Читать книгу: «Идентичность»
«Эта книга о том, о чем никто не говорит, а если и говорит, то не Власть, а если она и говорит, то не об этом. Почему? Ведь именно Это определяет то как каждый из нас спит, стоит, бежит, даже то как отбрасывает тень. Именно Это. Почему?» Генрих Майер
ЧАСТЬ 1. DE PROFUNDIS
(кто есть что, если что никто)
«День, когда я понял, что мне больше не нужно на себя смотреть, был одним из лучших дней моей жизни. Я наконец понял, кто я такой».
Damon Albarn, «Esquire», 07. 2015.
Глава 1. Начало как возможность или наоборот
Под вожделенными взглядами она неумолимо приближалась к поручню, разделявшему скамьи зевак и стол деловщика…
Подойдя к разделителю вплотную и обхватив тусклую бронзу хрупкими пальцами, она с напускным интересом стала рассматривать зал судебных заседаний.
В мрачном минимализме не было тепла. Зал был серым, как, впрочем, и все обветшалое здание бывшей протестантской церкви. Настоящие суды, как и богослужения, здесь не проводились лет 30 или больше, а может, иногда и проводились, но в любом случае мало кто видел в них истинное значение….
– Встать! Судебное заседание объявляется открытым!
Почти все зеваки напряженно приподнялись словно свора покалеченных собак, услышавших «апорт». Она не удержалась и бросила презрительный взгляд в их сторону. Сторону тех взрослых, кто не упускал случая посмаковать подробности дел с участием детей.
– Имя ответчика? – раздался треск из старых стальных динамиков, свисавших по стенам бывшей церкви.
– D4DR 1213! – поспешно ответил почти слившийся с необъятным столом деловщик.
Деловщики, как правило, были перезрелыми мужчинами чистоплюйской наружности. Этот же…
– Передать дело для вынесения решения по существу! – снова раздался треск. Зеваки разочарованно переглянулись как послушные дети, которых без объяснения причин лишили десерта.
Деловщик вытащил из чрева стола толстую пыльную папку, просеменил к узкому проему в стене, который едва прикрывала бронзовая задвижка, и, ловко отдернув ее, бросил папку в проем.
Через мгновение после поглощения за стеной что то надрывно загудело. Гул обездвиживал. Казалось, девочка истончается, еще самую малость – и тело растворится в этом мерзотном звуке… Неожиданно все стихло.
– Решение. D4DR 1213 приговаривается к смерти.
Она медленно подняла голову и укоризненно посмотрела на динамики как на иконы, которым бесполезно было молиться.
– В соответствии с параграфом 6857, D4DR 1213 приговаривается к смерти через забвение.
– Заседание окончено! – просипел деловщик натруженным голосом. – Всем покинуть зал судебных заседаний!
Зеваки вставали и поспешно покидали церковь. Заседание не оправдало их ожиданий, ведь они шли на суд как на зрелище, в надежде получить яркие впечатления, которых им так не хватает в обычной жизни. А самые сильные эмоции рождали допросы детей, но в этот раз допрос не случился…
Деловщик потянулся к рубильнику, который был по левую руку от него, и решительно дернул его вниз.
Девочка мучительно соображала, что означает это абсурдное решение о смерти в забвении. Чем смертельное забвение хуже смерти в забвении?! Или лучше? Или параллельно? Сколько людей было забыто до нее – сотни или тысячи? Да плевать на игру слов, смыслов и цифр! Она теперь забыта! Она забыта без права восстановления в памяти всех живых существ! Она!
…
Деловщик прибрал свой и без того пустой стол и хотел было задвинуть стул, как его взгляд натолкнулся на нее.
– Девочка! – окликнул он приговоренную. – Всем покинуть помещение!
От оклика D4DR 1213 вышла из ступора и медленно пошла, не сводя с него немигающего взгляда. Перед дверью она нерешительно остановилась.
Деловщик между тем бережно протер бронзовый поручень сухой тряпкой, сунул ее в стол, двинулся к выходу, но опять уперся в нее:
– Девочка! Марш отсюда!
Она отчаянно воскликнула:
– Вы что, меня совсем не помните? Я D4DR 1213!
Он нахмурил брови.
– Я помню всех, к чьим делам имел отношение, и всех зевак я тоже помню. Твое дело я не вел, и ты не зевака – это уж точно. Иди домой, – утомленно произнес деловщик и махнул рукой в сторону двери.
Осознание забвения было безобразно простым. И пока она не могла его принять, но толкнуть дверь она могла…
…Та нехотя открылась. Девочка сделала несколько шагов вниз по ступеням и, остановившись на последней, присела.
Ида. Глава 2. Качели
Первое, что уловил ее взгляд, – дверь, дверь в комнату… С дверьми были непростые отношения у всех ее родных. Они видели в дверях гораздо большее, чем просто удобный элемент организации пространства.
Вторым впечатлением утра был портрет отца. Он глядел со стены. Глядел – отец или его портрет? «…Смотрит тот он или другой он?… Или я на него?… А он не смотрит или смотрит, но не на меня…».
Она не была дурой, тем более полной. В конце концов, те двое, которые рассуждают о полноте стакана, не дураки ведь.
Два первых впечатления были привычными для нее. Одно быстро будило, другое придавало смысл… Поймав смысл дня, она потянулась к старому смартфону. Ничего… Ничего интересного ночь в него не добавила, можно было переходить к гигиенической безопасности, нудной, но нужной.
…
Выйдя из дома, она спокойно оглядела доступный ее глазам мир. Все было таким же, как вчера, позавчера и вообще в ее памяти так было всегда… Всегда была прямая дорога, вдоль которой располагались ухоженные дома, в которых жили ухоженные люди, условно делившиеся на ухоженные семьи. Все это окружал лес… Это был обычный и в целом благополучный пригород.
Утреннюю привычность нарушил тонкий, почти писклявый голос:
– Привет, Ида.
– Привет! – ответила она на приветствие и потянулась.
– Что нового ночь принесла, Марк?
– В желтый дом заехало трое. Двое так себе… А третий непрост, с претензией на роль спасителя человечества, ну минимум мечтает стать пожарным.
– Реально? Я до сих пор не была знакома с суперменом, одержимым мечтой о тушении… Или гашении? Как ты определил, кто он?
– Брось глумиться. Ежедневное общение с тобой и восемь лет постоянных бесед с твоим родителем открыли во мне пусть и скромные, но все же способности… – Марк усмехнулся и, словно оправдываясь, еле слышно добавил:
– Конечно, они не настолько радикальны как твои…
Ида внимательно поглядела на него. Расстояние в лужайку перед их домами и яркое июньское солнце не позволяли определить степень его жалости к ней. А ведь именно от нее зависело… Так и не определившись, она ушла в себя.
Жалость могла родиться у любого обывателя, кто знал ее, тем более у соседского мальчишки. Хоть он и был старше на 3 года и уже стоял на пороге взрослой жизни, в которой мало места жалости – чувства, рождающегося как искренний отклик на боль другого.
00002208
Ида не чувствовала жалости к себе, хотя для многих естественно жалеть себя любимого. Что в этом плохого? Ведь это как задаться вопросом: «Что не так в естественном?».
Когда 3 года назад мама сказала, что отец пропал на севере Испании, Ида растерялась, у нее возникло чувство, что пропал не он, пропала она. Пропала как пропадают люди, ступившие в проемы открытых канализационных люков, быстро и неожиданно. Отец был добр и внимателен, он знал ответ на любой вопрос и что делать в любой, самой сложной ситуации. Он – основа ее зыбкого мира.
Спустя год после его ухода ушла старшая сестра Ева, ранним утром ушла в школу и не вернулась… На этот раз она не растерялась. Очередная тяжелая утрата породила в ней не жалость к себе, а холодную злость и твердое желание осознать все, что осталось от пропавших родных.
Конечно, Ида не осталась одна – была мама. Но она была не столько с ней, сколько с работой. Мама считала своим долгом завершить проекты отца в области нейрофизиологии. Именно это стремление стало всепоглощающим смыслом ее жизни. Ида понимала и пыталась принять желание матери, в конце концов, она чувствовала, что способна отвечать за свои поступки.
Пустоту, образовавшуюся с потерей двух самых близких людей, заполнили книги отца и общение с Марком, который был его фанатом и пока больше Иды понимал труды отца. Но она не ревновала к познаниям Марка… Да, он цитировал целые главы из монографий чуть ли не наизусть и мог применять отдельные методики известного нейрофизиолога, однако его знаниям не хватало глубины…
Ида не всегда могла что то последовательно объяснить, но она чувствовала, чувствовала знание так же ясно и полно, как другие ощущают вкус клубники во рту…
Все, что ей было необходимо приходило так же просто, как в осень приходят дожди.
– Ида, Ида, – зафиксировало ее сознание одновременно с чувством легкого давления на правое плечо.
– Я думаю, стоит познакомиться поближе с потенциальным суперпожарным, – безучастно сказала она.
– Сегодня, в лесу после обеда.
– Да, все гуляют в лесу после обеда.
Их диалоги редко были сложны, словами они по инерции подтверждали то, что знали и так. И все… А лес на самом деле сложно было назвать лесом, скорее это было воспоминание о том, что здесь было тогда, когда не было людей… Этих людей.
…
Всем нравится лес. В нем нет случайных транзитников, и он дает тишину. Тишшш…
…
Они ритмично раскачивались вверх вниз, вверх вниз, вверх… Им нравилось абсолютно естественное ощущение полета, как нравилось и то, что между ними – пустые качели.
Трое качелей были совершенно одинаковы – толстые веревки, привязанные к ветви огромного дуба, промеж веревок отполированные буковые сиденья. Сиденья – сильно сказано. На самом деле это были дощечки, шириной не больше, чем длина серьезной мужской ладони. Но она ощущала их именно как сиденья, и чем дольше длился полет, тем сильнее она чувствовала – это не дощечки, это сиденья.
На поляне они были одни и они ждали. Ждать было приятно…
– Привет, я Герман. Вы местные?
– Привет, я Марк, а это Ида… В этом лесу все местные.
– Местные в том смысле, что проживают в этой местности, – заметила она, не прерывая полета.
– Вы ждете? – спросил Герман и нерешительно присел на свободные качели.
– Да нет уже. Акита ину? – спросила Ида, кивнув в сторону большой хмурой псины, которая явилась вместе с чужаком, а теперь лежала, внимательно наблюдая за незнакомцами.
– Вообще да, но отец считает, что он скорее матаги кэн.
– А ты как думаешь, кто он? – спросил Марк.
Она слегка наклонила голову в сторону Германа и подняла глаза вверх, как будто ждала ответа не от него, а от кроны дерева.
– Я думаю, что с точки зрения определения породы – акита ину, а по своей сути – собака охотник, то есть, матаги кэн.
– И его совершенно случайно зовут Лисса, верно?
Герман медленно повернул голову в сторону писклявого умника, в его глазах блеснуло удивление, быстро сменившееся легким вызовом, он оттолкнулся от земли обеими ногами, ушел в раскачку и сказал:
– Если все местные такие наблюдательные и эрудированные, то я должен с пользой провести здесь время.
– Насчет пользы не могу сказать, тем более для кого она будет, если будет. А догадаться, что пса зовут Лисса, было нетрудно. На твоем предплечье тату на древнегреческом «лисса». Вряд ли ты выбил бы имя древнегреческого бога бешенства и безумия. Значит, «лисса» – это ярость воина, благодаря которой он становится неуязвимым и уподобляется волку или псу. Акита ину – одна из древнейших пород собак, прямой потомок волка, и ты наверняка это знаешь, иначе не усиливал бы факт, называя своего пса охотником. Ты чувствуешь себя воином или хочешь им быть. По крайней мере, ты имеешь атрибуты воина – серьезное тату и пса, в котором видишь своего близкого друга… С кем воюешь?
– Быть воином не всегда значит быть человеком войны, для меня быть воином – это, прежде всего, полностью посвящать себя любимому делу, не бояться трудностей и быть ответственным за свои поступки.
– Кто твой кумир? – спросила Ида.
– Не сотвори себе кумира. Меня вдохновляют викинги, то, с какой страстью они жили, как легко преодолевали огромные расстояния и открывали новые земли. Как говорит мой отец, это жизнь человека с прямой спиной, а не прозябание согбенного клерка.
– И кто тебе ближе – Эйрик Кровавая секира или Эльвир Детолюб?
– Ооо! Только без нравоучений! Давать оценку поступкам человека вне времени, в котором он живет, глупо и опасно. Да, Эйрик Кровавая секира убил своего брата только за то, что тот отказался выполнить его преступное требование, а Эльвир запретил своим дружинникам нанизывать на копья младенцев в захваченных селениях…. Но поступок Эйрика был оправдан, а Эльвира за его запрет в насмешку прозвали Детолюбом. Современники вынесли свое суждение об их поступках, наверняка оно более объективное, чем суждение, вынесенное спустя столетия. В конце концов, кто осуждает Александра Македонского за то, что на своих пирах он заливал пленникам в глотки нефть, поджигал ее, а затем вместе с соратниками смеялся над этим. Такие были нравы.
– О, времена, о, нравы! Брось гнать! Ссылка на время и обстоятельства звучит как оправдание разным уродам и отморозкам. Это выбор слабаков и тех, кто хочет оправдать свою мерзость. Удобно ссылаться на историю – красивый антураж, романтика.… Но за всем этим не видно главного.
– И в чем главное, Марк? – с силой спросил Герман.
– Может, подеретесь? Отец часто говорил, что вся история условна, и никто не знает, как было на самом деле. Ученые, политики, обыватели – все ищут в ней только оправдание своим стремлениям и поступкам… Бред все это, давайте просто покачаемся, – ее голос звучал спокойно, даже тускло, но каждое слово сопровождалось порывистым движением, и каждое усиливало полет.
997
881
668
0110
Благодарность и предостережение от предубеждения
Проникаясь искренним уважением к Вашему желанию прочитать и понять все, что написано ниже, я чувствую себя обязанным сказать следующее:
– я благодарен людям, которых с неподдельным интересом мог наблюдать на протяжении длительного времени;
– в восприятии происходящих событий любая, буквально любая деталь имеет значение. Именно из них складывается целостная картина происходящего. Если деталь упускается, то вся картина теряет смысл и не только его;
– нумерация глав является условной и не отражает хронологию событий;
– некоторое нарушение общепринятых правил правописания является скорее пренебрежением формальностью в пользу сути, чем безответственным игнорированием общественных устоев. Если это пренебрежение доставит Вам неудобство, то я искренне прошу прощения;
– все сказанное здесь существует, и оно не подлежит верному пониманию через призму прецедента Макнотена или теорию Джеймса.
Фионн. Эпизод № 1
В это совсем обычное июньское утро солнечные лучи пытались заполнить долгожданным теплом все пространство между деревьями.
Он стоял перед лесом. Со стороны не было понятно, то ли он любуется игрой света и тени, которую нечаянно затеяли солнце и лес, то ли не решается присоединиться к этой игре.
– Привет! Как тебя зовут?
– Привет! Фионн. А тебя? – мальчуган совсем не по детски посмотрел прямо в синие глаза невысокому, но очень широкому мужчине лет сорока.
Широкий, поглаживая обеими руками крупную почти безволосую голову, неожиданно приветливо ответил:
– Меня зовут Рональд. Ммм… Фионн – очень редкое имя в наших краях.
– Да, я знаю, – продолжал вопреки приличиям разговаривать мальчик.
– Ты как здесь оказался? – изображая удивление, попытался вздернуть остатки бровей мужчина.
– Я живу здесь, – сказал Фионн, указав подбородком в сторону леса, а рукой слегка ударив себя в грудь. 00003904
От незнакомца не скрылась возможная парадоксальность детского ответа, он озадаченно опустил руки, открыв многочисленные шрамы.
Рональд пристально посмотрел в глаза мальчишки, затем кивнул в сторону леса, и прикоснувшись правой рукой к груди, уточнил:
– Где здесь?
Ответом ему был заливистый смех ребенка, который от удовольствия даже стал хлопать себя по худым коленкам. Просмеявшись, он взял руку Рональда и примирительно сказал:
– Прости за смех, я вовсе не думал тебя обидеть, – Фионн опять заглянул в синие глаза незнакомца:
– У меня в голове уже давно звучит Hey Jude, а у тебя что звучит в голове?
– Ээээ… – Рональду трудно было ответить на вопрос, но он искренне хотел что то сказать, хотя бы это долгое «Ээээ».
– Это интересно, – задумчиво сказал мальчик:
– Я иду сквозь деревья, если тебе по пути, то пойдем со мной. Ведь ты же не случайно здесь оказался?
Рональд смущенно улыбнулся, пожал плечами и тихо спросил:
– Где твои родители, сынок?
Легкая тень пробежала по лицу Фионна:
– Пойдем, и я тебя с ними познакомлю, если все хорошо сложится.
– А что, может и нехорошо сложиться?
Мальчик укоризненно посмотрел на мужчину, и было совершенно неясно, кто из них на самом деле ребенок, а кто взрослый…
Рональд ясно понял, что, кроме как довериться новому знакомому, ничего другого сделать не может. Вздохнув, он осторожно сжал детскую ладошку и шагнул навстречу расступившимся деревьям.
Примечание к последующему повествованию.
Для простоты восприятия беру на себя смелость дать упрощенные определения некоторым употребляемым далее словам:
Сага – рассказ;
Конунг – король;
Овца – овца;
Ярл – князь;
Бонд – крестьянин;
Скальд – поэт;
Консильери – советник главы преступного сообщества.
Ида. Глава 3. Сон
Качели догоняли друг друга и, наконец догнав, стали двигаться в такт. Ритм. Сейчас главное, что может быть, – ритм. Этот ритм.
«…Какой правильный полет…».
Правильный качельный полет – тот, в котором с каждым движением тело наливается тяжестью, затем ее сменяет легкость, и единственное, что остается, – запрокинуть голову, сомкнуть веки и желать, чтобы это состояние длилось долго, очень долго, бесконечно…
Это чувство Ида называла «без мыслей». Почему так? Да потому, что мысли в таком состоянии неуместны. Мысль человека – его субъективное отражение объективной реальности. Она не очень понимала, что это значит, но чувствовала, чувствовала всем существом, что зачастую мысли мешают правильно понять мир. Мысли почти всегда имеют вес и немалый, а зачем иметь что то тяжелое, когда ты уже достиг легкости и хочешь, чтобы легкость длилась, длилась и длилась…
…
«Красной, почти алой коры у дерева я еще не видела…».
Это была ее мысль, мысль как словесное отражение реальности. Она была тяжелой, вязкой. Такие приходят после наркоза, а состояние после него, родимого, ей было хорошо знакомо.
Ида с трудом переводила взгляд. Огромных размеров ствол действительно был алым, затем плавно зеленел, а ветви белели, становясь прозрачными… Дерево было невероятно красивым. Странная красота… Она одновременно манила и пугала. Наверное, похожее чувство возникает у каждого ребенка, который видит Снежную королеву, – потрясение неземной красотой, из которого рождается леденящий ужас.
Она протянула руку к дереву. Да, абсолютно точно протянула, но что то было не так… Не так было то, что она протянула руку, но не видела ее, и дело было не в глазах, дерево же она видела.
…
– Харальд, сынок, проснись, – рыжеволосая женщина трясла мальчика за плечо.
Он с трудом поднял веки, внимательно поглядел на мать и сказал:
– Ты взволнована, Рагнхильд. Что случилось? – хотя внешне мальчишке было не больше 10, от него исходило что то, что внушало невольное уважение. По крайней мере, он не вызывал желания пошутить над ним или потрепать его по щеке.
– Я видела сон, принесший весть, – с видимым волнением сказала Рагнхильд.
Потянувшись, мальчик изрек:
– Вещий сон или нет, может сказать только прорицатель. Бывает, боги шутят над нами, пугают или дают нам несбыточные надежды. Финн часто говорит: «Будь осторожней в своих и чужих снах, а также в своих желаниях».
– Финн уже ждет нас. Поторопись.
Ида не видела не только своей руки, она вообще не видела ни одной части своего тела. Она не могла зажмуриться, она просто воспринимала мир, но не себя…
Прервать восприятие реальности действительно было невозможно. Запахи, свет, цвета вторгались в ее мозг, также непрерывно, как в аквитанского гуся вторгается зерно.
Аквитанского гуся истязают ради гипертрофированной печени, принося в жертву сиюминутному удовольствию гурмана, но она же не гусь, не гусыня, и надрывается не ее печень, а ее мозг…
Ей совсем не было страшно. Чувство, которое она переживала, точнее всего отражает слово «странно».
Было странно во всех возможных смыслах, но не страшно.
«…Странно. Очень странно… Да, я умею впадать в транс, я действительно вижу яркие сны, безусловно, я чувствую гораздо больше, чем чувствуют и понимают другие. Но… Но я умею выходить из самого глубокого транса самостоятельно, я могу прерывать любой самый неприятный сон, я могу объяснить любую свою эмоцию, могу быстро найти ее истинную причину и избавиться от ненужного чувства… А вообще, ЧТО я вижу, слышу и осязаю? А может, КОГО вижу, слышу и осязаю? Реальность это или что?
В конце концов, я не проваливалась в кроличью нору, мое имя не Алиса, я не участница научного эксперимента, ну и я… Короче, причина. Все дело в причине. Ничего, абсолютно ничего не происходит без причины. Ну и какая причина? Причина то какая?».
….
Мать с сыном подошли к небольшой деревянной хижине, невысокий проем в которой был занавешен старой медвежьей шкурой.
– Харальд, подожди меня здесь, – сказала мать и протянула руку к шкуре.
– Рагнхильд, пройди ко мне вместе с сыном, – раздавшийся из хижины голос принадлежал далеко не старому мужчине, что озадачило Иду. Прорицатели, по ее убеждению, должны обладать сильными, особенными голосами, ведь они проводники в нечто таинственное, сакральное… Хотя какая разница, она их все равно не воспринимала всерьез.
– Но Харальд еще не мужчина, – возразила Рагнхильд.
– Пройди вместе с сыном, я не чувствую ребенка или кого то, кто не может быть моим гостем, – настойчиво прозвучал голос.
Его обладателем оказался мужчина средних лет – белесые волосы забраны на затылке в небрежный длинный хвост, редкая щетина торчит в разные стороны, и только его глаза…
– Я видела под утро сон. Прошу, Финн, истолкуй его. Это весть или игры богов, забыть или принять мне сон?
– Рассказывай, – глазастый нежно взял правую ладонь женщины в свою почти горячую и очень сухую руку, слегка наклонил голову влево и перевел взгляд на мальчишку, который сидел справа от матери.
– Я взяла иглу, чтобы пришить бисер к платью, не успела заправить нить в иглу, как она воткнулась в мое платье, и оно сразу превратилось в дерево. Дерево было огромно. От земли и до середины оно было алым, как свежая кровь, к вершине ствол зеленел, а ветви белели. Я была и частью дерева и как бы видела его со стороны. Это все.
– Сны в канун йоля, дня самого короткого зимнего солнца и начала его роста, часто несут истинную весть. Сон – истина о том, что будет. Игла, воткнутая в твое платье, – начало великого рода, который будут считать от твоего сына. Могучее дерево – род Харальда. Красный ствол внизу – твоя кровь в жилах рода. Зеленый ствол – богатство и плодородие рода. А светлые ветви – это седина, символ древности рода. Харальд будет могучим конунгом, который превзойдет всех конунгов, которые были до него. Он полностью объединит под своей властью жителей гор, долин и фьордов, а его потомки будут долго править. Это то, что люди будут видеть и помнить долго, очень долго.
Замолкнув, Финн еще больше наклонил голову влево, его глаза застыли, как застывают у только что умершего животного.
– Не только ты была в своем сне. Был тот, кто ищет. Вскоре будет знак, и знак укажет на… Время ускорит свой бег… Следи за левым… плечом Харальда, не давай ему опускаться… – речь прорицателя стала отрывистой.
– Кто еще был во сне?! Тот, кто мне и моему сыну желает зла?! – тревожно воскликнула Рагнхильд.
Финн возвращался, путь назад не был простым, и слова женщины застряли в тишине, как комар в ее белой коже.
– Я не вижу зла от того, кто ищет, – мужчина поглядел на мальчишку, и его глаза потеплели: – Что ты хочешь сказать, Харальд?
– Да что тут скажешь? Хальвдан Черный великий правитель… Он объединил многие уделы, дал возможность спокойно обрабатывать землю и торговать. Все преклоняются перед ним как перед Одином… Я даже не представляю, как можно превзойти отца… – мальчуган замолчал, тяжело вздохнул и с искренней грустью продолжил:
– И потом, он не любит меня. Отец видит не меня, а тень своего первенца во мне.
– Харальд, ты единственный сын своего отца, тебе по праву наследовать его власть и преумножать ее. Это самое главное… И если боги забрали первенца Хальвдана, значит, именно тебе предназначено дать больше благ народу, – жестко произнесла мать.
– Я сказал ровно столько, сколько отмерено, – прорицатель, хлопая в ладоши, быстро встал…
«Вот это да… Пора зажмуриваться и щипать себя, щипать и щипать. Мальчик Харальд – это будущий Харальд Косматый, основатель первой королевской династии Норвегии, династии Хорфагеров. Его отец, Хальвдан Черный, – один из самых уважаемых конунгов Скандинавии, единственный конунг, чье тело было разделено после смерти на четыре части, которые захоронили в разных концах страны как залог благополучия земель…», – это проскочило в голове как хорошо выученный урок.
«Стоп… Неужели причина в том, что Герман и Марк немного поспорили о викингах?
Ну, а я то здесь причем? Я в их споре не участвовала, викингами, бондами и вообще средневековой Скандинавией не интересуюсь. Да, отец читал мне Стурлусона, но спор не может быть причиной… Причиной чего?».
Поток рассуждений Иды застрял.
«Да, собственно говоря, причина, а причина чего? Где я? Кто я? Если верить словам этого седого, я была в ее сне, а потом оказалась здесь. Где здесь? Существование всех этих людей научно не доказано. Мы знаем о них лишь из единственного письменного источника – цикла саг «Круг Земной». Но эти саги нельзя рассматривать как однозначное доказательство их существования. Ведь не секрет, что Снорри Стурлусон, будучи исландцем, по сути выполнял заказ королевского двора Норвегии 13 века…
Опять стоп, стоп, стоп… Я в литературном произведении? В Саге о Хальвдане Черном или? Сон Рагнхильд, я насколько помню, был именно в этой саге, и она скоро должна окончиться, и тогда…. А если это не сага?».
Герман. Глава 4. 1. Прусс
Герман сорвался и полетел вперед и вверх, словно камень, пущенный из пращи Давида. Тело сгруппировалось, и он покатился по свежему снегу.
«Что за…».
Вокруг действительно был снег, самый настоящий снег.
Сверху раздались гогот и выкрики.
– Геррих! Да ты летаешь лучше, чем держишься верхом! Какой же ты прусс?
– Да он задрых! Та рыжая весь вечер вначале с него глаз не спускала, а потом всю ночь объезжала! Игооооо!
Новый взрыв гогота прервал зычный голос:
– Хорош ржать, бездельники! Геррих, на коня! И брось дурковать. Еще раз – и отправлю к нищебродам!
Герман приподнял голову и словно сквозь пелену увидел больше десятка мужиков на низкорослых лошадках. Одна из них была без всадника, ее под уздцы держал крепкий мужик лет сорока с окладистой светлой бородой. На нем был темный плащ, однако он не скрывал короткий широкий меч на мощном бедре. Остальные всадники казались моложе предводителя, и все хорошо вооружены.
Первое, что пришло ему в голову после осознания увиденного, – в их клуб исторической реконструкции завезли оригиналы. Оригиналы в самом что ни на есть первозданном значении.
Обладатель зычного голоса наклонился в его сторону и грозно просипел:
– Оглох?
Похоже, он не оставлял Герману выбора. Прусс быстро поднялся по склону и, схватившись за поперечный ремень, вскочил на спину свободной лошадки. Старший бросил ему поводья и, не оглядываясь, направил свою кобылку по тропе. Геррих пропустил всех и занял место в хвосте отряда. Он поступил так, как от него требовала конкретная ситуация – не больше, но и не меньше…
Герман оглядел себя – он был одет в кожаную куртку и штаны, заправленные в мягкие сапоги без каблуков, на запястьях поручи с кельтским узором, у левого бедра на скромной перевязи широкая прямая сабля. Как ни парадоксально, но сомнений не было, сколько ни трогай саблю и ни нюхай куртку. Все – оригинал. Все…
Происходящее было ошеломляющим, Герман пока даже не пытался себе его объяснить, авантюрная прусская натура была погребена под сиюминутной реальностью.
…
Ехали молча. Он приноровился к лошади, да и управлять ею было несложно, она бодро шла вслед за остальными, иногда переходя на рысь. Некоторые неудобства доставляло лишь отсутствие седла и стремян.
Видимо, незадолго до достижения цели старший велел всем спешиться и выстроиться в шеренгу. Сделав суровое лицо, он толкнул короткий спич:
– Мы почти прибыли. Оценивать вас будет яростный Гутхорм, ярл славного конунга Хальвдана Черного. Он строг и справедлив…
К тому, кто будет смел и умел, он будет щедр. А того, кто дрогнет, с позором отправят восвояси…
Я, Аскульд Старый, в последний раз предлагаю – кто не уверен в себе и боится не пройти испытаний, тот может повернуть коня.
В голове Германа мелькнула мысль: «А не пора ли мне повернуть коня?».
Марк. Глава 5. Чужой берег
Марк не очень любил качели. Точнее, он их совсем не любил. Его укачивало, голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Если бы не Ида, то он не стал бы так раскачиваться. Да тут еще этот Герман… Показывать слабость не хотелось и приходилось терпеть.
Тем временем качели взмывали все выше и выше. Марку стало совсем худо, еще мгновение – и он рухнет под вопли Иды и едкие комменты Германа. Но вдруг они понесли его вниз. Земля, покрытая густой травой, неумолимо приближалась… Но ведь это и не земля вовсе. Это вода! Бурлящая черная бездна!
Сиденье качелей на самом деле не сиденье, а лавка на корме небольшого суденышка, которое стремительно скользит с гребня огромной волны. Марк заходится в немом крике, становясь живой инсталляцией Мунка. Напротив гребцы, сильные руки которых давно не сжимают весел… Плечо немеет. Это маленький сгорбленный человечек сжимает его узловатыми клешнями. И отодрать их нет никакой возможности.
Венчает вагнеровскую фантасмагорию огромный старик с развевающейся на шквалистом ветру бородищей, который яростно гогочет, потрясая коротким мечом…
Все разбивает чудовищный удар, сквозь который намеком на надежду проявляются очертания огромных черных скал, покрытых чем то нестерпимо белым…
Он больше не летит в бездну, теперь его немеющее тело предпринимает попытку раствориться в мокром песке…
К подобию реальности его вернуло ощущение чьего то присутствия. Марк никого не видел и не слышал. Нет, слышал. Но что? Грохот бьющихся о берег волн? Нет. Он слышал совсем другое, и оно неумолимо приближалось.
Оно скорее походило на тяжелое дыхание. Чье? Зверя?
Марка вздернули и попробовали поставить на ноги.
Его тело готово было рассыпаться на миллиарды песчинок, но кто то был против, сжав его тисками. Вернее, ладонями, больше похожими на саперные лопатки, чем на руки человека. Марк приподнял веки. Видел он плохо. В этом не было ничего необычного – минус 4 на оба глаза, без очков никуда, к линзам так и не привык. Было нестерпимо больно, к тому же слепил яркий солнечный свет, отраженный от снега на скалах, еще хуже было от песка, который, казалось, запихали в глазницы.
