Читать книгу: «Иваныч»

моей милой Наташеньке

© Вячеслав Камедин, 2026

ISBN 978-5-0071-3288-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

 
Деревенская мелодрама
 

Глава первая

Иваныч… Именно так, не иначе, с юных лет звали Григория Ивановича Дорогова — за природную силу и мощь, а может, за ту самую мудрость и доброту, что проявились в нём рано и держались крепко, как корни старого дуба. Даже старики обращались к нему по имени-отчеству, и это, конечно, льстило ему, придавая весу в глазах всего посёлка. Он был из тех редких людей, что никогда не скажут «не сейчас» или «потом». Стоило кому-то позвать на помощь — Иваныч бросал все дела и спешил туда, где он был нужен. И люди этим нередко пользовались, зная его бескорыстность и доверчивость. В его характере всё было предельно ясно, по-мужски чётко: если уж верить людям, то до конца, и никакие намёки и полутона не могли его поколебать. Даже когда сама жизнь будто кричала, что не стоит быть таким открытым, он оставался верен себе.

Июльский полдень плавил пыльную дорогу, и воздух дрожал над землёй, как тонкая вуаль. Иваныч шёл домой после смены, и настроение у него было такое светлое, будто солнце грело не только плечи, но и душу. Сегодня свершилось то, о чём он мечтал последние три месяца, и ему не терпелось обрадовать жену. Денежные проблемы, казалось, вот-вот канут в лету. Они и сейчас не бедствовали, но пилорама, где он работал, была делом ненадёжным: сегодня она шумит пилами, а послезавтра может и затихнуть навсегда. Совсем другое дело — частное лесничество одного из крупных магнатов, скупившего земли на сотни километров вокруг. Там платили щедро, лишь бы человек не ленился. Этой протекции от товарища, устроившегося туда задолго до Иваныча, он ждал целых три месяца. На душе было так просто и светло, что даже пролетавшие мимо машины, взбивавшие пыль клубами, не могли испортить ему настроение.

— Берут, — с порога признался он жене, хотя по дороге специально придумывал, как по крупицам, намёками выдать эту новость, чтобы растянуть радость.

— Слава тебе, господи, — сказала жена и улыбнулась. Ему так нравилась её улыбка: от неё в груди становилось тепло, а руки будто теряли привычную твёрдость — он начинал путаться в словах и едва не ронял всё, что держал.

— Я сейчас… я ненадолго, — всё ещё не в силах отойти от этой улыбки, заикался Иваныч.

— Опять, что ли, заниматься? — не то с укором, не то с восхищением спросила она.

Он только кивнул.

— И где только силы берёшь, не представляю…

Работа на пилораме и правда была тяжёлой, почти первобытной: ручной труд, где вся «механизация» сводилась к одному распиловочному агрегату. Бревно надо было до него докатить, вкатить на транспортёр, орудуя ломами. Иваныч жалел напарников и часто ворочал тяжеленные брёвна один. Среди них попадались такие экземпляры, что у опытного рабочего от одного их вида по спине пробегала холодная дрожь. Казалось, при такой работе человек должен возвращаться со смены едва живой. Но Иваныч, придя домой, не падал без сил на диван, а шёл в баню.

Баня стояла чуть поодаль от дома, просторная, с высоким потолком. Летом в ней было прохладно, пахло старым деревом и сухой травой, которую когда-то сушили на полках. Внутри — только лавки, ничего лишнего: ни посуды, ни хрупких вещей, которые можно разбить. Для его занятий это было самое подходящее место. В предбаннике Иваныч разделся до трусов, зашёл в парилку и достал из-под лавки две гири, выкрашенные в чёрный цвет. На их пузатых боках красовалась выбитая надпись: «5 кг». Многие друзья, знакомые, товарищи по работе, обманутые этой скромной цифрой, пытались оторвать их от пола, но мало кому удавалось приподнять гири хотя бы на пару дюймов. Лет десять назад вес действительно соответствовал надписи. С тех пор он медленно, день за днём, по нескольку граммов, рос — пока внутри не закончилось место для свинцовой дроби.

После короткой разминки Иваныч взялся за дужки, и гири легко взмыли вверх, описав в тёплом воздухе размашистую дугу. Они крутанулись вокруг своей оси и мягко легли на его могучие плечи. Сто раз он выжал их уверенно и ровно, будто это были не гири, а пучки соломы. Потом начал жонглировать — так ловко и точно, что любой цирковой артист позавидовал бы. Дальше пошёл основной комплекс: ритмично, без пауз, задействуя каждую мышцу, будто проверяя, на что ещё способно его тело. В конце, утомлённый, но не уставший, он окатил себя холодной водой из деревянной кадушки — вода пахла деревом и тишиной. Убрал гири обратно под лавку и, довольный, вышел наружу.

За ужином они с женой весело болтали, шутили, строили планы. Будущее виделось необычно светлым и щедрым: в нём хватало места и на учёбу детей, и на новую баню, и со временем — на ремонт дома. Иваныч решил, что жене лучше уволиться с работы. Её зарплата едва дотягивала до прожиточного минимума, а быть дояркой, когда на всё стадо — один аппарат, да и тот вечно ломается, — тяжёлое и неблагодарное дело. Теперь его зарплаты хватит на всё.

— Надо завтра пораньше встать, — подытожил Иваныч. — Завтра Серёга должен зайти. Мы с ним пройдём медкомиссию. Мне ведь настоящее оружие выдадут, — с тихой гордостью пояснил он. — Только надо собрать все справки. Только…

— Что «только»? — заботливо спросила жена, заметив тень тревоги на его лице.

— Знаешь, — признался он, — терпеть не могу всех этих врачей. Давно не проходил комиссий. А этот больничный запах… Честное слово, он мне совсем не по нутру.

— Ну и что, — успокоила она. — Не каждый же день тебе по больницам ходить. Один день потерпишь.

— И то верно, — согласился он. — Ладно, пошли спать.

Глава вторая

Как томительно длинна ночь, когда каждая минута тянется, будто расплавленная карамель. Иванычу казалось, что в этой кромешной темноте он прожил уже не один час, а на деле минуло всего десять минут. Сегодняшние новости и мысли о том, что ждёт впереди, кружились в голове вихрем — сон никак не шёл. Жена давно спала, тихо и ровно дыша, а он лежал, прислушиваясь к тишине, и всё твердил себе: надо заснуть, выспаться, встать пораньше. Но чем упорнее он об этом думал, тем дальше убегал сон.

Досчитав до немыслимо большого числа, Иваныч бросил эту затею: счёт только распалял сознание. Не сработал даже безотказный способ, которому когда-то научил отец: представить себя часовым на ответственном посту, который изо всех сил борется со сном, чтобы тот поскорее пришёл. И это не помогло. Вконец отчаявшись, он встал и вышел во двор.

Ночь стояла удивительная. Полная луна висела в зените и заливала всё вокруг серебристым светом — таким ярким, что плёнка на парниках слепила глаза, привыкшие к домашнему мраку. Каждая травинка, каждый листочек на картофельном поле, каждая остроконечная стрелка лука были видны так же отчётливо, как днём, только будто ещё чётче, выразительнее, словно сама природа поднесла их поближе, чтобы рассмотреть. Воздух был прозрачным и тёплым, густо наполненным тишиной — такой оглушительной, что в ней слышался едва уловимый шёпот листвы. И что удивительно — ни единого комара. Такая ночь словно создана для размышлений о чём-то большом и важном. Огромное небо, усыпанное миллиардами звёзд, будто звало прикоснуться к чему-то великому — к тому, что можно видеть, но нельзя познать.

Иваныч постоял на крыльце, потом присел на скамейку возле стены веранды. Запрокинув голову, он, как в далёком детстве, не отрываясь смотрел на звёздный серпантин. Фантазия привычно потянула его туда, к свету Млечного Пути, пробуждая тот самый ропот перед неведомым. Но волна чувств отхлынула так же внезапно, как и нахлынула: он давно повзрослел. Поэтическая восторженность юности, как огарок свечи, давно потухла, оставив лишь лёгкий дымок воспоминаний. Теперь его мысли занимали заботы о завтрашнем дне и о том, как заработать на хлеб.

Постепенно в душу стали вползать сомнения — те самые, что он столько дней гнал прочь, не давая им разрастись. Сомнения — хитрая, скользкая вещь: на любое «да» у них найдётся несколько «нет», на каждый железный довод — свой неопровержимый аргумент. И так велик соблазн прислушаться к ним, а избавиться потом не проще, чем от хронической боли. Стоит только впустить их, позволить стать советчиком — и они смажут любое решение, затянут в лабиринт страхов и колебаний, сковывая решимость. А решимость ему сейчас была особенно нужна: перед нанимателем надо держаться твёрдо, уверенно. Начальство любит тех, кто не теряется, кто за словом в карман не лезет. Но Иваныч знал: жизнь — такой режиссёр, что любой заранее придуманный сценарий непременно извратит.

Он сам удивлялся, какой только бред не лезет в голову бессонной ночью. Встав со скамьи, Иваныч прошёл вдоль дома на задний двор. Отсюда открывалось большое поле, не стеснённое забором, засеянное картофелем. Картофель цвёл, и в лунном свете бугристые листья и соцветия казались забрызганными серебряной краской, будто отполированной сталью, которая мерцала и подрагивала от лёгкого ветерка. Воздух здесь был свежее, гуще, напоённый запахом земли и трав.

«А вдруг ничего не выйдет?» — снова шевельнулась мысль. Долгие месяцы ожидания, и всё пойдёт не так, как задумано. Нужно держаться строго и уверенно — и на медкомиссии, и перед нанимателем. Хотелось бы просто отдохнуть, набраться сил, а тут эта бессонница. При этом усталости он совсем не чувствовал — напротив, внутри будто искрила непрошеная энергия, требуя выхода.

«Надо устать, — рассудил он. — А для этого надо чем-то заняться». Но чем заняться ночью, чтобы утомить себя? Читать? При таком лунном свете можно, но в доме все спят, а чтобы найти книгу, придётся кого-то разбудить. Нет, пусть спят, счастливчики. Оставалось только одно: утомить себя физически, выплеснуть эту энергию, разрядить, как аккумулятор. Но что сделать, чтобы по-настоящему устать?

Иваныч бродил вдоль гряд, размышляя, и сам не заметил, как оказался на середине поля. Оглянувшись, он удивился: как он сюда попал? Видимо, машинально вошёл в это лунное озеро света и брёл, не разбирая дороги. Странно, когда оказываешься на середине открытого пространства: будто теряешь опору и вот-вот упадёшь. У Иваныча даже дух захватило — поле и правда казалось озером, залитым призрачным светом: шагни — и окажешься с головой в леденящей, отливающей ртутью воде. Широко расставив руки, он осторожно выбирался, перешагивая через кусты: ночью все предметы выглядят иначе, легко оступиться.

Проходя мимо одиноко стоящей бани, он вдруг понял, чем можно себя вымотать, чтобы все докучные мысли наконец отстали.

Сказки бабки про «банника» — злого духа-старичка, что живёт в бане и не любит ночных гостей, — он считал сущей чепухой. Но всё же, переступая порог, Иваныч ощутил в душе лёгкую опаску. В памяти сами собой всплывали деревенские россказни: мол, те, кто заходит в баню после полуночи, порой не возвращаются. Да и недавний случай с односельчанином не шёл из головы: мужчину нашли мёртвым в бане, головой в топке. Правда, тот был сильно пьян и накануне крепко поссорился с женой. Кто там ему «помог» — мифический банник или обиженная супруга, — так и осталось загадкой. А ещё Иваныч как-то заметил на сухих досках мокрый след, в точности как человеческая ступня, только размером не больше четырёх сантиметров. После таких историй даже обычная баня начинает казаться местом неспокойным.

Но Иваныч рассмеялся над этими страшилками и над собственной мнительностью — и решительно переступил высокий порог. И тут же остолбенел. В просвете окна сидело нечто: пушистый меховой шар с большими светящимися глазами и крошечными рожками на макушке. Существо смотрело немигающим взглядом, и у Иваныча всё внутри оборвалось, будто тело в одно мгновение потеряло всякую форму от страха.

Существо спрыгнуло с подоконника, в два прыжка очутилось у его ног и, взметнувшись, стало карабкаться по одежде. Иваныч, уже готовый проститься с жизнью, попятился назад и упёрся спиной в настенный выключатель. Вспыхнул яркий свет, на мгновение ослепив его.

— Ах ты, серый чёрт! — облегчённо выдохнул Иваныч, держа на руках соседского кота Василия, который привык, что его все гладят и кормят. — Что за привычка прыгать на всех? Из-за тебя чуть с Гавриилом не повстречался!

Он сел на скамеечку, гладил кота и смеялся над своим испугом. Потом достал свой любимый спортивный инвентарь и принялся за привычные упражнения. Делал их снова и снова, пока не измотал себя до такой степени, что, добравшись до спальни, буквально рухнул на кровать и тут же провалился в глубокий, без сновидений, сон.