитили прикручены, стекла закопчены. Экономили? Или так задумано – чтобы свет не проникал в щели под дверями, не тревожил тех, кто спит или… не спит? Ковровая дорожка глушила шаги. Картины в тяжелых рамах – темные масляные пятна пейзажей, парадные портреты предков с высокими лбами и холодными глазами. Я скользнул по ним взглядом, отмечая пути отхода, возможные укрытия, слепые зоны.

Тело слушалось плохо. Я переучивался двигаться бесшумно в этом легком, непривычном теле. Шаг слишком широк, корпус наклонен вперед, как у старика. Приходилось контролировать каждое движение.

Лестница на первый этаж была освещена щедрее. Мраморные ступени, кованые перила, на стенах – бра с хрустальными подвесками, в которых играет пламя. Оттуда доносился звон посуды и приглушенные голоса. Я замедлил шаг.

– …матушка говорила, что на заседании Государственного Совета опять скандал. Этот выскочка Столыпин…

Голос отца. Спокойный, чуть насмешливый, с той особой интонацией, которой высокопоставленные чиновники комментируют действия нижестоящих.

Ему отвечал женский голос – высокий, с придыханием, словно каждое слово требовало усилий:

– Ах, Илларион, ну что мне эти скучные дела? Ты лучше скажи, будет ли завтра визит портнихи? У Зинаиды Юсуповой такое платье…

Мать. Мария Константиновна, урожденная княжна Оболенская. Память мальчика окрашивала ее образ в теплые, но смутные тона. Она любила сына – насколько вообще могла любить женщина, для которой мир заканчивался у порога будуара. Вечно занятая собой, своими выходами, своими мигренями, которые случались так вовремя, когда нужно было не замечать того, что происходит в доме.

Я сделал глубокий вдох и шагнул в столовую.

Комната поражала размерами. Стол человек на тридцать, полированное красное дерево, на скатерти – тяжелое серебро, хрусталь, фарфор с гербом Воронцовых-Дашковых. Люстра с сотнями подвесок горела всеми огнями – экономили только наверху. Огромный камин из темного мрамора, в котором, несмотря на начало осени, уже потрескивали дрова, отбрасывая живое, танцующее пламя на лица сидящих.

За столом сидели трое.

Отец – во главе стола. В домашнем сюртуке, без орденов, но с той же ледяной отстраненностью на лице.

Мать – справа от него. Блондинка с красивым, но каким-то кукольным лицом: фарфоровая кожа, голубые глаза, губы, сложенные бантиком. Жемчужное ожерелье, кружевной воротничок, платье из бледно-сиреневого шелка. Она смотрела на мужа с обожанием, но в этом обожании не было понимания. Пустота за красивыми глазами. Светская пустышка, идеально вписавшаяся в роль, но не способная увидеть, что творится у нее под носом. И слева от отца – она.

Ядвига. Третья жена министра. Графиня Домбровская.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Ядвига Каземировна Воронцова-Дашкова (ур. Домбровская).

Возраст: 29 лет.

Происхождение: Польша, магнатский род.

Статус: третья жена (морганатический брак? – статус не определен).

Оценка угрозы: ВЫСОКАЯ.

Признаки: скрытая агрессия, манипулятивное поведение, остаточные эманации техник Пустоты.

Я замер на пороге ровно на секунду, позволив себе удивиться. Она была красива. Той тяжелой, чувственной красотой, которая не стареет до сорока, а потом резко увядает. Черные волосы убраны в сложную прическу с золотой сеткой, темные глаза – почти черные, с поволокой, губы полные, яркие даже без помады. Длинная шея, точеные плечи, платье из темно-зеленого бархата, облегающее фигуру. На шее – кулон с рубином, кроваво-красным, пульсирующим в свете камина. Рядом с ней, по правую руку, сидел мальчик. Лет десяти. С такой же темной шевелюрой и цепким, недетским взглядом. Казимир. Сын Ядвиги. Единокровный брат Михаила, если можно так выразиться. Он был похож на мать – те же черные глаза, тот же овал лица, те же чувственные губы, только детские, пухлые. Но взгляд – взгляд был взрослый. Смотрящий. Оценивающий.

– А вот и Мишель, – пропела Ядвига, и в ее голосе мне послышалась насмешка. Акцент – легкий, едва уловимый, но я его уловил. Польские «ш» вместо «ч», мягкое «л». – А мы уж думали, ты совсем занемог. Казик так переживал.

Казимир синхронно изобразил на лице участие – нахмурил бровки, поджал губы. Фальшь была настолько густой, что хоть ложкой ешь. Память мальчика дернулась вспышкой боли: удар ногой под дых, смех, темный подъезд. Казик. Этот щенок с ангельским личиком.

Я опустил глаза, изображая смущение, и прошел к своему месту – напротив матери, рядом с пустующим стулом, где когда-то сидел старший брат. Стул был покрыт чехлом, словно его существование старались забыть.

– Садись, – бросил отец, не глядя. – Ешь. А ты, Казимир, готовься, завтра с утра придет преподаватель словесности. Чтобы не ударил в грязь лицом перед репетитором цесаревича.

Цесаревич. Вот как. Значит, уровень допуска еще выше, чем я думал.

Я молча взял ложку. Суп-пюре из тыквы – густой, оранжевый, с каплей сливок. Пахло мускатным орехом. Кусок в горло не лез. Я жевал машинально, краем глаза наблюдая. Казимир ел аккуратно, но то и дело бросал на меня короткие взгляды. Изучающие. В них не было детской зависти или неприязни. В них был холодный расчет. Так смотрят на подопытного. Я невольно поежился.

– Мишель, ты совсем бледный, – всплеснула руками мать. Жемчуг на шее звякнул. – Опять не спал? Эти твои книги… Я говорила Иллариону, что тебе нужно больше бывать на воздухе. Вот у Казика всегда свежий цвет лица.

Казимир скромно улыбнулся, потупив глазки.

– Я гуляю, матушка, – тихо сказал он, глядя на Марию Константиновну с таким обожанием, что меня едва не вывернуло. – В саду. Там так хорошо…

В саду. Где прошлой неделей Михаила якобы толкнули, и он упал с лестницы, разбив колено в кровь. Казимир тогда был «рядом, но ничего не видел». Свидетелей не было. Садовника уволили на следующий день за «небрежение обязанностями».

– Вот видишь, – мать перевела на меня укоризненный взгляд. – Бери пример с брата.

Отец молчал, сосредоточенно жуя. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ядвига изящно промокнула губы салфеткой – белый батист с монограммой – и обратилась к нему:

– Илларион, а правда, что при дворе говорят о скором назначении нового обер-прокурора Синода? Князь Оболенский так надеялся…

Она говорила о моем деде по материнской линии. Родовые связи Оболенских были сильны в церковных кругах. Ядвига била точно, но аккуратно.

– Не твоего ума дело, – отрезал отец, но без злости, скорее привычно. – Займись детьми. Казимиру пора брать уроки дипломатического этикета.

– О, он уже начал! – всплеснула руками Ядвига. – Его так хвалит мадемуазель Дюбуа…

Я слушал этот светский треп и чувствовал, как холодок ползет по позвоночнику. Первая жена отца погибла. Старший сын погиб. Тел не нашли, возможно и не пытались. Старшая дочь Елена учится в Имени Ее Императорского Величества Елизаветы Дмитриевны Институте Благородных Девиц на интернате, причем домой совсем не спешит. Так же, как и второй сын, мой старший брат от одной матери, Сергий, отправлен в пажеский корпус, где вроде на хорошем счету, но в родовое поместье не торопиться. Теперь «несчастные случаи» преследуют третьего сына. Прислуга меняется. Род матери молчит – либо не замечает, либо боится, или им просто плевать, одного уберегли и ладно. А третья жена, польская графиня, расцветает в этом доме, как ядовитый цветок.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СИТУАЦИИ]

Вероятность неслучайного характера смерти первой жены и сына: 89%.

Вероятность причастности Ядвиги к инцидентам с текущим носителем: 76%.

Вероятность поддержки со стороны отца: неопределенно.

Ужин тянулся бесконечно. Мать щебетала о пустяках – о новой шляпке, о визите княгини Барятинской, о том, что в этом году будет в моде синий. Ядвига вплетала в разговор тонкие информационные удары – упоминала имена, связи, должности, словно проверяла, что из этого зацепит отца. Отец отделывался короткими фразами. Казимир изредка бросал на меня взгляды, и в каждом из них читалось: «Ты следующий».

Когда подали десерт – яблочный штрудель с ванильным соусом, австрийское блюдо, что для польского стола было неудивительно – отец наконец обратил на меня внимание:

– Через пару тройку дней приезжает дядя. Твой крестный. Будь любезен не прятаться в комнате. Он хочет видеть тебя.

Дядя. Крестный. Память мальчика выдала образ: высокий военный в форме гвардии, седой, с добрыми, но пронзительными глазами. Генерал-адъютант Свиты. Единственный из родственников отца, кто иногда привозил Михаилу подарки – книги, модели дирижаблей, редкие монеты – и подолгу говорил с ним о чем-то серьезном, чего мальчик не понимал, но чувствовал: этот человек – защита.

Я кивнул: – Хорошо, папенька.

– Вот и славно, – снова эта дежурная фраза. – Можешь идти.

Я встал, поклонился матери, отцу, затем Ядвиге – коротко, почти небрежно, статус позволял. Казимир проводил меня взглядом до двери.

В коридоре я выдохнул. Рубашка прилипла к спине. Тело подростка реагировало на стресс обильным потоотделением – еще одна неприятная особенность. Я поднялся на второй этаж, но в комнату не пошел. Свернул в галерею, ведущую к черной лестнице. Память мальчика подсказывала: отсюда можно пройти в помещения для прислуги, не будучи замеченным из парадных залов.

Осторожно, стараясь ступать бесшумно, я двинулся вперед. Нужно было увидеть новых слуг своими глазами. Проверить, кто именно «заменился» за последние месяцы.

У двери в буфетную я остановился. Голоса доносились приглушенные, но в тишине дома я разбирал каждое слово:

– …новый дворецкий, тьфу, выскочка, – шептала женщина, голос старческий, с одышкой. – Вчера погнал Палашу ни за что ни про что. А та десять лет у барыни служила!

– Тсс! – шикнул на нее мужской голос. – Язык прикуси. Знаешь, кто его рекомендовал? Сама графиня Домбровская. У нее теперь везде свои люди. В прачечной, в кухне, даже в конюшне…

– Ох, Господи, спаси и сохрани…

Я замер, впитывая информацию. Свои люди. Обложили дом, как охотники загон. А дичь – это я.

Тихий скрип половицы за спиной заставил меня обернуться. В полумраке коридора стоял Казимир. Он улыбался. Улыбка была ласковой, почти нежной, но глаза – черные, глубокие, как омуты – смотрели холодно.

– Подслушиваешь, братец? – спросил он шепотом, почти ласково. – Нехорошо. Папенька не одобрит.

Я смотрел на него, чувствуя, как закипает кровь. Десять лет. Всего десять лет. А взгляд – как у удава, гипнотизирующего кролика.

– А ты следишь? – так же тихо ответил я. – Тоже нехорошо.

Казимир шагнул ближе. Он был ниже меня ростом, но сейчас казался больше, словно за ним стояла тень его матери. От него пахло дорогим одеколоном – тем же, что и от Ядвиги, – и чем-то сладковатым, приторным.

– Ты думаешь, я глупый? – спросил он, перестав улыбаться. – Думаешь, не понимаю, что ты строишь из себя обиженного? Не надо. Ты просто мешаешь. Всем мешаешь. Матери, отцу… себе.

Он сделал еще шаг.

– Уйди сам. Скажись больным. Уедь в деревню. В монастырь. Куда хочешь. Иначе… ну, ты знаешь, что бывает с теми, кто мешает.

Я смотрел в его глаза и видел там не детскую жестокость, а холодный, взрослый расчет. Его научили. Натаскали, как охотничью собаку.

– А если не уйду? – спросил я, проверяя его реакцию.

Казимир усмехнулся. Развернулся и пошел прочь, бросив через плечо:

– Тогда в следующий раз это будет не просто синяк.

Он скрылся за поворотом. А я остался стоять в темном коридоре, прижимаясь спиной к стене и пытаясь унять дрожь. Не от страха – от злости. От бессильной ярости оперативника, которого загнали в ловушку без оружия, без связи, без поддержки.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ЗАДАЧА]

Приоритет: выживание.

Срочная подцель: обеспечить защиту от прямых физических угроз.

Вариант решения: изучить боевые техники Пустоты (материалы в библиотеке отца, уровень доступа: запрещенный для несовершеннолетних).

Риск: высокий. Наказание – вплоть до лишения сословных прав.

Я глубоко вздохнул. Риск? В моей прошлой жизни риск был профессиональным инструментом. Здесь он станет билетом в один конец – или наоборот, ключом к выживанию.

Кабинет отца был на первом этаже, в противоположном крыле. Туда вела отдельная лестница, и вход посторонним был строжайше запрещен. Но у Михаила было преимущество, о котором не знали новые слуги: старый дворецкий, уволенный три месяца назад, успел показать мальчику тайный ход за книжным шкафом в малой гостиной. Просто так, как игрушку. Детскую тайну.

Я улыбнулся в темноте.– Спасибо, дядька Петр, – прошептал я. – Где бы ты ни был.

Пора было познакомиться с библиотекой отца поближе.