Читать книгу: «Водоворот»

Парус! Порвали, парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

В. Высоцкий

Глава 1.

1

"Memento mori!" – говорили древние Римляне в минуты славы. Чтобы не зазнаваться. Или во время печали, чтобы не впадать в уныние. И вообще, чтобы не терять даром драгоценное время. Мол, помни о смерти, цени то, что у тебя есть.

Кто-то повесил табличку с этой надписью над входом в контору Никольского кладбища. Посетители кладбища, прочитав мудрость древних латинян, входили внутрь и вовсе склонив головы. И ласковое весеннее Солнце, оставленное за дверью, не могло уже отвлечь их от печальных раздумий. И запах отогретой весенней земли, особенно ясный на кладбище, который, казалось, говорил: "Всё будет прах, и всё возродится вновь!" – тоже не мог. Неожиданно действенно возвращал в мир живых громкий разговор, обильно сдобренный народными непечатными выражениями, который доносился из подсобного помещения. Посетители удивлённо переглядывались, но суровые прислужницы Харона не давали им вникнуть в суть, заставляли отвлекаться на необходимые для дальнейшей переправы их родственников формальности, и только сами время от времени недовольно оглядывались на запертую в подсобку дверь.

Между тем оживление за дверью нарастало.

– Нет, ну вы представьте, – звучал высокий голос, – целая процессия! А впереди батюшка…

– Да, – вторил ему другой голос, пониже, – видно покойница верующая, религиозная была, даже батюшку выписали.

– Слышь, а батюшка такой важный, пузатый, идёт, кадилом машет, – продолжал первый.

– Ага, расчищает покойнице путь в царство божие. И поёт при этом, – второй даже напел, подражая православному батюшке, – "Боже крепкий, Боже правый, Боже бессмертный, помилуй нас!"

Слушатели загоготали, одобряя пародийный талант рассказчика.

– И тут старшой подошёл к могиле, и как заорёт! – опять зазвучал высокий голос. – Мать, мол, вашу всех, мать, мать, мать и мать! Все вы с… и б…, и на… вас всех!

Слушатели опять одобрительно загоготали.

– Конечно, как не заорать, – вступил кто-то сиплый. – Мы эту могилу только накануне выкопали. Я подхожу, а она, мать вашу, опять засыпана. Ну какие засранцы это сделали?!

– Слышь, а эти-то, с гробом и батюшкой, – продолжал первый, – столпились вокруг, не знают, что дальше делать. Батюшка даже замолчал.

Слушатели загыгыкали.

– Конечно, – опять раздался сиплый голос старшого, – не домой же им теперь покойницу нести!

– Под "Боже правый", – вставил второй рассказчик.

– Чё вы ржёте? – засипел старшой. – Это для всех, между прочим, проблема. А эти стоят, уши развесили! Чё стоять, быстро лопаты взяли, всю землю обратно выкидали! Хорошо, рыхлая уже, вчера ведь только копали.

– А мы и выкидали! – стал оправдываться первый. – А в конце лопата – бах во что-то твёрдое!

– Ага, и стук такой гулкий, – подхватил второй.

– Ух ты, гроб?! – удивился кто-то из слушателей.

– Слышь, да и мы чего только не передумали, пока эту хрень откапывали!

– Этот вон даже подумал, что клад нашли, дурачок! – радостно просипел старшой.

Все опять заржали.

– Ну, а что оказалось-то? – спросил кто-то.

– Откопали, – опять взял слово рассказчик с высоким голосом, – а там здоровенный ящик. Мы его достали…

– Чуть не надорвались!..

– У всех мысли разбегаются: что бы это могло быть? Крышка прибита. Кое-как отковыряли лопатами, откинули в сторону.

– И что?

– Что-что, – передразнил старшой. – Что на кладбище в могиле можно откопать? Тело. И вонь от него такая, б-р-р-р!

– Что, разложившееся уже?!

– Да нет, прикинь, свеженькое! – опять вступил первый. – Вонь не от того.

– А от чего же?

– Уделался он, – сказал второй. – Амбре, скажу я вам! Вон, старшой сразу догадался, в чём дело.

– В чём?

– Заживо похоронили, вот в чём! – просипело в ответ. – Руки все в кровь изодраны, ногти поломаны. Лицо такое синюшное, в кровоподтёках. Били его что ли, перед тем как закопать? Картина маслом! Мне самому дурно стало. Хорошо, хоть ветерок свежий весь этот смрад разгонял. А эти ещё ящик криво поставили. Он возьми и опрокинься. Тело из него и вывалилось!

– Видели бы вы батюшку в этот момент! – оживился первый. – Бледный, ртом воздух хватает и трясущейся рукой крестится.

– Да бабы какие-то в обморок попадали, – подхватил второй. – В общем, веселье началось!

Слушатели оживлённо зашумели.

– Слышьте, да погодите вы, это только начало! – остановил их высокий голос. – Дальше ещё веселее было. Смотрю я на покойника, а он как будто шевелится. У меня аж мир в глазах закачался.

– Да, мы там все чуть в обморок не попадали, – вставил второй. – Особенно когда тело вдруг перевернулось, и какая-то нечистая сила начала его над землёй поднимать.

– Из процессии кому плохо стало, кто дёру дал, – подхватил первый. – Визг на всё кладбище стоял!

– Ага, только покойница в гробу бровью не повела и никуда не убежала, – добавил второй.

– Что за сила? Как это – поднимать? Взлетел он, что ли? – торопили с объяснениями слушатели.

– Да нет, чё вы гоните? – вступил старшой. – Это он сам приподняться пытался. Но выглядело жутко! Захрипел, захрюкал, на трясущихся руках на четвереньки встал, и глазками мутными на нас смотрит.

– Мне даже неудобно перед ним стало, – сказал второй. – Будто это мы его закопали.

– А он, наверное, так и подумал, – внёс ясность старшой. – Сначала закопали, потом откопали. Он и видеть то в тот момент ничего толком не мог. Из кромешной тьмы да на яркий свет. И глаза такие нехорошие…

– Точно, как будто с того света на тебя посмотрели, – вставил первый.

– И что дальше? Обратно вы его там не закопали? – спросил кто-то из слушателей.

– Дурак ты! – оборвал смешки старшой. – Настрадался человек, чудом жив остался. Считай, на том свете уже побывал. И я думаю: твою же мать, вот времена пошли, вот мы дожили! Людей заживо хоронят, как нечего делать! А только мы здесь при чём? А теперь ведь у всех начнутся проблемы! Да всё кладбище закрыть могут, пока разбираться будут!..

– Да нет, всё не могут, – возразил кто-то. – А жмуриков куда девать?..

– Но покойник-то наш оживший, какой красавчик, а?! – первый хотел закончить рассказ. – На четвереньках постоял, покачался, да как засеменит между крестов! Упал раз, но поднялся, дальше засеменил. Только его и видели!

– Да, – подытожил старшой, – а нет человека, нет и проблемы. Подождали мы, когда родственники назад соберутся, и покойницу ихнюю похоронили, как положено.

– А кто-то ещё возражать пытался, – вставил второй. – Мол, куда в эту могилу, из которой только что вот это достали?!

– Слышь, а нам-то пофиг! – сказали высоким голосом. – Чё-то не нравится – везите покойницу к себе домой, к своим детям! Хоть в огороде у себя её закапывайте!

– А что же этот покойник оживший, с ним-то что?

– А кто ж его знает? – ответил старшой. – Говорю же, нет человека, нет проблемы! Усеменил он куда-то, больше его никто не видел. Вон, малой даже ходил смотреть: может, ему врача надо вызвать, после такого-то? Но нет, не нашёл нигде. Видно, свинтил он с кладбища куда-то по своим жмуриковским делам. Где-нибудь сидит теперь, в себя приходит. А ящик вон, мы на заднем дворе оставили. Вещдок всё ж таки, если спросят.

– Да, вот это история! Страшно и на работу теперь идти! А вдруг это вампир был? Сидит теперь под каким-нибудь крестом, нас дожидается…

За дверью снова заржали.

2

Солнце пригревало всё настойчивее. Было слышно, как в небе беззаботно чирикают птички. С детской площадки доносился гомон. Вовка поморщился и отодвинулся подальше от раскрытого окна. Дрожащими пальцами поставил чашку с чаем на стол, собрался с мыслями и сказал:

– Понимаешь, Димыч, дело в том, что ты – это я, а я – это ты!

Димыч помешивал в чашке чай и с непроницаемым видом смотрел на Вовку. Тот силился сказать что-то важное, но никак не мог найти правильные, понятные слова. И нёс какой-то бред:

– Понимаешь, если закрыть глаза и забыться как следует, можно увидеть мир глазами любого человека. А может быть даже и не только человека. И… я вот думаю: а что же такое "я", если "я" – это кто угодно?.. А потому что "я" – это не только вот эти руки и ноги, не только голова, не только даже то, что я думаю или помню… Это нечто большее!

В другое время Димыч посмеялся бы над всей этой заумью и послал бы Вовку куда подальше. Но теперь он сделал вид, будто понимает и даже разделяет всё, о чём Вовка говорит.

Тот снова поднёс чашку с чаем ко рту, судорожно сделал небольшой глоток, поставил чашку обратно и продолжал:

– Понимаешь, когда мы сдохнем, мы потеряем всё: руки, ноги, всё своё тело. Голову потеряем и всё, что в ней содержится: мысли, память. Все свои связи, все свои чувства потеряем. Всё-всё, что связано с этим телом. Но что-то останется, понимаешь?! И имя своё тоже потеряем. Оно тоже связано с этим телом, и будет при нём, где-нибудь на кресте, на кладбище. И я – уже буду не я. Но я БУДУ, понимаешь?!!

– Да, крепко тебя по башке-то шарахнули! – сказал Димыч.

Он вспомнил, в каком виде Вовка заявился к нему. Еле узнал своего армейского друга. А когда узнал, на порог не пустил. Сначала расстелил в прихожей полиэтилен, будто готовился к мокрухе. А потом заставил Вовку на этом полиэтилене раздеться и отправил его отмываться в ванну. Зажав нос, завернул в плёнку всю его одежду и, отставив руку со свёртком от себя подальше, вынес на помойку.

Когда Вовка отмылся, дал ему свой спортивный костюм. Кроме синяков на лице, увидел на его затылке огроменную шишку. Предложил вызвать врача. Вовка испугался: "Не надо! ОНИ могут узнать!.."

Врач бы не помешал, сотрясение мозга у Вовки точно было, при таком шишкаре не могло не быть! И кто эти "они", Димыч так и не дознался. Вовка сказал, что не знает, кто это и был сильно напуган. И домой поэтому не хотел идти, мол, найдут его там и добьют! Мол, надо переждать, а когда всё уляжется, решать, что делать дальше. А потом рассказал, как его привезли на кладбище и похоронили заживо. А чтобы он не помешал ритуалу, сначала врезали битой по затылку.

Дальше он рассказывать не мог. Весь задрожал, из глаз потекли слёзы. Димыч впервые видел, чтобы Вовка вот так трясся и плакал.

– Так надо заяву написать! – предложил он.

– Не надо!! – вскричал Вовка. – Не вздумай ничего такого делать, и никому не говори, что я у тебя! Они там все повязаны, я это точно знаю. Если узнают, что я здесь, придут и закопают нас обоих!..

Проблемы у него, видно, были немаленькие. Димычу стало понятно, почему Вовка пришёл именно к нему. В армии были лучшими друзьями, а потом виделись всё реже, общались всё меньше. Вряд ли кто-то догадался бы искать Вовку у него. А тот пришёл, потому что рассчитывал на их старую дружбу. Правильно рассчитывал! Ведь личные симпатии, дружба, любовь – это настоящее, это то, что связывает на всю жизнь. А всякая шелуха вроде деловых связей и обязательств отлетает очень быстро. Сошедшиеся на почве бизнеса люди сплошь и рядом подставляют друг друга, любое предательство может у них быть оправдано: "Ничего личного, это просто бизнес". К тому же недавние связи и контакты вычислить несложно. А вот до их дружбы, при том, что столько времени уже не виделись, поди докопайся!

Димыч непроизвольно передёрнул плечами. Первое возмущение произошедшим и желание встать горой за старого товарища прошли. Меньше всего ему хотелось теперь, чтобы Вовкины проблемы отразились как-то на нём и на его семье.

Димыч приготовил поесть. Заварил горячего крепкого чая. Но Вовка почти не ел, только грел руки об чашку. Сначала всё благодарил Димыча за то, что разрешил остаться.

– Да ладно, – отмахивался тот. – Жена с дочкой всё равно уже на даче, живи на здоровье. Хоть всё лето. Ешь давай! Вон колбаса вкусная, "Зарубинская". Ха, "Зарубинская", как же! Итальянцы делают-то!..

Но Вовка, вместо того, чтобы поесть, стал нести всю эту чушь. Про жизнь, про смерть. Про то, что имя его чуть не воспарило к небесам, но вернулось к нему, и потому он сейчас жив. И что в такие моменты, как сейчас, выпадает редкий случай поменять имя и вместе с именем поменять свою судьбу, потому что всё это взаимосвязано…

Димыч не мешал ему говорить. Человек такое пережил, надо дать ему хотя бы выговориться.

Наконец, Вовка устал нести околесицу.

– Кто же это всё тебе устроил, ты знаешь? – спросил Димыч. – Хотя бы догадываешься, кто это может быть?

Вовка сокрушённо покачал головой. Димыч только развёл руками.

– Как ты во всё это вляпался, Вован? Вроде, у тебя всё неплохо складывалось, даже очень неплохо…

– Да это когда было! А последнее время… Эх! Да, понять бы, когда это началось? Когда я допустил ошибку, когда надо было выбрать другой поворот? Прозевал я что-то. А когда? Вот это вопрос!

Он задумался и замолчал. Стало отчётливо слышно, как дети на площадке выясняют отношения:

– Я буду Халком, он самый сильный!

– А я буду Капитан Америка! У него, знаете, какой щит?! От него даже пули отскакивают!

– Ха, ну и что, что щит? Я ка-ак по твоему щиту дам, и он всмятку!

– А я буду человеком-пауком! Смотрите, как я могу лазить! Я вас всех паутиной свяжу, и вы ничего сделать не сможете!

– А Капитан Америка в тебя щитом как кинет, и ты ка-ак упадёшь! Ха-ха-ха!

– А я не упаду, я на паутине повисну. А потом тебя паутиной свяжу, и ты шевелиться не сможешь!

– А я тогда свой щит возьму, и всю твою паутину разрежу, вот!

– А где ты его возьмёшь, ты же его выкинул?

– Ну и что, это же волшебный щит, он всегда назад возвращается, – не сдавался Капитан Америка.

– А я буду Тором. У него во-от такой молот.

– А Халк всё равно круче. Он как разозлится, как позеленеет! И станет сразу во-от такой огромный, как великан. И вы ничего ему сделать не сможете, он вас всех раздавит, как муравьёв!

– Не раздавит! Я ему своим молотом по башке ка-ак дам!..

– А я тебе кулаком по башке ка-ак дам! И выброшу твой молот.

– Не выбросишь, ты его даже поднять не сможешь!..

Страсти накалялись. Вовка мучительно застонал, зажал голову руками и отвернулся от окна.

Глава 2.

1

Вот это ночка выдалась! Лучше для такого дела и не придумаешь! Деревья шумят, ветер подвывает, по небу проносятся рваные клочья облаков. Тьма кромешная, даже крестов не видно. Только слышно, как скрипит под лопатой песок.

На кураже, одним духом закончил Кондрат дело. Отступил назад, перекрестился и негромко прочитал:

– Отче наш, иже еси на небеси…

Решительно закончил:

– Аминь!

Сорвал пучок травы и обтёр лопату. Железо тонко запело. Хорошая лопата, немецкая. Умеют же делать, черти!

Кондрат отбросил траву. Задумался. Вот довелось ему опять взять грех на душу! А хотел-то другого. И что же ты, Васька, таким жадным до денег оказался?!

Кондрат похлопал себя по поясу, нащупал пачку кредиток, кошель с серебром. Да, денег, конечно, немало. Целый обоз с товаром сдал Васька на пристанях. И поддался искушению. Ах Вася, Вася!..

Давненько познакомились Кондрат с Васьком, ещё у Рябого. Приглянулся ему Васёк чем-то, понравился. Маленький, шустрый, сообразительный. Этим, наверное, и Рябого взял. Да только тогда всё быстро закончилось, разметало всех, кого куда. Кондрат думал сперва, что один уцелел. Решил жизнь новую начать. Стал коробейничать. Потом телегами да подводами начал в Нижний товар возить. Хорошо, знал уже, как всё делается. И конкурентов, понятно, не боялся. Его самого все боялись.

Дальше – больше. Разрасталось дело Кондрата. Тяжело ему стало справляться. Думал, как бы помощника себе верного найти. Да только где ж его взять-то, верного да честного? Это, пожалуй, потруднее всего остального оказалось. Встречались Кондрату сообразительные мужики, грамотные. Но они только об собственной выгоде радели, только думали, как бы себе в карман побольше положить. Воровали, не стесняясь. А были, вроде, честные. Но такие тугодумы! Таких к торговле и близко подпускать нельзя было. Не понимали своего интереса, упускали выгоду.

Кондрат уже отчаялся подходящего человека найти. И вдруг – Васька! И он, оказывается, выбрался из той заварухи. Встретил его Кондрат, как брата. Зашли в трактир, отобедали, поговорили о жизни. Оказалось, что с тех самых пор маялся Васёк неприкаянный. Недолго думая, предложил ему Кондрат войти в дело.

Ударили по рукам. И пошло-поехало. Ничего не тая, объяснял Кондрат все тонкости своего предприятия. А Васька схватывал всё на лету. Вздохнул Кондрат с облегчением. Было теперь на кого положиться. Доверял Кондрат своему товарищу полностью. И когда обозы стали в Нижний гонять, ни разу не усомнился в нём Кондрат. С лёгким сердцем отправил с очередным обозом одного. Благо, тот уже разобрался, что к чему: какие бумаги надо выправить, куда товар сдать, как рассчитаться. Хватился Кондрат только тогда, когда Васька не вернулся.

Сначала подумал, что случилась беда. Вспоминая свою прежнюю жизнь, не очень этому удивился. Всяко бывало, всё могло случиться. И даже не подумал сначала худого на своего товарища. Тут же обратился к нужным людям. Хорошо, обзавёлся за столько времени связями. И разыскали Васька. Живого, невредимого и с деньгами. Кондрат чуть не бросился к нему, так рад был, что он жив и здоров. Но тот, прохвост, сам выдал себя. Шарахнулся от Кондрата, как чёрт от ладана. Смекнул Кондрат, в чём дело. Обнял по-дружески за плечи да отвёл в сторонку поговорить. Пытался вразумить, пытался понять. Но Васька взбрыкнул, грозить начал. Мол, если дело против меня заведёшь, я про всю прошлую жизнь твою расскажу. Если что, в Сибирь вместе поедем!

Этого Кондрат оставить уже не мог. Такого не прощают! Сделал вид, что испугался, стал просить Ваську не говорить ничего. А тот, подлец, ещё торговаться начал. Мол, не скажу, да только это будет стоить… Эх Васька, Васька!..

Кондрат глубоко вздохнул, опёрся на лопату. Постоял так немного. Потом выпрямился. Долго оставаться здесь было нельзя. Хоть ночка и тёмная, да мало ли глаз да ушей по округе… Он тихо, но решительно ещё раз произнёс: "Аминь!", – и двинулся через кусты на поле, где оставил лошадь.

2

Прояснилось, ветер угомонился. На тёмном небе показались звёзды. Под их вопрошающим взглядом Кондрат поёжился. Устроился на телеге поудобнее, подгрёб под себя побольше сена. Лошадь шла спокойно, ровно, обречённо.

Хотел когда-то Кондрат порвать с прошлым, но никак прошлое его не отпускает. И вот он один, как перст, посреди поля. За поясом столько денег, сколько его отцу и не снилось… И зачем ему всё это? Для себя ему ничего не нужно. Односельчане, самые близкие, казалось бы, люди, которых знал с детства, с которыми ел, бывало, одной ложкой, отстранились от него. Когда стал Кондрат богатеть, они рассудили, и вполне справедливо, что честным путём таких денег не заработать.

Мечтал он когда-то отца порадовать, да не успел. И то: отец божий был человек, не принял бы этих денег, даже если бы дожил.

Ах, не в отца пошёл Кондрат! Тот был тихий, мирный. В церкви помогал на службах. Мечтал, чтобы сын его в подьячие выбился. А у Кондрата в жилах играла кровь каких-то предков-казаков, перебравшихся в эти края ещё во времена Разина, спасшихся от царского гнева среди староверов.

Иногда отец ездил в Урень, и тогда Кондрата оставлял соседке. У той своих пятеро. Кондрат среди них – самый младший. Бегали везде вместе. За грибами, за ягодами в лес ходили, на речку рыбу ловить, на озеро плот строить. Старшие ребята пытались опекать маленького Кондрата, но тот отбрыкивался, хотел всё делать сам. И стремился во всём всех обогнать. Добежать быстрее, прыгнуть дальше, ягод собрать больше… Во всём быть лучше других. И откуда такое стремление?! Ревниво смотрел Кондрат на других. И если у других появлялось то, чего у него не было, или если ему не удавалось опередить соперников, он очень злился, даже впадал в бешенство. Становился неуправляемый, словно что-то застило ему глаза и разум, и он готов был разорвать своих соперников на куски. Пока был маленький, над этими припадками смеялись. Потом, когда он немного подрос и сверстники узнали его горячую руку, стали Кондрата побаиваться. Только тятя мог с ним справиться, когда он был в таком состоянии. Да не силой, не угрозами. Ласково говорил ему простые слова, и Кондрат приходил в себя, начинал слышать и видеть, соображать, что делает.

Когда Кондрат немного подрос, тятя устроил его в церковно-приходскую школу. Настоял. Мол, безграмотный ты – как скотина у господ будешь, а с грамотой – уже как человек. Будут с тобой считаться.

Соседи не понимали отца. Мол, зачем это? Пахать легче не станет. А перед господами лучше неграмотным слыть: меньше спрос. Но отец отправил Кондрата учиться.

От родных Скитов школа была далеко. Много вёрст надо было идти. Даже напрямую, тропинкой через сосновый лес, через болото. Но, ничего не поделаешь, поднимал отец Кондрата ни свет ни заря, собирал ему котомку, и шёл Кондрат учиться.

Тяжело ему давалось учение. Счёт ещё туда-сюда, а вот чтение… Пыхтел Кондрат, стиснув зубы разбирал псалтырь. Много там было непонятных длинных слов. Глядя на его потуги, посмеивались ребята. А поповские сынки, так те просто издевались над ним! Оба рослые, откормленные, одинаковые. На два года были старше Кондрата. И считали себя в школе главными. Одного звали Лука, а другого Матвей. Когда они начинали донимать своими насмешками Кондрата, ему стоило особенных усилий сдерживать себя.

Однажды тятя раздобыл для Кондрата чудесную книжку с картинками. Ни у кого такой не было! И на картинках – загадочные берега и разные сказочные существа. Глядя на них, начинал Кондрат мечтать о другой, прекрасной жизни. Все смотрели на эту книжку, как на чудо. Даже взрослые просили её показать. А уж ребята в школе и подавно. Сидели и подолгу рассматривали иллюстрации, вглядываясь в каждую деталь. Гордился Кондрат, что только у него такая книжка есть, великодушно давал всем посмотреть.

Кондрат потом часто вспоминал её. Благодаря ей он начал читать, уж так ему хотелось узнать, что там нарисовано на картинках!

Однажды поповские дети, смирив свою гордыню, тоже попросили книжку посмотреть. Но Кондрат не дал. Помнил, как обидно и зло они над ним всегда насмехались, не хотел с ними сокровенным делиться. И тогда, улучив момент, когда учителя не было в комнате, Лука выхватил у Кондрата книжку, стал бегать по комнате и перебрасываться ею с братом. Кондрат метался между ними как собачка и, наконец, смог ухватить Луку за одежду. Он почти достал книжку, но Лука вывернулся, открыл печную заслонку и бросил её в печь. Все ребята, которые были в комнате и наблюдали за ними, ахнули. Стояла поздняя осень, печку как раз топили. Попович захлопнул дверцу печки, повернулся к Кондрату и отвратительно заулыбался. И когда Кондрат рванулся к печке, чтобы спасти книжку, перегородил ему дорогу.

Что было дальше, Кондрат плохо помнил. Совсем не почувствовал, когда сломал пальцы на руке. Пришёл в себя, только когда учитель держал его за шиворот, почти на весу. В дверях толпились испуганные ребята, на на полу посреди комнаты, весь в крови, лежал Лука. Его брат не вступился за него, убежал, и теперь вместе со всеми выглядывал из дверей.

Хорошо, что в комнате не оказалось ножа, топора или каких-нибудь других острых инструментов. Убил бы, наверное, своего врага Кондрат, хоть и был тогда совсем ещё мал. И всё же крепко досталось Луке: и руками, и ногами, и зубами, и кочергой, которая стояла у печки. На шее и лице его были кровоточащие укусы, правая щека была почти откушена. Из носа шла с пузырями кровь, на исцарапанной голове набухали шишки.

Кондрата потом в наказание били розгами, не обращая внимания на его сломанные пальцы. И на этом его учёба в школе закончилась. Но читать и считать к тому времени Кондрат успел выучиться. И, прав был отец, очень ему это потом пригодилось!

3

Деревенька у них была маленькая. Дворов – по пальцам пересчитать. Жизнь простая: хозяйство, лес. Мужики время от времени ездили по делам в Урень. А стар да млад сидели в Скитах безвылазно. Дед Тихон, сидя на завалинке, развлекал себя тем, что давал всем проходящим разные обидные прозвища. Мужики только усмехались в ответ. Бабы отвечали, и иногда завязывалась перепалка. Дети обижались. За попытку ответить деду родители выписывали им увесистые подзатыльники.

Частенько вечерами собирались вместе, начинался разговор. Делились новостями: кто чего видел, кто чего слышал. Потом кто-нибудь начинал рассказывать историю. Хороший рассказчик был на вес золота. Тот же Тихон, а он ещё с французами воевал, иногда вспоминал какой-нибудь случай. Хорошо рассказывал, интересно. Его слушали, обсуждали. А иногда такую небылицу начинал плести, что над ним начинали смеяться: да полно, дед, не бывает такого, что ты сказки рассказываешь?! Дед обижался и пытался всё выдать за чистую монету.

Когда Кондрат выучился читать, появилось новое развлечение. Собирались, давали ему книжку, и он читал вслух. Иногда слушатели комментировали, высказывали своё мнение.

Чаще всего это были жития святых, и тогда Кондрату было скучно читать. Иногда попадалась историческая книжка, тогда было интереснее. Однажды, незнамо какими ветрами, занесло к ним офеню, торговца книгами. Его сердобольно накормили, показали, как выйти обратно на большую дорогу и купили у него книгу повестей и рассказов. Ах, какая это была интересная книжка! Кондрат читал, и все потом спорили до хрипоты, обсуждая, кто был прав, а кто нет, и как надо было поступить главному герою.

Часто потом переходили на обсуждение собственной жизни, хорошего и плохого в ней. Делились слухами о предстоящей свободе, о том, что государь готовит указ, и скоро все получат землю и смогут свободно работать на себя. И хотя в Уренском крае были, в основном, удельные, государственные крестьяне, и жилось им лучше и свободнее, чем помещичьим, и хотя были они, в большинстве своём, староверы с крепкими традициями и бытом и, отвоевав когда-то своей несговорчивостью относительную свободу, жили куда богаче своих собратьев в центральной России, всё же мечта о воле и о собственной земле была и для них самым заветным желанием.

Кондрат хорошо помнил тот мартовский день. Кто-то из мужиков ездил в Семёнов и привёз оттуда манифест. Все побросали работу, вышли слушать. Кликнули Кондрата, поставили его на телегу, чтобы было всем хорошо слышно, дали ему листок. Кондрат почувствовал себя важным и очень старался читать, не сбиваясь. А читать пришлось долго, и было много непонятных слов:

– Высочайший манифест. Божиею милостью мы, Александр Вторый, император и самодержец всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский…

Редкий мартовский снежок падал на непокрытые, склонённые головы. Слушали внимательно, боясь пропустить хоть одно слово. Даже вороны, кажется, поняли важность события и притихли. Кондрат старался читать громко и выразительно. И когда он прочёл:

– В силу означенных новых положений, крепостные люди получат в своё время полные права свободных сельских обывателей… – Мужики подняли головы, лица их просветлели, и смотрели они почти радостно: вот она, такая долгожданная свобода! Всё-таки свершилось!

Кондрат смотрел на односельчан, улыбаясь.

– Чего замолчал? Дальше, дальше давай! – крикнули ему.

Кондрат стал читать дальше. Не всё понимали мужики. Немного погрустнели, когда он прочитал об обязательной барщине. И совсем уже призадумались, когда услышали, что землю, на которой всегда работали, надо будет теперь выкупать, и пока не выкупят, ничего для них не изменится.

– То есть раньше просто работали, а теперь за это ещё и деньги плати? – подытожил кто-то.

Кондрат дочитал. Мужики пошумели и решили дождаться начальства, чтобы получить разъяснения. Разошлись возбуждённые, с разговорами о том, что здесь что-то нечисто, что манифест, должно быть, поддельный.

Через несколько дней приехал управляющий. Да не один, с урядником и солдатами! Опять все бросили работу, собрались. И Кондрат, которому тоже было интересно, что же будет дальше, увязался с отцом. И тут-то управляющий доходчиво объяснил, что никакой земли крестьяне не получат. Все, что у них есть, принадлежит или барину, или казне, и если они хотят дальше пользоваться своим хозяйством и своей землёй, то должны их выкупить. Выкупать можно постепенно, год за годом отдавая заработок. При этом барщина и оброк не отменяются. Кто какие повинности отрабатывал, тот должен и дальше их отрабатывать. Кто платил оброк, тот продолжает его платить. И сверх этого – выкупать свой надел. А кто не хочет – тот свободен. Может отправляться на все четыре стороны. В соответствии с государевым указом в определённые в положениях сроки можно будет оставить своё хозяйство, свой дом и искать счастья в любом месте.

– А ежели я не буду выкупать свой надел? – спросил тятя.

– Ну тогда и работать на нём не будешь, – ответил управляющий. – Работников и без тебя найдём.

Мужики зароптали.

– Это что же, раньше только работали на барина, а теперь, ежели хочешь работать, за это ещё заплатить надо?!

– Таков государев указ, – пожал плечами управляющий. – А кому не нравится, те могут и не работать. Хоть милостыню идите просить.

– Ах, ты!.. Самого тебя отправить милостыню просить!

– Но-но! – Выдвинулся вперёд урядник. – Кто там такой смелый? Давно розгами не получали?

За ним молча стояли солдаты. Они, хоть из своих, из мужиков, но люди подневольные. Прикажут – не то что розгами, и стрелять начнут.

Ропот продолжался, но без криков.

– Ну вот тебе бабушка и Юрьев день, – сказал отец Кондрату. – Пошли, чего зря мёрзнуть!

И Кондрат понял, что вместо радостного долгожданного события произошёл какой-то обман.

Управляющий с урядником и солдатами уехал. Мужики ещё некоторое время потолкались, повозмущались и тоже разошлись. И, делать нечего, взялись, как прежде, за свою работу. Потом, правда, в благодарность за эдакую свободу, по округе спалили несколько усадеб. Но со временем всё улеглось. Самых несогласных отправили в Сибирь, а остальные затянули потуже пояса и продолжали пахать и сеять. И сетовали: работали бы, как раньше, так ведь нет! Кому-то захотелось и им в карман руку засунуть. Объявили как реформу, как благо, как освобождение от крепости, а на деле начали вымогать последнее. И какая сволочь это придумала?! Кто-нибудь из министров. Или помещики, сговорившись, подменили манифест? А Государь-то и не знает… Или знает?..

Прошло время, и только начали привыкать к новому положению дел, как появилось новое веяние. От мужицких наделов стали отрезать куски земли, без которых обойтись в хозяйстве было невозможно. Водопой для скотины отрезали, выход на дорогу. И за выкуп этих отрезков спрашивали втридорога.

Мужики возмущались, понимали, что это грабёж, но сделать ничего не могли. Нищали, часто разорялись и шли по дорогам в поисках случайного заработка. Некоторым удавалось переехать в города и устроиться там на заводы и фабрики.

Так государство проводило передовую реформу, решало вопрос с недостатком рабочих рук в городах, уменьшало количество "лишних" крестьян и делало Россию передовой промышленной державой.

А обещанные землю и волю, что, впрочем, было для них одно и то же, крестьяне так и не получили.

Кондрат рос и помогал отцу в хозяйстве, как мог. Помнил о том, что есть где-то чудесные земли и совсем другая жизнь, и от этого чувствовал безысходность своего существования. Рвалась душа, а деться было некуда. Пытался у отца спрашивать: мол, как же так, мы работаем, растим хлеб, с рождения живём на этой земле, а богатеет кто-то другой? А мы, сколь ни бьёмся, всё в лаптях ходим. Отчего так?

– Так устроен мир, – отвечал отец. – Богу – богово, а кесарю – кесарево!

Не согласен был с этим Кондрат, пытался с отцом спорить, говорил, что это нечестно, несправедливо, но большего добиться от него не мог.

Время шло. Кондрат стал вдвое шире в плечах своего родителя. А отец, наоборот, как-то ослабел, в полную силу работать не мог и, похоже, не хотел. Ходил в Трёхсвятскую церковь, пропадал там. Участвовал в службах, а потом подолгу сидел на паперти, грелся на солнышке и о чём-то думал. Хозяйство их потихоньку хирело.

Однажды отец сказал Кондрату:

– Нечего тебе здесь делать, не дождаться нам ни барской, ни царской милости. Ступай-ка ты, Кондратушка, в Нижний. Теперь многие туда идут. Ты грамотный, молодой, сильный. Не пропадёшь, найдёшь себе работу, устроишься как-нибудь. А там, глядишь, и в люди выбьешься. А я здесь справлюсь. Мне одному много ли надо?..

И Кондрат, окинув взглядом тоскливое их хозяйство, собрал котомку, попрощался с отцом и, закатав повыше штаны, чтобы не пачкать в пыли, босяком отправился в Нижний Новгород искать своего счастья.

4

Много таких вот ходоков на Руси стало, которые не сдюжили царской милости и шли искать счастья в города. Разные люди на большой дороге встречались, но больше всего было обнищавших крестьян, бросивших хозяйство и семьи и мечтавших в городе найти хоть какой-нибудь заработок. Кому-то удавалось устроиться и начать новую жизнь, кому-то нет.

По дороге Кондрат прибился к одним горемыкам. Тоже шли в Нижний в надежде найти там работу. Слушал, что они говорят, мотал на ус.

Вскоре он узнал, что в городе уже полно всякого безработного люда. Кому нужен мужик от сохи? На заводе к станку его не поставишь, сперва научить надо.

Кондрат сделал вывод, что за своё счастье ему придётся много работать локтями, раздвигая других. И ещё он узнал, что лучше всего ему для начала попытать счастья на причалах, где грузят баржи. Влиться там в какую-нибудь артель, начать работать, освоиться. А потом, глядишь, и ещё что-нибудь подвернётся.

На шестой день, к вечеру, отмахав больше двухсот вёрст, пришли в город. Прошли заставу, и спутники Кондрата направились на Нижний Базар, где находилась знакомая кому-то ночлежка.

Навстречу им попадались прилично одетые люди. Мужики были в сапогах, в картузах, барышни в нарядных длинных платьях. Мимо проносились брички, извозчики покрикивали, угрожающе помахивали бичами, и деревенская голытьба жалась к стенам домов, пропуская их. Кондрат, поглядывая на свои грязные босые ноги, смущённо прятался за спинами своих спутников. Впрочем, голодранцев здесь тоже хватало.

Деревянные мостки и грязные улицы окраины сменились булыжной мостовой. Кондрат разглядывал красивые высокие дома по сторонам улицы, считал этажи. Потом вышли на небольшую площадь и подошли к одному из таких домов. Это была ночлежка.

Спутники Кондрата столпились у входа, достали припасённые медяки и, вручив дежурному положенную плату, прошли внутрь. Кондрат остался на улице. Денег у него не было.

Он огляделся. Вечерело, и надо было где-то устраиваться на ночлег. "Ничего, – подумал Кондрат, – не холодно. Как-нибудь переночую, а завтра утром пойду на пристани. Даст Бог, устроюсь".

Он увидел уютный, как ему показалось, закуток между стеной дома и забором. Нашёл пучёк гнилого сена, положил под себя и устроился на нём, подсунув под голову котомку. Ноги гудели. Наконец-то можно было отдохнуть.

На площади перед ночлежкой было тихо и пустынно. А внутри происходила своя жизнь. Судя по звукам, ночлежники ужинали. Горячий ужин был бы теперь очень кстати. В животе у Кондрата требовательно урчало. Он достал из своей котомки зачерствевшую горбушку и пару сваренных яиц, которыми разжился ещё в Семёнове, разложил это всё перед собой, предвкушая трапезу. Но поужинать ему не дали. Вдруг раздался шум, крики, гомон, и из дверей ночлежки высыпала толпа. Вышли на середину площади и образовали широкий круг. В центр вышли два мужика. Один высоченный, с длинными руками и с ногами, как ходули, другой приземистый и широкий. Они встали друг напротив друга, из толпы выдвинулся патлатый неопрятный старик и высоким зычным голосом объявил:

– Уважаемая публика, сегодня наш чемпион, чемпион всего Нижнего Базара и всего Нижнего Новгорода, а, наверное, и всей земли русской и, как знать, может быть всего мира, Николай Оглобля, порадует нас своим искусством мордобоя, поелику его звание хочет у него отнять вот этот… Как тебя?

– Фёдор, – отозвался приземистый мужик.

– Фёдор… Прозвище у тебя есть?

– Нету.

– Этот Фёдор Бочка! Бочка считает, что звание чемпиона всех босяков, всего Базара, всего Нижнего, всей России и всего мира должно принадлежать ему. Кто согласен с Бочкой, кто хочет его поддержать и заработать немного денег, ставьте на него. Кто за Оглоблю, тоже не зевайте!

Речь эта развеселила публику, кто-то делал ставки. Патлатый, собрав деньги, отошёл в сторону и крикнул:

– Ну, Бочка или Оглобля? Давай, не зевай, начинай!

И бойцы сошлись и начали мутузить друг друга.

Кондрату из его угла было не видно, он наскоро припрятал свой ужин в котомку и поспешил к месту поединка, а потом пробился в первые ряды зрителей.

Длинный одерживал верх. Лупил приземистого ещё на подходе, не давал ему приблизиться. Тот только беспомощно махал руками по воздуху. Наконец, и махать устал, получил сильный удар по лицу и свалился на землю. Зрители разочарованно закричали. Очень уж быстро закончилась драка. Бочка не проявил упорства, быстро сдался. Под улюлюканье и оскорбительные крики его подхватили под руки и вывели из круга. Он шёл, покачиваясь, утирая с лица кровь. Оглобля остался и с видом превосходства поглядывал на зрителей. Патлатый старик обошёл зрителей, рассчитался с теми, кто делал ставки. Вид у него был недовольный: слишком уж коротким оказалось зрелище и, видимо, не принесло ему ожидаемых денег. Он снова вышел в круг и сказал:

– Николай по прозвищу Оглобля победил в честной драке. Есть ещё желающие помериться с ним силами? Да он слабак, его вожжой можно перешибить! Ну, кто хочет намять бока Оглобле? Есть смелые? Я, будь помоложе, сам бы ему накостылял. Ну, кто-нибудь?

Оглобля стоял рядом и улыбался во весь рот, слушая эту речь. В стороне Кондрат услышал голоса:

– Давай, давай! Да справишься! Мы на тебя поставим! Только на месте не стой. Он вымахается, и делай с ним, что хочешь.

– Да не, ребята, я не в настроении…

– Да ступай уже!.. Вишь, сказал же дед, что его вожжой можно перешибить. А уж у тебя-то силищи! Давай!..

– Да не, поели ж только что…

– Да давай, пошёл!

И в круг вытолкнули щуплого мужичонку, примечательного разве только тем, что был он сильно пьян.

Вокруг засмеялись.

– О-о! – воскликнул Патлатый. – Это серьёзный противник! Ну что, Оглобля, не побоишься? Мужики, не выпускай из круга нашего чемпиона, а то он, я чувствую, испужался сильно, как бы не сбежал!

Публика веселилась. Пьяненький претендент, почувствовав подвох, стал петушиться.

– Чё ты смеёшься? – обиженно крикнул он к кому-то из зрителей. – Ты у меня следующим будешь!

Под всеобщий хохот, раскрылившись и сделав суровое лицо, насколько ему позволяло его состояние, он подошёл к Патлатому и Оглобле.

– Как тебя звать? – спросил его дед.

– Тимофей я, Воробьёв, – ответил он.

– Уважаемая публика, следующий наш претендент – Воробей. Птица грозная, в драке страшная! Ставьте на Воробья, и вы не прогадаете. Ну, кто хочет поставить на будущего чемпиона?

Старик подошёл к дружкам нового претендента.

– Ставить будете?

– Да, возьми вот.

– На Воробья?

– Акстись, на Оглоблю!

Дед покачал головой и принял ставку. Потом опять подошёл к бойцам, поманил пальцем Оглоблю. Тот наклонился и старик шепнул:

– Полегче.

Оглобля разогнулся и снисходительно кивнул.

– Ну, Воробей, сильнее бей, – сказал старик. – Начали!

Он отошёл в сторону. Бойцы сошлись, и Оглобля поначалу действительно старался щадить своего противника. Но тот пару раз, несмотря на то, что был пьян, ловко увернулся от не слишком быстрых ударов, и в ответ достал Оглоблю по лицу. Публика обрадованно зашумела, дружки Воробья закричали:

– Молодец, врежь ему!

Оглобля разозлился. Он перестал жалеть своего неприятеля и начал мутузить его в полную силу.

– Да, давай, Оглобля, задай ему! – закричали зрители.

Но ему одобрение и не требовалось. Он вошёл в раж и продолжал избивать своего противника, даже когда тот уже перестал сопротивляться. А когда от очередного удара ноги его подгибались и он начинал падать, Оглобля одной рукой придерживал его, а другой наносил новый удар.

Зрители притихли. Патлатый старик, испугавшись, как бы поединок не закончился убийством, выскочил в центр круга и попытался встать между бойцами. Но Оглобля, почувствовав вкус крови, оттолкнул его и опять замахнулся. Однако за секунду, на которую он оставил своего визави без внимания, тот осел и завалился на землю. Он лежал, не подавая признаков жизни. Оглобля угрожающе навис над ним и снова замахнулся, но одумался, опустил руку и отошёл. Бой был закончен.

Кондрат смотрел, как проигравшего оттаскивают к стене ночлежки. Ноги его волочились по земле, голова болталась. Все зрители молча провожали его глазами. Кондрат с облегчением увидел, что, когда его устроили, прислонив к стене, он пошевелился.

– Уважаемая публика, снова Оглобля порадовал нас своим мастерством и одержал победу. Кто ещё хочет потягаться с ним? Есть желающие показать, как на самом деле надо драться?

Старик говорил это без воодушевления. Видно, испугался, что последний поединок закончится бедой и, похоже, сам не очень хотел новой схватки.

Кондрат ждал, что же будет дальше, найдётся ли ещё какой-нибудь смельчак. И тут почувствовал на себе пристальный взгляд. Обернулся.

Какой-то мужик… Впрочем, не из мужиков, не из крестьян. Слишком хорошо одет, в хороших сапогах. Сам рябой. И чего уставился?..

Кондрат с вызовом посмотрел в ответ. Тот усмехнулся и, показав головой на центр круга спросил:

– Хочешь попробовать?

Об этом Кондрат и не думал.

– Рубль дам, – сказал рябой. – Проиграешь, выиграешь – всё равно. Рубль твой.

Рубль для Кондрата был огромной суммой. А если обманет? С чего бы он так расщедрился? Зачем ему отдавать целый рубль незнакомцу?

Словно угадав его мысли, Рябой сказал:

– Не сомневайся, не обману. Рубль – вот он!

Достал серебряный рубль и показал Кондрату.

– Решайся. Я-то свой рубль верну, я на тебя поставлю. Но ты уж постарайся, не подведи меня!

– Ну, раз желающих нет, – сказал Патлатый в центре круга. – Тогда на сегодня…

"А чего я теряю?" – подумал Кондрат. Посмотрел на Рябого. И тот, как будто опять прочитав его мысли, крикнул:

– Эй, дед, у меня есть боец!

Все повернулись к Кондрату и он, оробев, вышел в центр круга.

Вокруг зашумели, заулюлюкали. Раздавались крики:

– Дитятя потерялся! Где твоя мамка, сосунок?

– Да всыпьте ему розгой по заднице, чтобы из дома не убегал!

– Эй, Оглобля, конец тебе пришёл, спасайся!

– Дед, лучше ты давай, сейчас вожжу принесём.

Патлатый с сомнением смотрел на Кондрата. Одного претендента уже чуть не убили. Но всё же, под одобрительные крики публики, он объявил:

– Есть ещё один желающий пострадать от Оглобли. Как тебя звать, малой?

Кондрат назвался.

– Ого! Берегись, Оглобля, сейчас тебя Кондрашка разобьёт, вовек не подымешься! Эй, братцы, несите таз для кровопускания! А я пока отойду от греха.

Дед пошёл принимать ставки. Кондрат смотрел на оживившихся мужиков вокруг. Ожидал, что Патлатый скажет ещё что-нибудь, а потом даст команду начинать. И тут его ударили. Откуда-то сбоку, почти сзади.

Зрители зашумели. Что кричали, Кондрат уже не мог разобрать. Теряя над собой контроль, он повернулся к своему противнику и получил ещё один удар в лицо. Как в тумане увидел осклабившуюся физиономию Оглобли…

Больше он ничего не помнил. Очнулся только тогда, когда чуть не всей ночлежкой его отдирали от распростёртого на земле противника. Когда отодрали, держали за руки и за ноги. Кондрат, не понимая ещё, что произошло, смотрел на тех, кто держал, и видел испуганные лица. Посмотрел вниз. У его ног лежало окровавленное тело. Это был Оглобля.

Кондрата оттащили в сторону, кто-то принёс ведро воды. Оглоблю окатили. И с облегчением услышали, как он застонал.

– Ты, парень, чего? Ты, это, в своём уме? – услышал Кондрат.

Увидел Патлатого. Тот встал напротив, рассерженно смотрел и тряс своими патлами.

– Ты озверел что ли совсем? Что ты делаешь?! Али ты отбитый какой, али бесноватый? Так тебя надобно в участок скорее сдать, пока ты никого не убил или не покалечил!

– Ладно, дед, успокойся.

Рядом с Патлатым появился Рябой. Внимательно посмотрел на Кондрата.

– Ну ты как? Да, ты бы это, полегче… Никого больше убивать не будешь? Мужики, отпустите его, чего ухватились? Иди-ка сюда.

Руки, державшие Кондрата, неуверенно выпустили его. Кондрат шагнул к Рябому и тот, приобняв его за плечи, отвёл в сторонку. Это напомнило Кондрату тятю, и он послушно пошёл с Рябым.

– На, держи! – тот первым делом протянул Кондрату обещанный рубль.

Кондрат взял.

– Ты откуда такой очумелый?

– Из Скитов я, – ответил Кондрат.

Нормальное восприятие окружающего постепенно возвращалось к нему.

– А чей будешь?

– Зарубин я.

– Не слыхал… Так ты отшельник?

– Да не, это наша деревня так называется.

– А-а. И где ж такая?

– Это рядом с Уренём.

– Урень знаю. И давно ты оттуда?

– Только пришли.

– Пешком, что ли?

– Ну да, как ещё?

Рябой покачал головой.

– А чего пришли? Работу искать?

Кондрат кивнул. Рябой, ещё раз хорошенько рассмотрев его, спросил:

– Ну ты как, угомонился? Никого больше не покалечишь?

Кондрат помотал головой.

– Хорошо. Знаешь-ка что, оставайся в этом месте, чтобы я знал, где тебя найти. Может, с работой я тебе помогу. Да вот к деду подойдёшь, если надо будет. Только не сейчас, потом, когда он успокоится. Он любит всяких выскочек поучить. Поставит тебя с кем-нибудь, подерёшься, деньги будут. Только не убей никого!

Кондрат согласно кивнул, Рябой попрощался и ушёл. Зажимая в кулаке рубль, Кондрат сходил за своей котомкой. Мужики перед ним расступались, провожали глазами.

Кондрат подхватил свой мешок и направился ко входу в ночлежку. Он окончательно пришёл в себя. Раз так счастливо всё обернулось, можно хорошо отдохнуть после дороги. И даже – Кондрат размечтался – он теперь сможет поесть горячих щей! Он решил шикануть и заплатил дежурному ажно пять копеек за отдельную кровать. А потом, разместившись на указанном месте, сытно поужинал. Жизнь в городе начиналась для него удачно.

5

От отца Кондрат перенял немного отрешённое отношение к жизни, философский взгляд на происходящие события. Удачи сменяются неудачами, а неудачи удачами. Так устроена жизнь.

Всё утро он ходил по причалам и везде получал отказ. Шёл дальше. Смотрел, как разгружают подводы. Иной раз прямо здесь, на причалах, купцы били по рукам и сбывали свой товар.

Кондрат смотрел на реку и на спешащие по ней суда. Радовали его глаз небольшие расшивы под парусами. Потом вдали он заметил дым парохода. До уха донёсся стук машины. Вот диво так диво!

Причалы закончились, дальше была какая-то стройка. Подойдя ближе, Кондрат понял: строят баржи.

Как же увиденное отличалось от картинок в книжках! Строили не чудесные красивые корабли, а грубые, крепкие и вместительные посудины, такие, чтобы могли перевозить побольше, чтобы были крепкими и служили долго, и чтобы постройка их обходилась подешевле. О красоте никто не думал, только о своей выгоде. Духа дальних стран здесь не было и в помине.

Кондрат вернулся к причалам, нашёл уютное местечко в тени куста, сорвал травинку, сунул её в рот и улёгся, закинув руки за голову. Неподалёку кряхтели, пыхтели и надрывались, ворочая тяжёлые мешки, работники одной из артелей. А Кондрат смотрел сквозь листву в ласковое голубое небо, следил за полётом чаек, слушал их крики. И не торопясь думал о том, как ему быть дальше, что предпринять. И о том, зачем он здесь и кто он вообще на этом свете. Думал про тятю, вспоминал своё детство. Мечтал о будущем. Будущее было для него туманным, но мир вокруг казался светлым и радостным.

Вечером, не солоно хлебавши, он вернулся в ночлежку. Уже не раскидывался деньгами, устроился скромно, на общих нарах. Слушал разговоры, ухватывал нужное.

Так прошло несколько дней. Кондрат ходил в разные места, слонялся по ярмарке, по Нижнему Базару, смотрел, как торгуют. Весь день толкался среди других безработных, а вечером возвращался в ночлежку. Когда деньги закончились, нашёл Патлатого.

Старик, увидав Кондрата, замахал на него руками, начал деланно креститься и ругаться одновременно. Кричал: "Уйди, бесяка, от греха уйди!" Кондрат ушёл. Но в тот же день вечером дед сам нашёл его и сказал:

– Ну вот что, малой: завтра устроим тут небольшое побоище. Держись так, чтобы я тебя видел. Будет оказия, я тебя поставлю. Но если кого убьёшь, сам будешь за это отвечать. Упекут тебя в острог, и правильно сделают!

Вечером следующего дня народ высыпал на площадь перед ночлежкой. В центр круга вышли два молодца и под крики и подтрунивание публики начали лупить друг друга.

Удача улыбнулась Кондрату. Когда поединок был окончен, когда проигравшего увели в сторону, а в центре круга остался победитель – рыжий бородатый викинг – дед, отыскав его глазами, вызвал к себе.

Публика зашумела. Оказывается, Кондрата не забыли, всем снова хотелось увидеть, как он озвереет и расправится со своим противником.

Кондрату польстило отношение зрителей. По молодости он принимал всё за чистую монету и быстро начинал думать о себе так, как ему говорили. И он загордился собой,. Старался этого не показывать, но всё же в душе начал зазнаваться.

Однако бородатый крепыш с насмешкой смотрел на молодого Кондрата и сам предвкушал быструю победу. Зрители ожидали кровавого зрелища.

Дед отошёл в сторону и дал сигнал к началу поединка. И тут Кондрат разочаровал своих поклонников. Он решил, что в этот раз надо контролировать себя. Научиться не терять разум, вести бой рассудительно. Помнил увещевания о том, что вспышки его бешенства могут плохо для него закончится. И пытался себя сдерживать. И стал проигрывать. Трудным делом оказалось держать себя в руках, иметь трезвую голову и одновременно противостоять противнику, который себя не сдерживает. Кондрат был в меньшинстве: боролся и против себя, и против него.

Зрители стали улюлюкать. Бородач, решив, что победа у него в кармане, начал издеваться над Кондратом, принялся обзывать его и делать всякие непристойные жесты. Кондрат смотрел на довольную бородатую рожу, и волна бешенства накатила на него. И он перестал сопротивляться, позволил этой волне нести его и с упоением выпустил наружу зверя, который давно уже рвался на свободу. Руки и ноги его задвигались сами собой, он смотрел на себя как во сне – со стороны. Ни страха, ни сомнений не осталось, и он делал со своим неприятелем всё, что хотел, словно тот был безвольным, набитым соломой тюфяком.

Потом как сквозь сон до него донеслось: "Стой! Хватит! Остановись!" И на этот раз сумел остановиться. Обнаружил, что в этот самый момент откручивет от своего противника голову, а тот, ухватившись руками за собственную бороду, с лицом, залитым кровью и глазами, полными ужаса, пытается удержать её на месте.

Кондрат выпустил его, он упал на землю и захрипел, приходя в себя. Публика была в восторге.

Так Кондрат начал участвовал в уличных поединках. Дед, хоть и называл его Бесякой, больше не боялся ставить в драку. Бывало, даже звал его в другие места, где устраивались поединки, выставлял его, как своего бойца, ставил на него и, кажется, неплохо зарабатывал на этом. Зарабатывал и Кондрат, а днями продолжал ходить по городу в поисках работы. Всё больше присматривался к торговым людям. Смотрел, как совершаются сделки. Стоял неподалёку, был готов подсобить. И работы у них, вроде, хватало. Но работали у них свои, чужаков не брали. Кондрата отгоняли подальше, "чтобы не мешал".

Так продолжалось, пока не появился Рябой.

Сидя на лавке под высоким крыльцом ночлежки, Кондрат как раз раздумывал, как ему быть дальше. Работу найти не удавалось. Как он заметил, устраивались, в основном, те, за кого могли замолвить слово. У Кондрата в Нижнем никого не было. И терпения подолгу насиживать какое-то одно место ему по молодости не хватало. Зато, участвуя в драках, он получал столько, сколько никогда не смог бы заработать, ворочая тяжёлые мешки. И он уже прикидывал: а нужна ли ему вообще работа?

Рябой подсел к Кондрату, узнал, как дела. Внимательно выслушал его рассуждения о том, не сделаться ли ему профессиональным уличным бойцом. С сомнением поцокал языком и высказал свои соображения:

– Это всё до поры, пока не налетишь на какого-нибудь… Покалечат тебя, тем дело и кончится. Ты, конечно, бешеный, но найдётся и на тебя управа рано или поздно. Или кто-нибудь из тех, кого ты здесь обидел, ножом пырнёт. Всяко бывает.

Кондрат задумался. Рябой, по всему видно, был человек с опытом, к его словам стоило прислушаться.

– Знаешь-ка что, – продолжал тот. – Есть у меня одно дело, полегче будет, чем здесь шишки набивать. Но такого же толка. А денег получишь куда больше.

– Что за дело? – заинтересовался Кондрат.

Рябой, глядя перед собой, задумчиво прищурился, пожевал губами, прицокнул языком.

– Да задолжал мне тут один… Я, вишь, торгую помаленьку. Не Бог весть что, но на жизнь хватает.

Кондрат с пониманием закивал головой. Он уже заметил, что Рябой был не из мужицкого сословия. Стало понятно: значит, из торговых людей.

– И вот один тут со мной не расплатился. Деньги забрал – и в бега. Надо его сегодня ночью перехватить и проучить как следует. Убежит – не сыскать его потом будет. А прощать такое нельзя, не в моих это правилах. Кто такие дела прощает, не торговать должен, а на паперти сидеть.

С этим Кондрат был согласен. К тому же он чувствовал себя обязанным Рябому. И надеялся, что тот не обманет с деньгами, как не обманул в первый раз.

Рябой, глянув на своего собеседника, тут же перешёл к сути дела:

– Сегодня вечером выйдем за заставу. Ты эту дорогу знаешь, на Ветлугу. Там же где-то и Урень твой. Он в ту сторону поедет, скорее всего ночью. Придётся подождать маленько. Я, как его увижу, сигнал дам. Подойдёшь, поможешь, если что. А может, он артачиться и не станет, сам всё отдаст. Посмотрим, как дело пойдёт. Если что, считай, что у тебя сегодня будет ещё одна драка. Только зрителей меньше, а денег больше.

– А денег сколько? – спросил Кондрат.

Рябой усмехнулся.

– Да уж побольше, чем здесь!

– А если сам всё отдаст?

– Тогда, считай, тебе повезло. Получишь свои деньги затак.

Кондрата это устраивало, и он согласно кивнул головой.

На закате задами, дворами да огородами, минуя заставу, выбрались из города. "Почему не по дороге было пойти?" – думал Кондрат. Его удивило то, насколько Рябой хорошо знал все проходы и пролазы, будто пробирался по ним каждый день.

Далеко за заставой выбрались на семёновскую дорогу. Прошли через пригород, через поля и, наконец, остановились на опушке соснового леса. Схоронились в кустах, стали ждать. Стемнело, движение на дороге почти прекратилось. Прогремел в сторону Нижнего поздний обоз. Потом следом за ним кто-то проскакал на бричке, и установилась жужжаще-стрекочущая тишина.

Кондрат отмахивался от комаров и, несмотря на волнение, клевал носом. Вдруг Рябой поднялся и сказал:

– Пойдём, поздороваемся.

Кондрат вскочил на ноги, дрёму его как рукой сняло. Выбрались из своего укрытия и Кондрат увидел, что по дороге пешим ходом движется человек. Что за человек, в темноте было не разобрать. Сердце у Кондрата заколотилось, кулаки сжались сами собой. Рябой, словно почувствовав его настроение, сказал:

– Этого бить не надо, это наш.

И, подойдя ближе, окликнул:

– Эй, здорово, Хвост!

Человек на дороге остановился, подождал, когда они подойдут. Был он тщедушным и каким-то зыбким. Всё время переминался с ноги на ногу, всё время покачивался, двигал то плечами, то ногами. Когда подошли, поручкался с Рябым и покосился на Кондрата.

– Вместо Мишки, – сказал ему Рябой. – Кондратом зовут.

Хвост протянул Кондрату руку. Кондрат пожал вялую ладонь, попытался взглянуть в бегающие глаза, но не смог поймать взгляд.

– Ну что, ты давай на ту сторону, а мы здесь подождём. Свистну, все бегом ко мне, не зевать!

Хвост согласно кивнул, сошёл с дороги и растворился в подлеске. Кондрат и Рябой ушли на свою сторону и опять устроились ждать.

– Ну вот, все в сборе, – сказал Рябой.– В этом деле лишних людей не бывает.

Кондрат молча сунул в рот травинку и подумал: "Вот значит как? Дело-то, кажись, серьёзное намечается!"

Ждали долго. Кондрат не заметил, как снова задремал. Рябой его пихнул в бок. Кондрат поднял голову и услышал стук копыт и поскрипывание воза на дороге.

– Когда свистну, мухой лети ко мне! – напомнил Рябой.

Он поднялся и вышел на дорогу. Вдалеке показалась одинокая подвода, запряжённая парой лошадей.

В темноте Кондрат с трудом угадывал происходящее. Рябой встал посреди дороги, раскинул руки в сторону, остановил лошадей. Что-то переговорил с сидящими на подводе. Потом раздались крики и ругань. Рябой засвистел, и Кондрат выскочил из своего укрытия. С другой стороны к подводе бежал Хвост.

Один из мужиков на подводе достал бич и хотел, видно, хлестануть лошадей и проехать прямо по Рябому, но не стал этого делать. Кондрат, подбежав к подводе, понял, почему. У Рябого в руках был пистолет.

– Слазь! – скомандовал Рябой.

На возу было двое. Тот, что держал бич, швырнул его и молча слез на землю. Второй следом. Они стояли и угрюмо смотрели на Рябого, на его пистолет, озирались на стоявших с двух сторон Кондрата и Хвоста. Деться им было некуда.

– Деньги! – коротко сказал Рябой.

Один из мужиков достал кошель с монетами. Рябой взял его, подбросил в руке и сказал:

– Я ведь могу и не спрашивать, сам возьму!

Мужики затравленно переглянулись.

– Отдай! – сказал первый.

Второй полез куда-то под одежду, достал свёрток, передал Рябому. Тот взял, развернул. Кондрат разглядел пачку кредиток. Рябой убрал деньги, спрятал пистолет и скомандовал:

– Ребята, залезай!

Сам влез на воз, сел на передок, взял вожжи. Хвост устроился рядом с ним. Кондрат уселся сзади.

– Подводу-то оставь, – крикнул ему один из мужиков. – И лошадей. Что же ты нас совсем раздеваешь?

Но Рябой молча шевельнул вожжами, и лошади пошли. Кондрат видел, как мужики стояли на дороге и исподлобья смотрели им вслед, пока не растворились в темноте. Лошади, понукаемые возницей, перешли на рысь.

– Чтоб вас черти забрали, ворьё бессовестное! – раздалось сзади напутствие.

Некоторое время тряслись молча. Потом напряжение стало спадать, стало ясно, что дело удалось. Хвост нервно засмеялся. Рябой вздохнул с облегчением и сказал:

– А ну-ко, Кондрат, посмотри, есть ли что на телеге.

Тот повернулся, переворошил щедро накиданное сено. Вернулся на своё место, сказал:

– Ничего.

– Ну и слава Богу, – подытожил Рябой. – Ну вот, парень, тебе сегодня повезло. Обошлось без крови.

Он посмотрел через плечо на Кондрата.

– А чего мы воз с лошадьми взяли? – спросил Кондрат.

Рябой помолчал, потом ответил:

– Пока они пешком обратно в Нижний вернутся, мы уже далеко будем.

Кондрат задумался и спросил:

– Так мы же, вроде, своё вернули, чего нам бояться?

И не увидел, а, скорее, почувствовал, как Рябой и Хвост с усмешкой переглянулись.

– Так-то оно так, – ответил Рябой. – Только кому это докажешь? Если в участке окажемся, там никто разбираться не будет. Отправят в Сибирь, и дело с концом! Усёк? Имей это в виду, держи язык за зубами.

Кондрат согласно кивнул. И всё же не избавился от сомнений.

6

А потом где-то в Семёнове, на отшибе, в богом забытом трактире сидели и выпивали за успех. Рябой всех угощал. И снова Кондрата одолели сомнения. А своё ли взял Рябой? Если задолжали ему определённую сумму, почему взял все деньги, не пересчитывая? Зачем забрал лошадей? Лошадей с подводой, кстати, куда-то потом ловко пристроил Хвост. Сделал это так, будто ему каждый день приходилось сбывать с рук краденных лошадей…

От беспокойных мыслей Кондрата отвлекала хозяйская дочь. Совсем молоденькая, почти ещё девочка. Приносила им еду и питьё, и он невольно забывал свои сомнения и провожал её маленькую стройную фигуру глазами. Казалось, она чувствовала его внимание и даже иногда с интересом поглядывала на него. Заметив эту игру в гляделки, Рябой хитро подмигнул Кондрату и сказал:

– Что, понравилась? Хочешь, сосватаю?

Кондрат смутился, нахмурился и ничего не ответил.

Когда девушка появилась в другой раз, Рябой спросил у неё:

– Тебя как звать-то, красавица?

– Катя, – ответила она.

– И чья же ты, Катя?

Она усмехнулась, бросила быстрый взгляд на Кондрата, и ответила:

– Пока ничья.

И ушла.

Хвост развеселился. Щедро наливая себе вина, сказал:

– Ну, раз пока ничья, заходи ночью в гости!

Кондрат вспыхнул. От приметливого глаза Рябого ничего не ускользнуло.

– Нет, обойдёмся без гостей, – сказал он. – Мы тут тихо посидим пару дней, и так же тихо вернёмся в Нижний. А уж там ты, Хвост, сам будешь себе хозяин. И зови к себе в гости кого захочешь.

Сомнения с новой силой стали одолевать Кондрата. И тогда он напрямую спросил у Рябого:

– Так мы что же, ограбили этих мужиков?

Рябой повернулся к нему, посмотрел пристально и ответил:

– Ты, Кондрат, умный парень. Сам, я думаю, во всём разберёшься.

И больше ничего не стал объяснять. И потом, когда расставались, заплатил Кондрату столько денег, сколько тот в жизни своей не видал.

Вернулись в Нижний. Прошла неделя, и Рябой опять разыскал Кондрата. Попросил его опять "помочь". Кондрат уже ощутил вкус денег и, несмотря на душевные сомнения, согласился.

В этот раз выбрали дорогу на Балахну. Рябой, как и в первый раз, отследил одинокую подводу, возвращавшуюся с ярмарки. Но прошло всё не так гладко. Мужики на телеге, а их было трое, не сробели, и Рябому пришлось стрелять. У Хвоста оказался нож, и он пустил его в ход. Кондрат просто махал своими ручищами и был убедительнее пистолета.

Подводу отбили и опять уехали на ней, оставив израненных хозяев на дороге. На этот раз подвода была гружёная, но Рябой товар брать не стал, взял только деньги. Хвост с сожалением смотрел на товары на телеге, но Рябой велел их выкинуть. Объяснил, что, если они возьмутся сбывать краденный товар, их очень скоро найдут.

Потом опять откочевали подальше от Нижнего и в каком-то неприметном трактире отметили свой успех. Через пару дней кружным путём вернулись в город.

Так и повелось. Рябой отслеживал торговцев, возвращавшихся с Нижегородской ярмарки с барышом, их подкарауливали в укромном месте за городом и грабили. Потом пережидали, пока шум уляжется, на небольших постоялых дворах. Частенько для этого уезжали в Семёнов, в знакомый уже трактир. Неизменно им прислуживала Катя, и Кондрат продолжал засматриваться на неё, но дальше этого у него не шло, робел.

Со временем он перестал испытывать угрызения совести. Перестал жалеть тех, кого грабил. Уже соглашался с Рябым, который убеждал его:

– Так и у них деньги, считай, награбленные! Подумай, сколько народу надо обмануть, чтобы товар этот с выгодой для себя продать! Сколько взяток всяким начальникам дать! А выгоду-то эту и другие для себя хотели бы оставить. Почему ж не оставили? Думаешь, сами отказались? Нет, брат! В этом деле так: кто кого шибче обманет, тот себе больше барыша и оставит. Так что мы-то честнее против них. Мы прямо действуем, без обмана. Мы перед Богом чисты!

Как-то на возу, который они остановили, вместе с мужиками оказалась баба с маленьким ребёнком. Какой крик она подняла!

– Что вы, окаянные, делаете?! Побойтесь Бога! Али совести у вас совсем нет? Чем я детей кормить буду?..

А потом неожиданно обратилась прямо к Кондрату:

– Что же ты душу свою губишь, парень? Ты же молодой ещё, тебе бы жить да жить. Жениться, детишек своих завести! Зачем ты с этими связался? Поймают тебя и на каторгу отправят. И сгниёшь ты там, пожить не успеешь. Опомнись!

Но к этому времени душа Кондрата уже покрылась коркой, и он только усмехался, слушая её. Потом сказал:

– Что ты орёшь, дура? Без тебя разберусь, как мне жить. Не тебе одной детей кормить надо. И что мне за дело до твоих детей? Сама об них думай. А пока доставай кошель без крика. Бог велел делиться!

После того, как однажды нарвались на вооружённую охрану и еле унесли ноги, Рябой всерьёз задумался о расширении своего предприятия, о том, что людей надобно больше.

Тогда-то и появился Васька. Он был ещё младше Кондрата, но шустрый, сообразительный и без каких-либо душевных сомнений, что было особенно ценно.

Вели себя осторожно и осмотрительно. Всё время меняли места, на рожон не лезли, предпочитали одиноких торговцев без охраны. Раз им удалось ограбить целый обоз, и барыш был тогда огромный. Но и риск был велик: уж больно малочисленной была шайка.

Кондрат не знал, куда девать деньги. Он приоделся, ходил теперь в сапогах. Думал: вот ещё немного, и съезжу к тяте, удивлю его. А потом опять погружался в сомнения. Что он скажет, что расскажет отцу? Как объяснит ему источник своего богатства? Таких денег, которые у него теперь были, в их Скитах отродясь не видали. Даже если бы всей деревней скинулись и достали все свои сбережения. И Кондрат не спешил, откладывал поездку.

Хвост и Васька, сколь ни увещевал Рябой, постепенно теряли осторожность. Ходили по кабакам, сорили там деньгами. Ходили к девкам и трещали языками, хвалились.

Хвост частенько устраивал грызню, выгадывая себе получше да побольше. Сначала с Кондратом. Потом с Васькой. А Васька быстро перенял у него эту манеру, тоже всегда пытался оторвать себе лишний кусок. Только авторитет Рябого удерживал Ваську и Хвоста от поножовщины.

Рябой запрещал отбирать личные вещи. Но Хвост втайне от него снял с какого-то купца серебряные часы с цепочкой. Потом обзавёлся жилеткой и щеголял этими часами, когда Рябого не было рядом. Считал, что так выглядит солиднее, что становится неотразимым для дам. Перед барышнями старался выпятить живот, которого у него не было, чтобы цепочку было лучше видно.

Тащили с собой к девкам и Кондрата, и однажды тот сдался на уговоры и пошёл. А через минуту, как увидел всю эту срамотень, уже бежал прочь очертя голову. Забился в свою, ставшую родной, ночлежку и там переживал увиденное. Девок иначе, как бесовским отродьем, про себя не называл.

В ночлежке-то и бабы тоже жили, и там дела всякие делались. Но не так открыто. Бабы и мужики жили порознь, за порядком как-никак следили.

Рябой существовал отдельно от остальной компании. Где он жил и что делал – никто не знал. Вдруг появлялся и сообщал, что предстоит дело. А когда дело было сделано и барыши поделены, снова куда-то исчезал. Кондрат даже не знал его настоящего имени. Но доверял ему, поскольку с деньгами он никогда не обманывал.

Однажды Рябой нашёл Кондрата, и тот решил, что предстоит очередное дело. Настроение, правда, было такое, что никакого дела не хотелось. Муторно как-то было на душе.

Кондрат хмуро смотрел мимо Рябого.

– Уходить надо, – сказал ему Рябой.

– Куда уходить? – не понял Кондрат.

Он уже свыкся с тем, что он делает, со своим образом жизни, и не думал о том, что всё очень быстро может закончится.

– Хвост попался, – сказал Рябой. – Уходи из города как можно быстрее. И неприметно. Затаись где-нибудь и сиди. Да бороду сбрей!

Рябой встал, вздохнул и добавил:

– Как знать, может и не увидимся уже.

И ушёл, оставив Кондрата в замешательстве.

День клонился к вечеру. Никакого желания проводить ночь под открытым небом не было. Кондрат решил переночевать и с утра пораньше оставить насиженное место. Раз выдалась такая оказия, можно было отбросить все сомнения и навестить отца.

Он собрал пожитки и в полной готовности лёг спать. А ночью полиция устроила облаву на ночлежку.

Кондрат вскочил, спросонья не понимая, что происходит. Все вокруг повскакали, одевались, доставали документы, у кого они были. У Кондрата документы были, но встречаться с полицией он совсем не хотел. Может быть и облава-то была устроена специально ради него. Крови они много попортили всякому торговому люду. И голова у полицейского начальства из-за них наверняка сильно болела.

На счастье, полиция орудовала вовсю этажом ниже, до третьего, где ночевал Кондрат, не успели добраться. И, понимая, что, может быть, идут последние минуты его свободной жизни, он открыл окно, схватил собранный с вечера мешок и выпрыгнул на крышу дровяного сарая на заднем дворе. С крыши сарая, чуть не переломав себе ноги, спрыгнул на землю. И дал дёру. Слышал за спиной крики и свистки, и бежал ещё быстрее. Сигал через заборы, пробирался дворами и узкими проходами. Сам не понимая как это получилось, выбрался на Семёновскую дорогу. И заспешил по ней подальше от города.

Светало. На дороге было пусто, и Кондрата теперь со всех сторон было хорошо видно. Надо было торопиться. Но Кондрат бежать больше не мог. От пережитого, а, может, от неловкого прыжка, его мутило. Подгоняя себя, но на деле двигаясь всё медленнее, он добрался до того места, где впервые сидели с Рябым в засаде. Оглянулся и увидел вдали конный разъезд. Бросился с дороги, заполз в кусты, обросшие крапивой, и там затаился. Слышал, как проскакали мимо. Лежал и тяжело дышал. От погони Кондрата бросило в жар, его трясло и он удивлялся сам себе: никогда бы не подумал, что опасность может его настолько лишить сил, и что он может вот так трястись от страха.

Пока ждал, чтобы разъезд скрылся из вида, думал о том, как хорошо было в старину: народу было мало, надзора – никакого. Вышел за город, и вот она, свобода. А теперь что? На каждой версте кто-нибудь болтается. По дороге каждый час ездят. В любом мало-мальском городке есть полиция, по деревням – сотские…

Когда стук копыт стих, он осторожно выбрался из своего укрытия, озираясь, вышел на дорогу и пошёл по ней, всё время поглядывая назад. Ближайшее село на пути обошёл по полям. Местные, при случае, рады будут услужить и охотно расскажут, когда и куда он проходил. А то и сами задержать могут.

Потом он опять вышел на дорогу, на которой уже началось движение. От всех встречных и попутных старался держаться подальше.

Видно, пережитое отняло у него много сил. И хотя день был в разгаре, Кондрат еле волочил ноги. Его продолжало трясти, окружающее потеряло отчётливость. В довершение к этому у него стало крутить живот.

Он всё дальше уходил он от Нижнего, народу на дороге становилось меньше. Завидев кого-нибудь, Кондрат сворачивал в придорожные кусты, там отдыхал и пережидал, когда проедут.

Так тащился он до вечера. А на закате почувствовал, что идти больше не может. Он сошёл с дороги и как зверь забился в укромное место под густыми еловыми ветвями. В бреду и лихорадке он провёл всю ночь, а наутро кое-как поднялся и опять вышел на дорогу.

От встречных и попутных он уже не уклонялся, не было сил. Вяло оглядывался в поисках погони. Ближе к вечеру, обернувшись, недалеко от себя увидел группу верховых. Страх придал ему сил и он бегом бросился в сторону. Его заметили, закричали и поскакали следом. Кондрат продирался через заросли и слышал всё ближе за спиной топот и перекличку. И думал: "Всё, пропал! Сейчас схватят!" Сердце его бешено билось. Он из последних сил рванулся через кусты и вдруг потерял опору и провалился вниз. Грохнулся в заросший ивняком и кустами бузины овраг, да так и остался лежать, не в состоянии подняться.

Сверху раздался хруст веток и храп лошади. Всадник замер на краю оврага, прислушиваясь и приглядываясь. Ничего не сумев разглядеть и ничего больше не слыша, повернул обратно. Крикнул кому-то:

– Не видать.

Ему ответили:

– Нехай, никуда не денется, рано или поздно на дорогу выйдет!

Кондрат слышал затихающее движение в лесу, потом провалился в темноту.

Ночь была для него мучительна. Он бредил, временами впадал в забытьё. Ему казалось, что кто-то ужасный склоняется над ним и шепчет ему в самое ухо. Он пытался отмахнуться, но рука у него не подымалась. Его трясло, но он не мог пошевелиться.

На рассвете, собрав последние силы, он выполз из своего оврага и снова выбрался на дорогу. Плохо понимал, куда и зачем он идёт.

Встречные теперь сами сторонились его. Бабы на площади прервали разговор, переглянулись:

– Пьяный, что ли?

Потом он чуть не попал под телегу. Мужик на телеге выругался, а потом, глянув на Кондрата, перекрестился.

Кустов не было, и Кондрат забился между заборами и там снял портки. Стыдобища какая! Его утроба исторгла из себя зловонную жижу. Кондрат с трудом натянул портки обратно. Казалось, это вымотало его окончательно.

Он плутал по грязным улицам, пока не повис без сил на перилах крыльца. Идти больше было некуда, и Кондрат снова впал в забытьё. Слышал, как со смехом закричали:

– Катерина, у тебя постоялец!

Потом его втащили в дом.

Днём пришёл доктор, посмотрел Кондрата и ушёл. Ближе к вечеру к постоялому двору подскакала целая делегация. Приставы и местный урядник во главе с офицером из Нижнего. Вошли в трактир, осмотрели пустующий зал. Катя вышла встречать неожиданных гостей. Спросила:

– Чего изволите?

– Постояльцы есть? – спросил её лощёный офицер. – Вчера никто не останавливался?

– Нету постояльцев, и вчера не было, – Катя разочарованно обвела пустой зал рукой. – А вы присаживайтесь. Чего вам принести?

Офицер поморщился, молча обошёл зал. Спросил:

– А там у вас что?

– Комната для постояльцев, – ответила маленькая хозяйка. – Она пустая.

Катя любезно приоткрыла дверь комнаты.

– А здесь что?

Офицер подошёл к другой двери и хотел сам её открыть.

– А здесь у нас тифозный лежит, – поспешила сказать Катя.

И любезно предложила:

– Зайдите, посмотрите.

Офицер отдёрнул от двери руку и натянул на неё белую перчатку. Недобро обернулся к хозяйке:

– Дура, чего сразу не сказала? Сама за ним смотри!

Урядник за его спиной усмехнулся:

– Ну, тифозный – это не про нас!

Офицер отошёл от двери, ещё раз окинул взглядом пустой трактир и вышел на улицу. Свита потянулась за ним.

Тяжело Кондрат болел, долго. Несколько раз приходил к нему доктор. Осматривал, качал головой, выходил за дверь. За дверью тихонько о чём-то говорил с Катей, уходил.

Иногда за дверью раздавались крики и ругань. Это Катя ругалась со своим отцом.

– Вышвырнуть его отсюда! Ты нас всех погубишь! – кричал отец.

– Не пущу! – отвечала Катя, прикрывая собою дверь.

Её отец ругался, плевался, обычно чем-то тяжёлым бросал об пол и уходил. Катю никогда не трогал.

Почти месяц болел Кондрат. Наконец, стал поправляться. Как только почувствовал в себе силы, собрался уходить. Катя ничего не спросила, а он ничего не сказал. Только денег оставил столько, что она удивлённо подняла крутую бровь. И ушёл.

Ещё два дня добирался до своих Скитов. Там узнал, что отец умер. Не дождался!

Кондрат сходил на могилу. Смотрел на земляной холмик, вспоминал тятю. Думал, как жить дальше. Может, взяться за соху, поднять хозяйство? Пахать, сеять, жить простой жизнью, как завещали предки?

Вернулся в родную избу. Смотрел на заброшенный дом, на покосившиеся стены. И снова, как в детстве, стала наполнять его тоска и безысходность. И вспомнил: тятя ведь хотел, чтобы он нашёл другую, лучшую жизнь.

Соседи с осуждением глядели на Кондрата. Его сверстники, с которыми играл в детстве, все переженились, обзавелись собственными детьми. Родители их превратились в стариков. И жизнь текла так же, как прежде, как и сто, и двести лет назад. Кондрата сторонились, смотрели на него косо. И из-за внезапного его богатства и из-за отца, надо думать. А может и слухи какие дошли. Земля-то ведь слухами полнится.

Недели две просидел Кондрат в Скитах. Ничего не делал. После городской суеты погрузился в деревенский покой. Была бы скотина, были бы дети – так бы не получилось. До зари надо было бы вставать, и до ночи работать. А он был один. Не было у него забот, не было хлопот. Вставал поздно, ходил по округе, по знакомым лесам, вспоминал детство, тятю, вдыхал полной грудью влажный запах пожелтевших листьев. За это время оправился и окреп. И до краёв, до изнеможения наполнился тоской. Нет, эта жизнь была не для него! Но не разбоем же заниматься после всего?!

И Кондрат уехал в Нижний и начал торговать.

Лошадь понуро стояла на просёлке перед большой дорогой и не знала, куда идти. Небо на востоке посветлело. Стало зябко. Ветер стих, только иногда легонько шелестел в берёзах. Кондрат отвлёкся от своих воспоминаний. Надо же, всю жизнь свою вспомнил!.. Поёжился от холода, подгрёб под себя побольше сена. Наткнулся рукой на лопату, вспомнил про Васька и про то, чем только что занимался. Перекрестился, огляделся. Перед ним проходил тракт. Направо – Урень и Ветлуга, налево – Семёнов, Нижний.

Кондрат словно очнулся ото сна. Катя! Он теперь знал, что должен делать. Он посмотрел на звёзды, на верхушки старых берёз, на светлеющее на востоке небо. Правильно он понял? И берёзы ему прошелестели: "Да!"

Он выехал на тракт, повернул налево и погнал в Семёнов.

Глава 3.

Вовка передёрнул плечами. Вспомнил, как он пришёл в себя и долго не мог понять, что с ним. Голова раскалывалась. Он попробовал прикоснуться к ней руками, но узкое, тесное пространство вокруг не позволило ему этого сделать. И до него, наконец, дошло, где именно он находится. В одну секунду он забыл про голову, его прошиб холодный пот, сердце бешено заколотилось. Вовка пытался успокоиться, пытался думать, но не мог с собой справиться. Мысли его в панике метались по узкому пространству, бились в деревянные стенки и не находили выхода. Он таращил глаза, пытаясь увидеть хоть что-нибудь, но чернота была абсолютная, он не видел и того, во что упирался носом. Становилось душно, и он скулил, как собака, и скрёбся руками о дерево перед собой, пробовал поднять крышку. Чувствовал огромную тяжесть земли сверху, от которой его спасал только ненадёжный ящик. И тем не менее колотил коленками в эту преграду, пытался бить кулаками, и никак не мог остановиться. Рыдал, как ребёнок. Канючил, размазывая сопли: "Не-ет!" – и судорожно уничтожал последние глотки воздуха. Выхода не было. Дышать было нечем. Чёрный ужас, тень которого являлась ему лишь когда-то в детских кошмарах, заполнил всё пространство вокруг, заполнил лёгкие, проник в сердце и голову. Имя ему было – смерть. С нею он остался один на один. И тогда он вспомнил о том единственном, у кого он мог бы попросить теперь помощи, кто мог бы его спасти. И, теряя силы, стал истово повторять: "Господи! Господи! Господи!.." Тот, видно, услышал, сжалился, и Вовка потерял сознание.

Нет, из могилы было не убежать. Никакие силы не могли поднять землю, придавившую его сверху. Но раньше? Мог ли он предположить, что всё этим закончится?

Даже там, на кладбище, он не думал об этом. Оставалась надежда, что его просто попугают и отпустят. Проведут нравоучительную беседу, расскажут, как надо жить и как не надо… Почему-то человек всегда верит в лучшее. Глупо! Если бы не эта надежда, Вовка мог бы там, на кладбище, дать дёру. Хотя два бугая, которые сидели с ним ещё в машине, всё время придерживали его. Но он мог хотя бы попытаться! Хотя бы продать свою жизнь подороже! Он упустил этот шанс. Страх сделать себе ещё хуже и глупая надежда, вот что всё портит!

В одно мгновение Тептяткин представил себе сцену безнадёжной борьбы. Эти амбалы, водитель, сам заказчик мероприятия… И он, выжатый уже многомесячным сидением в СИЗО. Шансов не было. Так или иначе, его всё равно бы закопали, раз уж они решили это сделать. Самое большее, что он мог бы тогда сделать – это вывернуться и дать кому-нибудь по морде… И тем самым разозлить своих конвоиров, тем самым спровоцировать их причинить ему лишний вред, боль и страдания.

Тептяткин поймал себя на мысли, что и теперь, как тогда, он слишком много рассуждает и сдерживает себя, вместо того, чтобы что-то совершить. Пусть неправильное, спонтанное. Но лучше сделать что-то, чем ничего! Он досадовал на себя за эту сдержанность, которая сливалась со страхом так, что даже он сам не мог отличить одно от другого.

Нет, на кладбище шансов у него уже не было. А до этого, в СИЗО? Или ещё немного раньше, ведь до СИЗО он был совершенно свободен. А потом в одночасье свою свободу потерял.

Да даже если бы он ждал, что за ним приедут, какие у него были ещё варианты? Бросить всё и податься в бега? Смешно! Он ведь уже был невыездным. И точно так же все его дела, все его связи, все планы – всё рухнуло бы. Никогда бы он этого не сделал, даже под страхом потерять свободу!..

Поначалу, попав в СИЗО, Вовка возмущался и качал права. Знал, откуда ноги растут, но всё же надеялся: а может, это недоразумение? Представлял, как язвительно отчитает тех, кто совершил ошибку, как напишет на них куда надо, когда его выпустят, и они пожалеют, что связались с ним. А что он мог делать ещё, кроме как писать жалобы? Сломать стены? Выломать дверь, убить всех на своём пути и убежать? Какие-то такие идеи детсадовских времён иногда приходили в его голову.

Здорово бывает помечтать, представив себя героем американского боевика. Но реальность есть реальность. Тептяткин писал, время шло, ничего не происходило. Ничего, кроме фарса. Его собственные жалобы, отправленные им в прокуратуру, со скучающим видом ему зачитывали те же сотрудники, на которых он жаловался. И объясняли, что всё происходит строго в соответствии с законом.

Наконец, после огромного количества жалоб, обращений, требований, ему ответили: на него заведено дело о неуплате налогов.

Первое возмущение прошло. Не осталось энергии на всю эту писанину. И Вовка притих и стал думать, откуда бы могло взяться это дело. Почему эти люди в форме шьют против него какие-то дела, было более-менее понятно. Но с налогами-то у него всё было в порядке! Может, бухгалтерша накосячила? Все отчёты он проверял лично, хоть и страшно не любил копаться в её бумажках. Пытался понять, какие такие налоги он мог не доплатить. Не находил и думал: "Ну и хрен с вами! Разберётесь, выясните, что налоги я плачу исправно, поймёте, что привязаться не к чему и отпустите, никуда не денетесь!"

Однако, проходили дни, потом недели, и ничего не происходило. Тептяткин обнаружил, что в этой организации никто никуда не спешит. А он-то спешил! Дела ждали его участия. Семья, какая-никакая… Без него всё замерло, и все его планы рушились, потому что его вырвали из жизни.

А потом его жизнь в СИЗО круто изменилась. Каждый день его стали таскать на допросы и дознания. Вели какие-то мутные, бесцельные беседы, задавали одни и те же вопросы. Сотрудники всячески показывали своё неуважение и пренебрежение к нему и не теряли случая унизить. Причём, его могли вызвать как днём, так и ночью. Если он пропускал обед, никого не заботило, чтобы он его потом получил, и Вовка оставался голодным.

Проходил день, новый следователь или дознаватель вызывал его, и всё начиналось с начала. Они задавали те же вопросы, что и накануне, так же хамили и унижали его.

– Но вы же уже меня об этом спрашивали! – возмущался Тептяткин.

– Я?! – "удивлялся" собеседник. – Владимир Александрович, мы с вами беседуем первый раз в жизни, до этого знакомы не были и никогда раньше не встречались. Как же я мог вас об этом спрашивать?

Тептяткин чувствовал издёвку, но набирался терпения и объяснял:

– Ну не вы лично, а ваши коллеги, только вчера…

– А почему вы не хотите рассказать этого мне? Вы что-то скрываете?..

Беседы в таком ключе могли продолжаться по несколько часов, и Вовку дико изматывали. Потом его возвращали в камеру, и он там маялся голодный и невыспавшийся.

Так продолжалось несколько недель. А потом его вдруг оставили в покое.

"Ну слава Богу, – думал Тептяткин. – Вопросы у них, значит, закончились. Теперь помурыжат до суда, и всё! Примут какое-нибудь решение. Что они могут мне предъявить? Ничего! Что назначит суд, чтобы оправдать весь этот цирк? Штраф? Если бы что-то нашли, проговорились бы, спрашивали бы именно об этом. А так был только пустой трёп. Значит, ничего!"

Ему было уже всё равно, какое будет решение, лишь бы что-то сдвинулось с места, что-то произошло. Но день за днём ничего не происходило. Он был никому не нужен, и Вовка начал думать, что про него просто забыли. Его дело куда-нибудь завалилось, и его больше не вызывают. Вовка пытался узнавать, но на свои вопросы ответов не получал. Начал опять писать жалобы. Наконец, выяснил, что следователь, который ведёт его дело, ушёл в отпуск. Лишних сотрудников нет, все заняты, поэтому ему теперь придётся подождать. И Вовка сидел месяц, словно забытый всеми.

К этому времени все его собственные дела уже пошли прахом. Все планы, все проекты. Бизнес, который он столько лет строил, был уничтожен. Друзья разбежались. Семья… Дети на учёбе. Далеко, слава Богу!..

Говорят, что беда может сплотить. Но нет, она потому-то и беда, что прежде всего разрушает.

Тептяткин перестал возмущаться и удивляться чему-либо. Он понял, что всё, что с ним происходит – не случайно. Это Система. Всё делается целенаправленно. Физические пытки здесь применять не могут, но всё остальное – сколько угодно. Не хочешь выполнять наши требования? Что же, тогда мы разрушим всю твою жизнь! И они методично делали это.

Через месяц Тептяткина вызвали к следователю. В кабинете совсем незнакомый ему человек спросил:

– Ну что, Владимир Александрович, вы подумали? У вас, кажется, было время.

Да о чём только он не подумал за это время! И теперь гораздо лучше понимал Систему. И люто ненавидел её и всех тех, кто ей прислуживал.

Этими-то соображениями и поделился Вовка со своим собеседником. Тот выслушал все его доводы очень внимательно, а потом очень вежливо попрощался, и Тептяткина проводили обратно в камеру.

Однако, долго скучать ему не пришлось. В тот же день к нему подсадили двух типов, и те принялись над ним издеваться. Вовка возмущался, и его стали бить. Он пытался сопротивляться, и ему отбили внутренности. Вовка стучал в дверь, кричал, что ему нужен врач, но его словно не слышали. Было страшно. Вовка очень живо представлял, как его здесь убьют. Засунут в петлю, задушат и представят как самоубийство. И никто потом даже не будет разбираться, как всё было на самом деле.

Вовка уже понял, как работает Система. Это просто наступил следующий этап. И они могут сделать с ним всё, что угодно. Жаловаться и стучать в двери не имело смысла. Только непонятно было, чего же они от него теперь хотят? Всё, что имел, он уже потерял. Взять с него нечего. Чего они ещё добиваются? Хотят просто растоптать его человеческое достоинство? Мстят за то, что ничего не смогли получить и теперь уничтожают его физически?

Вовку избивали несколько раз. Лицо старались не трогать, но внутренности отбили конкретно. После одной экзекуции он потерял сознание, и в камеру всё-таки пришёл врач. Привёл Вовку в чувство, осмотрел, сказал, что всё в порядке и ушёл. Вовка понял, что живым его отсюда не выпустят.

Ему было страшно и хотелось жить. Просто жить! И когда-нибудь выйти на свободу. Вдохнуть свежий воздух, посмотреть на мир вокруг, увидеть небо…       Иногда в нём просыпался маленький ребёнок, которого незаслуженно обижают, он испытывал жгучую жалость к себе, начинал плакать и бормотал: "За что?!" Воля его была сломлена, человеческое достоинство растоптано. Вся прежняя жизнь разрушена. Получить с него было уже нечего. И он решил, что будет теперь соглашаться со всем, что ему говорят и что предлагают. Пусть заберут всё, пусть делают, что хотят, но пусть только выпустят его отсюда, пусть оставят ему жизнь!

Но ему больше ничего не предлагали. Целенаправленно издеваться прекратили. Перевели в общую камеру, где люди сидели почти на головах друг у друга. А он уже готов был умереть! Или отдать всё до последнего и целовать руки своих мучителей. Но даже этого ему не дали сделать.

В его глазах всё сильнее разгорались злобные огоньки. Он их прятал, но иногда они прорывались наружу, пугая окружающих. Нельзя! Вовка это знал твёрдо: никому нельзя показывать свои чувства. Надо действовать скрытно, тайно и внезапно. Исподтишка. Вести партизанскую войну. Устраивать диверсии, заниматься саботажем. Так, чтобы никто не узнал, что это сделал ты. Это единственный способ повлиять на Систему и сделать это безопасно для себя. Ни здесь, ни там, на свободе, других аргументов Система не понимает и не принимает. Она начинает уважать только тех, кто умеет мстить и вредить.

Тептяткин завалил прокуратуру своими заявлениями. И всё равно все они оказались на столе у тех же следователей, на которых он жаловался. И они с абсолютно серьёзным видом разбирали эти жалобы. А потом делали его жизнь здесь невыносимой.

На свободе та же ситуация. Можно всю жизнь ходить по инстанциям, и в ответ получать отписки, лишённые вообще какого-либо смысла. А происходить всё будет так же, как происходило, хоть лоб расшиби. Фарс и показуха!

Но если неизвестные отмутузят какого-либо чиновника или сожгут несколько дорогих машин, которые принадлежат безработным родственникам этого чиновника, Система сразу придёт в движение. По неофициальным каналам пойдут распоряжения, которые никогда не будут опубликованы, и для начала всеми силами Система попытается найти злодеев, чтобы защитить своих людей. И уж если виноватых найдут – пощады не жди!

А вот если не найдут, тогда начнут думать, что было причиной происшествия. Какой-нибудь вышестоящий небожитель спросит: "Что это у вас там, вашу мать, происходит? Вы что, охренели? Совсем там зажрались?! Чтоб больше такого не было!!" И тогда они повернутся лицом к людям и, брезгливо глядя на них сверху вниз, дадут им какую-нибудь поблажку, как дают собаке кость. Сделают маленький шажок навстречу. Настолько маленький, насколько это возможно. С мыслью о том, как бы вернуть всё обратно и получить сверх того, как бы использовать ситуацию в своих интересах.

Такой образ мира сложился в голове у Вовки. И в соответствии с этими представлениями он готов был действовать, покуда жив.

Каково же было его удивление, когда он узнал, что его выпускают. Был уже поздний вечер, ничего не предвещало изменений привычного режима. И вдруг дверь открылась, и его пригласили на выход с вещами. Неизвестно, чего Вовка испытывал больше: радости или страха. Следователь объяснил ему, что кто-то внёс за него залог. Вовка, не глядя подписывая документы, гадал: кто бы это мог быть и что это вообще значит?

Ему вернули по описи личные вещи, о существовании которых он уже забыл. А на выходе его встретил совершенно незнакомый человек.

– Здравствуйте, Владимир Александрович, – сказал он. – Меня просили вас встретить и помочь при необходимости. Прошу вас, вот машина.

И Тептяткин, опьянённый воздухом свободы, не способный ни о чём думать в этот момент, сел в машину. Спросил:

– А кто внёс залог?

– Сейчас мы за ним заедем, – ответил водитель. – Это рядом. С вами тоже очень хотят повидаться.

Через пару минут машина остановилась, двери открылись и к Вовке с двух сторон подсели два бритоголовых бугая, зажав его посередине. Вовка похолодел. Рядом с водителем устроился какой-то старик, закрыл дверь и обернулся. Обострившимся звериным чутьём Вовка понял, что знает его. Знает, но не может вспомнить. На улице было темно, в машине ещё темнее, и Вовка напрасно вглядывался в показавшиеся знакомыми черты. А старик по-отечески улыбнулся Тептяткину и сказал:

– Ну здравствуйте, Владимир Александрович! Не узнаёте меня? А я вас сразу узнал. Простите, что так долго вас искал. Но я не забыл того, что вы сделали для меня. А долг, как говорится, платежом красен. Так что, не стоит благодарности, я просто возвращаю его! К тому же, мы с вами друзья, если помните.

Старик широко улыбнулся одним ртом, обрамлённым седой растительностью. Блеснул белоснежной керамикой зубов и недоброй искоркой глаз.

Машина поехала дальше, а Вовка всё пытался вспомнить, кому же это он сделал столько хорошего в жизни. Вообще ничего подобного вспомнить не мог. Потом, спохватившись, спросил:

– А куда мы едем?

– Да тут недалеко, – ответил ему старик. – Почти уже приехали.

Вовка пытался узнать места, по которым они едут. Машина остановилась перед массивными воротами. Когда они открылись, медленно двинулась дальше. За окнами поплыли кресты и могильные плиты. Вовка оцепенел.

– Ну вот и приехали, – сказал старик и вышел из машины.

Тептяткина тоже вытащили из машины. Он болтался как глиста в руках своих конвоиров. Его протащили по узкой дорожке между могильных оградок и остановились около свежевырытой могилы. Старик встал перед ним и уже без улыбки спросил:

– Ну что, вспомнили меня, Владимир Александрович?

Тептяткин вспомнить не мог. Как будто какая-то преграда появилась на пути его воспоминаний. Как будто кто-то запретил ему это вспоминать. Его мысли беспорядочно метались, он искал выхода из своего положения и тоже не мог найти. Он вспомнил только, что не далее, как утром, в СИЗО, он размышлял о том, что его положение хуже быть уже не может. А теперь оказалось, что может.

– Я человек обязательный, – сказал старик. – Долги привык отдавать. Да ещё проценты набежали за столько времени! Вспомните всё хорошенько, как это было, а?! Не помните?

Старик пристально вглядывался в лицо Тептяткина, следил за непроизвольной его мимикой. Усмехнулся и сказал:

– Мои спутники позаботятся о том, чтобы у вас было ещё некоторое время повспоминать. А я встречей с вами удовлетворён, я с вами рассчитался. Прощайте, Владимир Александрович!

Старик развернулся и, не оглядываясь, пошёл обратно к машине. И в ту же минуту страшный удар обрушился на голову Тептяткина, и мир вокруг него погас.

Глава 4.

1

Кондрат бросил телегу, сел верхом и, чуть не загнав кобылу, прискакал в Семёнов. Спрыгнул на землю у знакомого, теперь покосившегося крыльца. Взбежал на крыльцо, но сразу открыть дверь не решился. Что увидит он, что скажет? А может, там уже семеро по лавкам? Чего же он, дурак, столько времени ждал?!

Он огляделся, и сердце его сжалось. Печать запустения была на доме. Неужели опоздал?! Кондрат вздохнул и, склонив голову, толкнул дверь и вошёл внутрь.

 В трактире было сумрачно и пусто. Ни одного посетителя. Тишина. И постояльцев, видно, нет. Столов и лавок тоже стало меньше. Кондрат прошёл и сел за один из столов. Подождал, потом окликнул:

– Эй, хозяева, есть кто?

В доме послышалось движение и через минуту в комнату вошла Катя. Она стала выше, подросла. Казалось, и постройнела. Когда подошла ближе, он разглядел измождённое, осунувшееся лицо. Хотел встать навстречу, но Катя словно не узнала его. Остановилась поодаль, спросила:

– Вы дом посмотреть? Купить хотите?

Кондрат ответил не сразу.

– Значит, продаёшь дом, хозяйка?

– Продаю.

– А где ж хозяин твой, с ним бы переговорить?

– Я хозяйка.

– А отец?

Катя помолчала, потом ответила:

– Отец умер.

– Давно?

– Тогда. От тифа.

Кондрат понял, что его узнали. И что он когда-то принёс несчастье в этот дом. И без того трактир стоял на отшибе, дела шли – не шатко не валко. А благодаря Кондрату и вовсе получился из него тифозный барак. Дурная слава крепче болезни, всех постояльцев распугала.

Вздохнул Кондрат, склонил голову. Былого не воротишь. Спросил:

– А ты?

– Я поправилась.

– И чья же ты теперь, Катерина?

– Пока ничья, – ответила она.

И прозвучало это не игриво, как когда-то, а горько.

За спиной Кондрата хлопнула дверь. Он обернулся и увидел, что в трактир вошёл урядник в сопровождении сотского. "Неужто телегу с лопатой нашли? – подумал Кондрат. – Эх, дурак! Надо было припрятать всё получше! И куда бросился очертя голову?! Всё, закончилось моё сватовство. Как быстро!"

– Эге, да у тебя гости, Катерина! – сказал урядник. – Вот и я проходил, дай, думаю, загляну. Что же ты делаешь? По-хорошему тебя предупреждали, и не раз уже. И сама ведь всё знаешь. И опять за своё?

У Кондрата отлегло. Значит, не по его душу! Но что же такое могла натворить Катя?

Урядник взялся её костерить, но Кондрат остановил его, предложил:

– Садитесь за стол, господин офицер, давайте перекусим, выпьем, да скажете толком, что произошло.

Урядник посмотрел на Кондрата с таким видом, словно подумал: "А ты ещё кто такой, чтобы я с тобой тут выпивал да что-то тебе рассказывал?" Сухо отказался:

– На службе, не положено!

А потом опять обратился к Катерине:

– Надоело мне это. Толку с тебя никакого нет, закрою я твоё заведение!

Кондрат поднялся, подошёл к уряднику.

– С меня, может, толк какой будет, а, господин офицер?

Подмигнул и хлопнул его по плечу могучей рукой. Урядник пошатнулся, оглядел Кондрата, и объяснился:

– Да водкой она ночами торгует! Уже сколько раз предупреждал, всё без толку.

Кондрату стало весело. Вот это преступление! Значит, чтобы свести концы с концами, Катя водкой приторговывает? И Кондрат, ничуть не смутившись, увлёк урядника за дверь, на покосившееся крыльцо, и там разговаривал с ним минут пять.

Вернулись оба в хорошем расположении духа. Урядник окликнул сотского и, уходя, сказал Кондрату:

– На свадьбу, коли будет, не забудь позвать! – и ушёл.

Катерина посмотрела на Кондрата с недобрым удивлением.

– Так ты что это, свататься приехал, что ли? Так у меня и без тебя женихов хватает!

– Чего же не замужем? – спросил Кондрат.

– Тебя вот ждала!

И Кондрат не мог понять, сказано ли это только в насмешку или нет. Ответил тем же тоном:

– Ну так вот он я!.. Ну а сколько за дом просишь?

– Две тысячи.

Катерина, назвав эту несоразмерную сумму, теперь выжидающе смотрела на Кондрата. Тот ответил:

– Съезжу за деньгами, через два дня привезу. Готовь купчую.

– Да у меня и без этого дел полно!

Но Кондрат, более не оборачиваясь, вышел из дома. Теперь он был уверен, что всё делает правильно и что успел как раз вовремя.

Поменяв лошадь, он вернулся за телегой. Убрал подальше лопату. Потом, в Нижнем, развернул бурную деятельность. Во-первых, спрашивал у всех, не видел ли кто Ваську. Рассказывал, что Васька пропал с крупной суммой денег, сокрушался, не случилось ли с ним чего. Ответом ему были насмешки: ищи теперь ветра в поле! Такое отношение Кондрата вполне устраивало.

На причалах говорил с Астраханскими купцами. В цене сошлись, ударили по рукам.

Пока собирал обоз на Ветлугу, думал о том, как бы ему обойти перекупщиков, и чем ещё он может торговать. Чтобы продавать больше, надо, чтобы кто-то продавал меньше, надо кого-то подвинуть. Ну за этим дело не станет, это Кондрат умел. Надо было только решить: кого и где? Да вот ещё на Алексеевскую ярмарку надо бы пробиться. И вообще, в Вятке поосновательнее осесть.

Кондрат готов был свернуть горы. Теперь ему было ради кого это делать. Катерина была ему теперь ещё милее. И – она его дождалась! Хотя не было ничего между ними сказано, он чувствовал: она думает о нём, она ждёт его. И это было ему теперь дороже всего на свете. А ведь он был причиной её несчастья!..

Через день он выехал в Семёнов, нагрузив полную бричку гостинцев. В это же время вниз по Волге, в Астрахань, отправилась снаряженная им баржа. А где-то впереди шёл на Ветлугу его обоз.

Катерина ждала. Виду не подала, встретила всё так же дерзко и холодно. Кондрат лишь усмехнулся про себя.

В трактире было прибрано. В углу столовались два проезжих мужика.

– Куда гостинцы? – спросил Кондрат.

– Ну не сюда же. Давай в дом, – ответила Катерина, безразлично пожав плечами.

Кондрат, подхватив кусок шёлковой ткани, пакеты с чаем и сладостями, пошёл вслед за ней. Поднимался по лестнице, смотрел на её спину, угадывал под юбкой линию бёдер.

Вошли в комнату и она махнула рукой: мол, положи всё туда. Кондрат бросил всё на лавку у стены, подошёл, обнял её сзади, и крепко прижал к себе. Она шумно вздохнула, откинула голову на его плечо и сказала:

– Я тебя ждала!

Через месяц их обвенчали.

2

Кондрат взялся приводить в порядок хозяйство Катерины. Перекрыл крышу и окрасил дом, поменял всю пришедшую в негодность мебель в трактире. Потом пристроил к дому крепкий сарай, в котором организовал для своих дел перевалочный склад.

Завёл знакомства в Семёнове. Звали его уже не просто Кондрат, а Кондратий Петрович, и фамилия Зарубин была у всех на слуху. Трактир, хоть и принадлежал теперь ему, но хозяйкой там по-прежнему оставалась Катерина.

Со временем он принялся возить из Семёнова всякий щепной товар и хохлому. В угоду жене брал и расписную глиняную посуду. Обзавёлся лавками и складами в Баках, в Урене, в Ветлуге. В Нижнем был у него большой магазин. Ездил в Архангельск, но там дела не шли. Для столицы был он мелкой сошкой, туда даже не совался. А вот в первопрестольной кое-какие связи ему удалось наладить. И денег было у него теперь столько, сколько не снилось когда-то и Рябому.

В память о своём прошлом Кондрат завёл знакомство с полицейским начальством и всех урядников от Нижнего до Вятки знал лично. Иногда просил у них сотских людей для сопровождения особо ценного груза. И обозы его водили только вооружённые мужики.

Однажды Кондрат по старой памяти сам решил отогнать в Нижний подводу. Про обозы свои думал, заботился об их сохранности. А про себя подумать забыл.

Пока ехал, проклял всё! Это же сколько дел можно было успеть сделать! И приспичило ему тащиться на телеге! На бричке бы за полдня домчался. Подводу потом кто-нибудь перегнал бы.

К Нижнему подъехал уже ночью. И тут увидел посреди дороги двоих. Стоят, его дожидаются. Воспоминания так и нахлынули на Кондрата! И, вот интересно, почти на том же самом месте, где когда-то с Рябым они остановили первый в его жизни воз. Свято место пусто не бывает!

– Постой, мужик! Подвези до Нижнего, идти мочи нет. Ты купец, что ли? А чего везёшь? Давай-ка поговорим. Ну-ка стой! Стой, тебе говорят! Стой, не то хуже будет!

Только Кондрат ждать не стал. Мало ли, сколько их там ещё по кустам прячется! Поднял бич, присвистнул, стеганул лошадей. От одного бичём отмахнулся. А другого зацепил за одежду и поволок по дороге. Сколько тот ни отбивался, освободиться из Кондратовой лапы не мог. Думал Кондрат сперва: то ли до заставы его дотащить и там в участок сдать, то ли под колесо подводы бросить. Подвода была тяжёлая, гружёная. Переломало бы ему кости, и поделом! Потом передумал, пожалел. Втащил его на воз, положил поперёк колена, посмотрел в перепуганное лицо. Молодой совсем парнишка, кучерявенький, чёрненький. Что же, поделом ему будет! И Кондрат врезал ему бичём по лицу. Сначала раз, а потом ещё другой, так что у него два рубца крест-накрест через всё лицо прошли. Тот закричал, взмолился:

– Не бей! За что?! Ничего ж плохого тебе не сделали!

– А ты думал, я ждать буду? – ответил ему Кондрат. – Как тебя звать-то, малой?

– Яша, – жалобно ответил тот.

– Ну гляди, Яша, больше мне не попадайся. Теперь всегда тебя узнаю и тогда уж не пощажу!

И выкинул его с воза.

А пожалел его, потому что помнил Кондрат, сколько всего самому ему сошло с рук. Вспомнил, что и сам ведь он такой. Да и теперь дела не лучше делает. Только другим, "цивилизованным" способом. А иногда и нецивилизованным. Потому что надо же как-то обходить своих конкурентов, надо как-то сдерживать всю ту голытьбу, которая рвётся к деньгам. А как по-другому? Понятно, что он старается закупать подешевле, продавать подороже. Обдирает, кого может. Кто послабее да победнее, кто посговорчивее да понаивнее, кому деваться некуда. Искусство торговли!

Интересную вещь заметил Кондрат. Пока он жил в Скитах, пока считал себя крестьянином, а своих односельчан – братьями, он и был крестьянином. А по сути – нищебродом, которого все, кому не лень, обирают. Он пахал, а всякого рода господа смотрели на него и думали, чем бы с него можно было поживиться. Мол, пусть себе пашет, коль ему это нравится. А тем, что он вырастит, мы, ужо, распорядимся. А когда он отстранился от своих односельчан, а, по-сути, они от него, когда он стал считать себя торговцем, стал общаться с другим торгующим людом, он и стал купцом. И стал гонять обозы по Вятскому тракту, когда перестал якшаться с коробейниками и лоточниками, когда стал смотреть на них свысока. Считай он себя на равных с ними теперь, ничего бы у него не вышло. Каким-то образом одно с другим было связано и одно от другого зависело.

И вот теперь имя его известно всей губернии. И уже зовут его, чтобы обсудить строительство железных дорог. А это дело не маленькое, считай, государственное! И то: давно бы уже дороги эти построили всем миром, если бы власти препон не ставили. А они, похоже, всё, что шевелится, задушить готовы, лишь бы без их ведома ничего не происходило. Не будь Крымской войны, и теперь ничего бы не строили. А как проиграли в войне, так дело сдвинулось, взяточников да казнокрадов прижали, начали строить…

А вместо всего этого мог бы он где-нибудь на каторге гнить, это очень хорошо понимал Кондрат. Но на всё, видно, воля Божья! И теперь он – купец. А ведь детство было у него нищее, безысходное. В Скитах и сейчас так живут. Но, коли будут у Кондрата дети, не хотел бы он для них такой жизни. Он уж выбился в люди путём неправедным. А они пусть в довольстве живут, пусть будут счастливы. Пусть у них в жизни всё будет по чести да по закону, уж для этого он постарается!

3

Через год с небольшим родился у Кондрата сын. Назвал Николаем.

Больше никого Катерина родить ему не смогла. Перенесённый тиф и тяготы, когда она одна тянула огромное хозяйство, подорвали её здоровье.

Кондрат трудился с удвоенной силой, словно чувствовал перед ней вину. И хотел, чтобы сын его имел другую, лучшую жизнь, чтобы не пришлось ему заниматься теми же делами, что Кондрату в молодости. Памятуя о том, как тятя заставлял его учиться грамоте, и как это ему потом пригодилось, он твёрдо решил дать своему сыну хорошее образование. Поначалу в помощь Катерине нанял грамотную няньку. Потом выписывал учителей. А когда Николай подрос, отправил его учиться в гимназию в Нижний.

В трудах и заботах время для Кондрата шло быстро. Сын рос. На радость родителям хорошо учился и много читал. Был рослым парнем, хотя не таким широкоплечим, как его отец.

Со временем Кондрат стал рассказывать ему о своих делах, пытался объяснить простые истины, до которых дошёл своим умом. Чувствовал недалёкую старость, хотел, чтобы сын стал его преемником. Но Николай быстро терял интерес, плохо понимал суть дела. Больше он любил читать всякие книжки, в которых говорилось о том, чего, казалось, и в жизни-то не бывает.

Однажды Кондрат взялся объяснять ему, как надо вести себя с людьми, чтобы держать дело в своих руках, не упускать выгоды и не подпускать к своим деньгам посторонних. Но сын взглянул на него такими огромными от удивления глазами, что Кондрат решил: пусть ещё подрастёт, закончит гимназию, наберётся жизненного опыта, тогда уже можно будет учить его своему ремеслу.

В своих отцовских наставлениях Кондрат переключился на закон Божий. Говорил о заповедях и о том, что жить надобно так, чтобы любить ближнего своего. Помнил, помнил своё прошлое и не хотел для сына такой жизни!

Только вот и в своей теперешней работе Кондрат вынужден был смотреть на других как на низшее сословие, как на источник прибыли. Недаром, видно, говорится, что богатому войти в царство Божие труднее, чем верблюду пролезть через игольное ушко. Об этом и пытался сказать Кондрат Николаю. Но как именно надо и как связать теперешнюю его жизнь с библейской моралью, Кондрат не знал. Думал: может, его сын сумеет в этом разобраться? Пусть учится, а он, Кондрат, создаст ему для этого все условия.

К вопросам морали и нравственности Николай проявлял больше внимания. Но всегда начинал спорить и пытался дознаться, а почему именно так нельзя, а так – можно. Кондрат горячился, говорил о том, что какие-то вещи надобно принимать на веру, потому что жизни не хватит, чтобы всё испытать на себе. Николай был упрям и с отцом не соглашался. Бывало, доходило у них до крика, и тогда появлялась Катерина, прекращала спор и отправляла каждого заниматься своим делом.

Когда учёба Николая в гимназии подходила к концу, Кондрат, посоветовавшись с женой, решил отправить его учиться в Европу. И предоставил Катерине дальше заниматься этим вопросом. На неё он полностью полагался и она была, наверное, единственным человеком, которому он доверял. Рассудил, что университетское образование поможет Николаю выйти в свет, сойтись с влиятельными людьми и занять достойное место в обществе.

Катерина выбрала университет в Нанси, во Франции, всё разузнала, обо всём договорилась. Она даже нашла Николаю спутников. Кондрат оплатил сыну учёбу, и тот, через год после окончания гимназии, отправился в Европу постигать науку.

Кондратий Петрович с женой приехал в Москву, чтобы его проводить. Катерина не могла налюбоваться на сына. Ах, какой он был! Высокий, одет по последней моде, уже успел отпустить усы. И, кажется, стеснялся своих родителей, среди пёстрой московской толпы не скрывавших своей сословной принадлежности.

Тайком вытирая скупую слезу, Кондратий Петрович говорил жене:

– Ничего, выучится, оботрётся там, может, получше нас поймёт, как надо жить. А мы уже сделали, что могли.

Катерина, не прячась, вытирала глаза платком и махала сыну, появившемуся в окне вагона.

Тот коротко помахал в ответ и поспешил занять своё место.

Где-то впереди свистнул паровоз, и вагоны, всё убыстряя ход, покатились вдоль перрона.

– Сделали, что могли, – повторил Кондратий Петрович. – Дальнейшее от нас не зависит.

Он опять посуровел лицом и поторопил жену:

– Чего впустую на вагоны смотреть? Идём, мне ещё дела обсудить надо. Ещё биржу эту сыскать! Не могли как люди в трактире встретиться! На бирже этой кроме самовара ничего путного нет. А ты поезжай в гостиницу, отдохни, завтра ещё обратно ехать.

И они повернулись и пошли по перрону, обтекаемые суетливой толпой.

Глава 5.

1

Чашка с чаем уже не грела руки, но Вовка этого не замечал. Сидел и откручивал киноплёнку своей жизни назад.

Конечно, когда он находился в СИЗО, он уже ни на что повлиять не мог. Убежать оттуда было нереально. Везде камеры, за каждым движением следят. Следят с пристрастием, оценивают. Он чувствовал, физически ощущал на себе это внимание.

А до того, раньше? Мог он раньше соскочить с этого крючка? Когда он вообще на него попал? Попал и даже не заметил… А ведь до этого было у него всё хорошо в жизни. Даже очень хорошо. Может, в этом и проблема? Слишком хорошо?

Правда, не сразу его жизнь стала такой распрекрасной. Дурака он валял довольно долго. А потом встретил Зойку.

Чей был день рождения? Кажется, Серёни. Вовка её сразу заметил. Можно сказать, положил глаз. Длинноногая, худая, неулыбчивая. Ни с кем не соглашалась. На всё у неё была своя особенная точка зрения. Но в споры не вступала. Высказалась – и дальше как хотите. И духи были у неё очень резкие, почти ядовитые.

– Вовка, принеси с кухни ещё хлеба, там уже нарезанный есть, – попросил хозяин, зажатый между гостями на диване.

Вовка встал и направился на кухню.

– Вовчик, там ещё маслины. Прихвати их тоже, – крикнули ему вслед.

Вовка пришёл на кухню, обнаружил на столе блюдо с хлебом. Разыскал маслины, взял их, но неловко наклонил, и несколько штук упало на пол. В двух традиционных словах обрисовал ситуацию, присел на корточки и стал собирать.

В этот момент вошла Зойка. Остановилась рядом с ним. От её ног исходило тепло, Вовка чувствовал его. И понял, что она пришла к нему. И сделал то, чего в жизни никогда не позволял себе делать: не поднимая головы он подвинулся к ней ближе, обнял её ногу, чуть отставленную вперёд, и поцеловал повыше колена.

– И что это мы делаем? – строго спросила она, ероша рукой его волосы.

А потом встала позади него и плотно прижалась к его затылку и шее. Вовка ощутил её жар. Хотел повернуться к ней лицом, но она не дала. Подхватила блюдо с хлебом и вышла.

Вовка вскочил, схватил маслины и бросился за ней следом. Но, сколь ни пытался, за весь вечер больше не смог завязать с ней разговор. Когда расходились, постеснялся при всех спросить у неё телефон. Так и остался со сладко-горьким чувством встречи и утраты одновременно.

Забыть себя она ему не дала. Через неделю позвонила сама и предложила покататься на великах. У кого взяла его телефон, он не спросил. Наверное, у Серёни и взяла.

А когда он собрался, приготовил велосипед и уже готов был мчаться к ней хоть на край света, она позвонила и сказала:

– Извини, не смогу пойти. Утром уже накаталась. Приглашали в Ботанический сад, сил больше не осталось. Покатайся без меня.

Потом, когда он думал о ней, его начинала бить нервная дрожь и по всему телу распространялась какая-то нездоровая вибрация. Сердце было не на месте и ныло.

Он её хотел, он в неё влюбился, он заболел ею.

Однажды она позвонила.

– Привет, – сказала она. – Я тут проезжаю мимо. Думаю: не зайти ли к тебе в гости? Если ты, конечно, не слишком занят.

– Для тебя я совершенно свободен, – сказал Вовка и почувствовал, что его начинает трясти.

– Ну хорошо, тогда скоро буду.

Он ждал и рисовал картины их встречи. Прошло немало времени, и опять раздался звонок.

– Извини, я совсем забыла, что мне ещё надо в магазин заехать…

– Ну и как, уже заехала? Я тебя жду! – Вовка еле сдерживался и старался говорить холодно.

– Нет, ещё только собираюсь.

У него в голове не укладывалось: ну как же так, ведь она договорилась с ним, знала, что он её ждёт, догадывалась, что очень сильно ждёт… В конце концов у него тоже есть какие-то дела!.. Его трясло, как в ознобе. Но он холодно произнёс:

– Ну так и поезжай в свой магазин, чего мне звонишь?

– Ну я, вообще-то, рядом с тобой. Могла бы и зайти. Но ты так легко от встречи отказался… Кажется, не очень хочешь меня видеть?

У Тептяткина всё прыгало перед глазами.

– Я очень хочу тебя видеть, – горячо сказал он. – Но у тебя там какой-то магазин.

– Так что, мне зайти?

– Да, заходи!

Он до конца так и не был уверен в том, что она зайдёт. Но она зашла. Вовка закрыл дверь. И пока он стоял и боролся со своей обидой, она обвила руками его шею. Он закопался лицом в её густых волосах, жадно втянул резкий запах духов. Попытался поцеловать её, но она увернулась от поцелуя. Обнаружила его полную боевую готовность и горячо прошептала на ухо:

– Боже, и это всё – моё?!

– Да, забирай! – сказал Вовка.

И она забрала. И предоставила ему делать с собой всё, что только было ему угодно.

А когда он устал и взял паузу, неожиданно встала и быстро оделась. Он удивлённо приподнялся:

– Уходишь?

– Ну да, я же говорила: в магазин ещё надо. Уже забыл? Не вставай, провожать не надо.

Она нежно уложила его обратно и поцеловала, а потом выпорхнула из комнаты.

– Да-а, а ремонт бы тебе здесь не помешал, – услышал он из коридора.

А потом хлопнула входная дверь.

Вовка откинулся на подушку. Это всё-таки произошло!! Боже, как он любил Зойку, какие нежные чувства испытывал к ней в этот момент!

Он думал, что после этого что-то изменится. Напрасно!

Зойка вела себя точно так же, как и раньше и никаких признаков привязанности к нему не проявляла. На все его предложения и приглашения отвечала завуалированными отказами. Иногда предлагала что-то сама, какое-нибудь совместное мероприятие, а когда Вовка горячо соглашался, тянула до последнего, а потом говорила, что по непредвиденным обстоятельствам не может пойти.

Вовка рвался к ней всем сердцем. Он горячо любил её. И его трясло уже постоянно, чем бы он ни занимался и о чём бы ни думал. Сердце щемило, не переставая.

Прошло полгода с момента их первой встречи. За это время ему удалось заманить её к себе всего несколько раз. И каждый раз после жаркого свидания она быстро уходила, а он оставался с надеждой, что теперь всё пойдёт по-другому. Но снова и снова всё оставалось как прежде: она исчезала, отвечала только на звонки и в последний момент отказывалась от встреч. Ни да, ни нет на все его горячие объяснения не говорила, и Вовка даже не знал, чем мог бы её зацепить.

Иногда он начинал думать, что Зойке на него плевать, что она с ним просто играет. Но несколько раз, после того как он без неё выбирался на дружеские вечеринки, она устраивала ему сцены ревности. Как будто тропический шторм проносился мимо, сметая всё на своём пути. Буря заканчивалась, и Вовка наслаждался ясным небом и чувством, что небезразличен Зойке.

Она частенько рассказывала ему о сказочных местах, в которых ей довелось побывать. Мечтала о том, чтобы попасть туда снова. Вовка слушал её рассказы, завидовал и понимал, что никогда в жизни не сможет пригласить её в подобное путешествие. Он был на тот момент безработным и никаких перспектив для себя не видел. Деньги, которые когда-то ему удалось накопить, с появлением Зойки таяли на глазах.

А он ещё затеял ремонт. Зойка не раз говорила о том, что ремонт его квартире не помешал бы. И он подумал: может, этого ей и не хватает? Под охи и вздохи матери он принялся обдирать стены в своём жилище. Мама просила его хотя бы дождаться лета, когда она уедет на дачу, но у Вовки горело. И мама вынуждена была терпеть шум, пыль и посторонних людей в доме. А Вовкины сбережения таяли на глазах.

Он пытался искать причину своего материального упадка в проблемах мировой экономики. Рубль падал, цены росли, Вовка негодовал. Если где-то чего-то становится меньше, значит в другом месте этого должно становиться больше, это же закон сохранения! Однако и для него, и для всего его окружения всего и везде становилось только меньше. "Вот кто-то хапает! – думал Вовка. – И мы даже не знаем, кто это, и не понимаем, как он это делает. Вот это специалист!" За напускным восхищением Вовка прятал недобрые чувства к тем, кто так ловко и незаметно его грабит, а он ничего не может с этим сделать.

Зойке до всех этих политико-экономических вопросов дела, кажется, не было. У неё была идея-фикус: поехать на Тенерифе. И Вовка понимал, что с ним или без него, она туда поедет! А он погряз в ремонте и уже потерял надежду его закончить.

2

Зойка уехала кататься на горных лыжах на Кавказ. Сказала, что с подругой. Звала Вовку, но у него уже ни на что не было денег. Да и горных лыж не было. И кататься он на них не умел.

Услышав отказ, Зойка разочарованно выпятила губки. Сказала:

– Ну как хочешь. Хотя, конечно, жаль!

И уехала.

А Вовка расплатился с двумя рабочими, которые трудились над его квартирой несколько последних месяцев, и когда они собрали инструмент и ушли, остался один среди незаконченного ремонта. Сел в пустой комнате на перепачканный краской табурет и стал думать, как ему жить дальше.

Он смотрел на голые стены и понимал, что Зойка не оценила и, кажется, даже не заметила его подвига. Что весь этот ремонт он делал исключительно для себя, хотя для себя самого он бы и пальцем не пошевелил. А она там катается неизвестно с кем на горных лыжах. А он тут. Один. Что же это она с ним сделала? Как ей это удалось? Вовка усмехнулся: вот это женщина!

Да, если бы не она, так бы он и сидел спокойно на пятой точке. Пили бы с друзьями пиво. Смотрели бы на проходящих девчонок… На девчонок он по-прежнему смотрел. Они ему напоминали Зойку, и его начинало трясти.

Тенерифе был для него, конечно, недосягаем. Но как заработать хотя бы немного денег?

Однажды, когда он ещё учился в десятом классе, он попал на комиссию по делам несовершеннолетних. Да просто когда вечером гуляли, пошёл дождь, и кто-то из ребят открыл стоявший на улице старенький жигуль ключом от почтового ящика. И все забились в машину, чтобы переждать непогоду. Сидели там, ржали неизвестно над чем. А через пять минут подъехала патрульная машина, и всех забрали в отдел за попытку угона.

Обошлось без уголовного дела, но на комиссию Вовку и его родителей вызвали. Там сидело с десяток жирных накрашенных тёток, которые требовали, чтобы он взялся за ум и после школы пошёл учеником на завод. Вовка слушал их и думал: "А своих детей после школы вы тоже отправите на завод? Чтобы они работали там за еду?"

Это было то самое время, когда заводы, особняки, пароходы и прочие богатства расходились по рукам. По рукам "своих" людей. И "свои" люди, потирая свои руки, думали, глядя сверху вниз на бывших советских собратьев: "А вы – быдло, и будете теперь на нас работать на НАШИХ фабриках и заводах. И скажите нам спасибо за то, что мы позволяем вам не сдохнуть от голода. А если кто-то недоволен, пусть катится на все четыре стороны, пусть идёт по помойкам собирать объедки".

Хорошо, что Вовка тогда, на комиссии, всех этих лицемерных тёток послал подальше! Не вслух, конечно. Его родители, инженеры советской закалки, соглашались со всем, что им говорили. Вовка просто помалкивал.

Буря утихла. Вовка закончил школу. Потом сходил в армию. И счастливый случай представился! Ему удалось сорвать свой маленький куш!..

Теперь всё по-другому. Теперь владельцы заводов и пароходов оправились от внезапного счастья и превратились в предпринимателей. Кто-то попросту стал сдавать своё имущество в аренду. В любом случае, все эти богатства государство больше приватизировать не собирается. Поезд ушёл.

А остатки Вовкиных денег ушли в ремонт. И что он может теперь? Баранку крутить? Пойти токарем на завод, как ему когда-то прочили? Квалификацию токаря он получил ещё в школе, на УПК. Или в грузчики податься? Грузчиком он как-то подрабатывал… Ну да, на Тенерифе ведь только грузчики, водилы и токари ездят! Но не пытаться же воскресить прошлое?! Это время прошло, и слава Богу!

Вовка задумался. Тогда он был лишь исполнителем, но опыт получил богатый, узнал обо всех этапах процесса. А ну как и ему попробовать?! Ведь другие это делают, ведь у них получается! И вон, на мерседесах ездят!

Он сидел некоторое время неподвижно. У него в голове зрел план, а в душе крепла решимость. Наконец он распрямился и хлопнул себя ладонью по колену, от чего в воздухе густо заклубилась строительная пыль. Да, он сделает это! Он ещё на что-то способен! Он заставит её обернуться!

Вовка решительно поднялся. Он теперь знал, что ему делать. И начинать надо было прямо сейчас.

И пошло. Сначала он брал товар на реализацию. Давал объявления, куда только можно. Избавлялся от посредников, пытался выйти напрямую на производителей.

Пользу от своей коммерческой деятельности он почувствовал сразу: его стало меньше трясти. Хотя Зойка, вернувшись с Домбая, вела себя как и прежде. Вроде, была рядом и шла на контакт, но в последний момент ускользала, избегала его. Когда отправила Вовке свои кавказские фотографии, что-то ему подсказало: она его просто дразнит.

Мама, вернувшись осенью с дачи, не могла нарадоваться на своего сына: за ум взялся, занялся делом, свой бизнес! Выходила на улицу и на лавочке у подъезда щедро делилась с товарками своей гордостью.

Хорошо, что Вовка был не особенно разговорчив и в подробности своей работы маму не посвящал. Да и гордиться ему пока особо было нечем. Бизнес отнимал у него всё время, он не досыпал, постоянно решал какие-то вопросы, а денег у него не прибавлялось. Все деньги растворялись, расходовались на нужды бизнеса. Правда теперь, заходя в магазин за продуктами, Вовка на ценники не смотрел, просто брал то, что ему было нужно. Но он этого не замечал. Зато замечал то, что терял.

Некоторые из его прежних друзей, из тех, с кем он частенько раньше просиживал свои вечера, стали обращаться к нему за деньгами, как будто это было само собой разумеющееся дело. И не вспоминали, даже не думали о том, что деньги потом надо отдавать. Ведь Вовка теперь был бизнесменом, чего ему стоило?!

Вовка не собирался никого подкармливать за свой счёт и стал отказывать. И тогда бывшие приятели стали на него смотреть косо, даже враждебно. Мол, зазнаётся. Мол, стал жадным, деньги испортили человека. Назначили ему погоняло "бизнесмен", неизменно сопровождая это слово ещё тремя совместно непечатными буквами. Произносили эту комбинацию, недобро кривя губу. Много старых приятелей в эту пору потерял Тептяткин.

Прошло некоторое время, и он открыл собственную точку на Митинском рынке. Сам он там постоянно находиться не мог, и ему пришлось нанимать продавца. И тут он обнаружил немало интересных вещей. Во-первых, оказалось очень трудно найти человека, который честно и стабильно выполнял бы свои обязанности. У всех были какие-то свои дела, какая-то личная жизнь, которую они ставили во главу угла. И ожидали, что их работодатель будет под это подстраиваться. И думали только о своём собственном интересе, о своей выгоде, воспринимая Вовку как дойную корову. Некоторые, увидев деньги, и вовсе теряли голову. Просто присваивали себе выручку, не думая о том, что совершают воровство.

Во-вторых, дальнейшее развитие дела требовало официальной регистрации предприятия. Вовке пришлось разбираться в нюансах всех этих ТОО и ПБОЮЛ. При этом он обнаружил, что государство в лице своих чиновников совсем не заинтересовано в развитии какого-либо бизнеса. Во время регистрации своего предприятия Тептяткин столкнулся с целой кучей несуразных требований. И никому дела не было до того, что одни требования противоречат другим.

Как и многие другие, Тептяткин сначала пошёл "честным" путём. Но, пытаясь выполнить все предписания гос. органов, он стал тонуть и захлёбываться в бюрократической трясине. И он пришёл к пониманию, что абсолютно все вопросы решаются с помощью денег, надо только найти нужного человека и выбрать правильное время.

Потом он удивлялся и "восхищался": вот это бизнес, вот это предприятие государственного масштаба! Вот где настоящие деньги делают! Что там все эти ТОО и АО… Вот она, самая крутая коммерческая структура – государство в лице своих чиновников и всевозможных связанных с ними организаций! Эх, как бы туда пробиться?.. Но никто Вовку на работу в тёплые места не приглашал, и он продолжал, как мог, развивать собственное дело.

Потихоньку он осваивался. Открыл ещё две точки: на Горбушке и на Савёловском рынке. И, наконец, почувствовал, что бизнес начинает приносить доход.

При первой возможности он вырядился в модный малиновый пиджак. Потом купил машину. Не себе – Зойке. И, когда вручил ей ключи, понял: это как раз то, что ей было нужно! Почувствовав, что у него появились деньги, она стала более сговорчивой, меньше его динамила. Они стали чаще встречаться и теперь он, пожалуй, мог назвать её "своей" девушкой. Правда, теперь сам он всегда был занят и не мог проводить с ней время, когда этого хотел. Дела не отпускали, без его участия ничего не происходило. Нельзя было положиться на нерадивых, тупых и вороватых, как он считал, сотрудников; нельзя было оставить без внимания партнёров, думающих главным образом о том, чтобы соблюсти свои интересы за его счёт.

Некоторое время Вовка разрывался между работой и своей любимой. А потом он понял, как может решить эту проблему: он сделал Зойке предложение.

Всё честь по чести: в дорогом ресторане за бокалом хорошего вина он подарил ей букет шикарных роз и золотое колечко. Поставил перед ней маленькую коробочку.

– Что это? – спросила Зойка.

– Открой, – предложил Тептяткин.

Она открыла и сказала:

– Симпатичненькое! – закрыла коробочку и небрежно отодвинула в сторону.

– Примерь! – попросил Тептяткин.

– Не хочу, – ответила она.

– Ну Зой, пожалуйста! – взмолился Вовка.

Она с сомнением смотрела на коробочку. А он почему-то считал, что если она наденет кольцо, то, тем самым, примет его предложение, а если не наденет, то, значит, откажет. А потом спохватился, что самого-то предложения ещё не прозвучало.

– Ну, это… Я к тому… – он нервно вспоминал, как об этом принято говорить. Малиновый пиджак своим воротничком натирал ему шею. – Выходи за меня!

Зойка спокойно подняла на него глаза.

– Тептяткин, ты, это, не пей больше!

– Нет, правда, я серьёзно!

– Для чего? – этим вопросом Зойка поставила его в тупик.

Вовка надулся, нахмурился и до конца вечера молчал. А когда собрались уходить, Зойка положила коробочку с кольцом к себе в сумочку и сказала:

– Ну хорошо, так и быть, я подумаю.

А на палец кольцо так и не надела.

Однако вскоре Тептяткин получил согласие. А спустя полгода они поженились.

Без разговоров и даже с некоторым облегчением Вовка передал молодой жене все права на ведение хозяйства и на учёт их семейных финансов. А потом, когда она, словно нехотя, взяла всё в свои руки, поразился тому, насколько она была гениальным организатором и менеджером. Ведь ему, чтобы раскрутить своё дело, потребовалась масса времени и титанические усилия. Сколько сил ему стоило убеждать людей работать на себя! А она, удивлённо вскинув брови и поджав капризные губки, в один момент прибрала к рукам все его материальные достижения… А без неё он никогда бы и не ввязался в эту авантюру… То есть всё то, что он сделал, было, по сути, её бизнес-проектом!.. Интересно, а были у неё другие подобные проекты? Если да, то он, Вова Тептяткин, мог гордиться собой. Ведь это значит, что он оказался самым удачным!

Со смешанными чувствами Вовка откинул от себя все эти размышления. В конце концов он тоже получил своё. Теперь она была его женой, и это было для него самое главное. Он женат на любимой женщине и при этом теперь не беден. Чего ещё можно желать?!

Его бизнес постепенно набирал обороты. Тептяткин понимал, что если он перестанет продвигать и расширять своё дело, то оно неизбежно начнёт чахнуть и загибаться. Агрессивная деловая среда сожрёт его с потрохами. И Вовка был не в силах остановиться, и двигался всё дальше и дальше. К тому же было ради чего.

Семейная жизнь шла своим чередом. Через год после свадьбы у него родилась дочка.

Это была незапланированная акция. Зойка, узнав про залёт, устроила ему разнос. Однако что-то предпринимать было уже поздно, и в положенные сроки она родила. А через два года по той же схеме – сына. После чего Зойка сказала: "Хватит!" – и сделала всё, чтобы больше не рожать.

Оказалось, что дети – это очень затратное мероприятие. Вовка был хорошим отцом, чувствовал ответственность за детей. И трудился на их благо, не покладая рук.

Впрочем, и у него бывали перебои. Изредка он впадал в состояние глубокой задумчивости, которое в простонародье называют депрессией.

Семья, дети, бизнес – всё это было хорошо, но не избавляло от чувства, что время уходит, что жизнь проходит не так, как надо…

Каждый день суета, одно дело сменяется другим, и все их никогда не переделать. И денег почему-то всегда мало, всегда не хватает. Хотя, казалось бы, гораздо больше, чем у соседей или у бывших приятелей. А всех денег всё равно никогда не заработать. И зачем всё это?..

В голове у Вовки начинала вертеться строчка из песни: "Мы живём для того, чтобы завтра сдохнуть". Он не мог избавиться от чувства, что живёт не так, как надо. Но он, хоть убей, не мог понять: что он не так делает и как же тогда надо жить? Что надо делать, чтобы "не было мучительно больно"?

Он пытался посмотреть на себя и на то, что делает, со стороны. Завеса, которая окружала привычный ему мир и его проверенные временем представления, колыхалась и готова была приоткрыться, показать ему какую-то вселенскую истину. Но не открывалась. Может быть потому, что он боялся этого?

Однажды он даже зашёл в церковь. Посмотрел на убогих прихожан, на батюшку, который якобы знает что-то такое, чего не знают другие… Плюнул, и вышел обратно. Подумал: "А может, зайти в мечеть?" – и рассмеялся от этой мысли.

Обилие забот и нежная, но в то же время твёрдая Зойкина рука не давали ему подолгу стоять на краю бездны. И он со вздохом сожаления, бросив взгляд в туманную даль, вновь и вновь отходил от края. Потому что детей надо было кормить, одевать и учить. И на всё это нужны были деньги. Деньги, деньги, деньги…

Новые возможности для продвижения бизнеса появлялись благодаря интернету. Потом Тептяткин открыл свой собственный отдельно стоящий магазин в одном из спальных районов. У него были сомнения, но идея себя оправдала: не все хотели за покупками куда-то ездить, таскаться по огромным торговым центрам.

Через некоторое время Тептяткин открыл второй магазин. Со временем он перестал подходить к краю пропасти, на людей вокруг смотрел сверху вниз. Помнил однажды усвоенную истину о том, что нельзя вырваться из круга, пока считаешь себя частью этого круга. Чтобы стать выше, надо знать, что ты и есть выше.

У Вовки это получилось. И он сам начинал верить в то, что он не такой, как его бывшие друзья, как соседи по дому. Это портило его когда-то лёгкий характер. Теперь его пальцы раскидывались веером сами собой, рефлекторно. Гордость за свои достижения незаметно превращалась в спесь.

Дети росли, расходов становилось больше. Когда дочь закончила школу, Тептяткин отправил её учиться в Англию. Сына собирался направить туда же. Здесь у них перспектив не было, этому государству Тептяткин не доверял. Здесь им придётся заниматься тем, чем он занимается сейчас и, не дай Бог, занимался до этого, до встречи с Зойкой. Нельзя этого допустить! Должен же быть смысл в его деятельности, в его жизни?! Должен быть какой-то прогресс. Там, в Англии, в Европе, в США, там у них будут перспективы, там они смогут вырваться из этого порочного круга. Может быть, найдут какую-то настоящую цель, какое-то настоящее достойное дело, ради которого можно будет жить…

Как-то дождливым осенним вечером он сидел в своём офисе и строил планы на будущее. Все сотрудники уже разошлись по домам. И тут дверь открылась и к нему без стука зашли два улыбчивых молодых человека. Тептяткин никого не ждал и поначалу возмутился тем, что охрана без спроса и без предупреждения пропустила к нему посторонних. Молодых людей он принял за продавцов гербалайфа. Но те сразу избавили его от этой иллюзии.

– Владимир Александрович, – сказал один. – у нас к вам небольшое деловое предложение. Мы хотим приобрести ваш бизнес.

У Тептяткина отвисла челюсть. Он никогда не думал о продаже своего бизнеса. Его бизнес – это было что-то кровное, это было его детище, не подлежащее продаже. Это был источник его существования, его благополучия. Он не собирался его продавать! И потом, он не был знаком с этими людьми. Откуда они его знают?

Но они не дали ему опомниться.

– Как Зоя Максимовна поживает? – участливо спросил один из них. – Поздравьте её от нас с днём рождения. Уж извините, мы без подарка.

У Зойки, действительно, два дня назад был день рождения. Вовка внутренне застыл. Лицо его окаменело и неприятный холодок пробежал по спине.

– А дочка уже уехала на учёбу? – спросил другой.

Тептяткин слегка качнул головой, подтверждая этот факт.

– Ну и отлично! – снова сказал первый. – Вот номер, позвоните по нему, и мы обсудим условия продажи.

Он положил на стол перед Тептяткиным карточку с номером телефона. Ни имени и фамилии, ни каких-то других реквизитов на ней не было.

Молодые люди с хозяйским видом прошлись туда-сюда по офису, всё внимательно оглядели и направились к выходу.

– Всего доброго, Владимир Александрович, – попрощался первый.

– Не забудьте позвонить, – напомнил второй, выстрелив из указательного пальца Тептяткину в лоб.

И они вышли. А онемевший хозяин так и остался сидеть за столом.

Потом, когда его отпустило, он выбежал к охраннику и спросил, кто это к нему приходил. Но тот ни бе ни ме сказать не мог и визитёров в свой журнал не записал, хотя обязан был это сделать. Тогда Тептяткин бегом вернулся в свой офис. От волнения и неожиданной беготни он вспотел и дышал так, будто только что преодолел двести метров с барьерами.

Он бросился к телефону и позвонил знакомому майору милиции.

– Хорошо, – ответил тот. – Сегодня уже поздно, набери завтра, что-нибудь придумаем.

С большим трудом Тептяткин убедил его записать оставленный телефонный номер. Но это не помогло, ему так и не удалось узнать, кто были его гости.

Прошло несколько дней. Он немного успокоился. И решил, что звонить по номеру, который они оставили, не будет. Ведь своим звонком он, по-сути, согласился бы с их предложением. А кто они такие? Решили его на испуг взять? Не на того напали! А то, что они знают, как его зовут и когда день рождения у его жены, это ещё ничего не значит. Это любой может выяснить, если захочет.

На всякий случай Вовка посмотрел, кто и какой бизнес продаёт и сколько это стоит. И остался собой доволен. Выходит, за все эти годы он не только зарабатывал деньги, но и создавал нечто, имеющее теперь хорошую цену. С чего это он будет продавать своё детище?! Но уж если будет, то знает теперь, сколько запросить!

Он полагал, что улыбчивые молодые люди, не дождавшись его звонка снова придут и будут требовать от него каких-то действий, будут давить на него. Вовка к этому готовился, продумывал, что будет говорить, как будет себя вести. Однако, он их не дождался. Но пришёл пожарный инспектор. Осмотрел офис, нашёл просроченный огнетушитель, ещё какие-то недочёты, и выписал здоровенный штраф.

Вовка пытался возмущаться, говорил, что он не несёт ответственности за огнетушители, потому что это арендуемое помещение, и все вопросы надо задавать арендодателю… Инспектор невозмутимо оформил всё на Вовкину фирму.

Через несколько дней другой инспектор пожаловал в один из его магазинов. И выписал ещё один здоровенный штраф.

Тептяткин загрустил. Он знал, откуда растут ноги. Он лично проверил все огнетушители и убедился в соответствии своих помещений правилам пожарной безопасности. Устроил разнос своим сотрудникам. Но это ему не помогло. Через неделю он получил ещё один штраф от пожарной инспекции. Инспекторы нашли, к чему придраться.

Бухгалтерша убедила Тептяткина оплатить все штрафы. Он оплатил. С ненавистью смотрел на карточку с телефонным номером. Но звонить так и не стал. И выбрасывать не стал. Швырнул её в ящик стола и захлопнул ящик.

Прошёл месяц. Больше ничего не происходило, и Вовка уже решил, что всё этим и закончится. Подумал, что это кто-то из пожарной инспекции решил попробовать вот так, на дурака, подзаработать. Просто попытался взять Вовку на понт. Вовка не прогнулся, и ему отомстили, как могли: отправили с проверкой инспекторов.

"Ну и хрен с вами, – подумал Тептяткин. – Подавитесь своими штрафами!" Он вздохнул с облегчением. Забот у него и без того хватало, работы было выше крыши. Кроме того он собирался на рождество поехать к дочери в Англию. И Зойка ждала эту поездку. И сыну надо было показать место его будущей учёбы, заручиться его согласием. А то был он какой-то безвольный, не в меру мечтательный.

Однако, Тептяткин обрадовался рано. За несколько последующих месяцев ему пришлось пережить ещё несколько внеплановых проверок различных ведомств. Он честно платил штрафы и пытался выполнить все требования, хотя эти требования частенько входили в противоречие одно с другим и со здравым смыслом.

Праздники были уже на носу. Уже на руках были визы и билеты. И Вовка сделал лучшее, что мог: махнул рукой на все проблемы и стал собираться в поездку. И в положенное время с семьёй приехал в аэропорт. И там выяснил, что он невыездной. Без объяснения причин его развернули практически от трапа самолёта.

– Я же тебе говорила!.. – сказала Зойка.

Лучше бы она этого не говорила! Вовке было тошно. Жену с сыном он посадил на самолёт, а сам вернулся домой. В первый рабочий день после праздников он пришёл к себе в офис, полный решимости разобраться со всеми проблемами. А там его уже ждали. Его обвинили в неуплате налогов, в сокрытии доходов и в попытке выехать за рубеж, чтобы избежать правосудия. Взяли под белы рученьки, посадили в машину и отвезли в СИЗО. А перепуганные подчинённые молча смотрели ему вслед.

Глава 6.

1

Николай закончил университет в 1914 году, когда началась война. В Россию ему пришлось возвращаться окольными путями.

Отец, упреждённый письмом, приехал встречать его в Москву. Издали не узнал. Николай ещё подрос, окреп, возмужал. В движениях его появилась уверенность.

Неожиданно для Кондратия Петровича у сына в Москве оказались какие-то дела. Что за дела, не говорил, но голова его была забита всякими романтическими мечтами о светлом будущем. Очень много он говорил о чести, о справедливости и о счастье для всех людей. При этом приятелей своих он называл "товарищи".

Кондратий Петрович недовольно хмыкал, но допытываться и насильно лезть к сыну в душу не стал. Недобрые подозрения роились у него в голове. Уж не из тех ли эти "товарищи", что хотят у людей отобрать их добро и раздать голодранцам, хотят всех пустить по миру?

Дома Николай пробыл всего несколько дней. Катерина не скрывала своего счастья, не могла налюбоваться на сына. Вертелась вокруг него и кудахтала, как наседка. Но Николай к поседевшей матери отнёсся как-то прохладно. Даже Кондратий Петрович, раньше осуждавший их слишком нежные отношения, теперь упрекнул сына в излишней холодности. А Николай был словно в другом мире, и вскоре уехал в Нижний по каким-то своим делам.

Война, между тем, набирала обороты. Цены росли. Несмотря на это, и спрос был велик. Особенно на зерно, которое эшелонами отправляли в разорённые войной области. Кондратий Петрович, крестясь и приговаривая: "Прости, Господи!" – хорошо зарабатывал на этом. И думал о тех, кто производит порох и делает пушки. Вот у них сейчас торговля-то пошла! И опять говорил себе: "Господи, помилуй! Не дай Бог!" – и опять крестился, как привык, двумя перстами.

Сын, как уехал в Нижний, так несколько месяцев не появлялся. Кондратий Петрович навещал его там несколько раз. В купленной им когда-то большой городской квартире сын устроил кружок для рабочей молодёжи. Вечерами молодые люди собирались и под руководством Николая обучались грамоте. Были среди них и девушки. Одна особенно запомнилась Кондратию Петровичу. Поверх обычного бабьего платья носила мужскую куртку. При этом была неопрятна, по хозяйству ничего делать не хотела, зато легко распоряжалась тем, что было в доме и даже не вспоминала, что за добро надо платить добром. И, что более всего печалило Кондратия Петровича, Николай явно держал нос в её сторону.

"Ну что это за баба?! – думал Кондратий Петрович, заметив интерес сына. – Баба должна уметь приготовить, в доме прибрать, детишек умыть да одеть. А эта сама, кажется, одеться не умеет!"

Да ещё говорила она громче других, когда вместе обсуждали прочитанное. Выражала своё абсурдное мнение по всякому поводу.

А кроме этого обсуждали ещё мировые события и войну.

– Это так в Европе сейчас принято, – объяснял Николай. – Социальные кружки.

– Ты бы поосторожней с обсуждением войны да политики, – говорил ему отец. – Не наше это дело. Учить-то учи, грамота – хорошее дело. А в политику не лезь!

Николай начинал спорить:

– А грамота тогда зачем? Как раз затем, чтобы во всём разобраться, всё понять!

Кондратий Петрович скептически хмыкал, думал: "А что тут непонятного? Не поделили акулы большой кусок, не смогли договориться, в ход зубы пошли".

Однажды в Семёнове в контору к Кондратию Петровичу пришёл знакомый урядник.

– Беда! – сказал он. – Николая в Нижнем арестовали. За организацию революционного кружка и распространение литературы.

Кондратий Петрович всплеснул руками: "Доигрался!" И помчался в Нижний вызволять сына.

Большими связями оброс к этому времени Кондратий Петрович. И всё же немалых сил и денег стоило ему вытащить сына из беды. Представили Николая хозяином квартиры, который сдавал её и ничего не знал о том, что там происходит.

Встретившись с отцом и узнав, каким путём далась ему свобода, Николай кипятился и требовал вернуть его обратно. Кондратий Петрович почти насильно увёз его домой, в Семёнов, и там взялся серьёзно с ним поговорить.

Он хотел, чтобы сын занялся делом. Ведь ему теперь помощники были ой как нужны! Пытался давить на Николая, требовал, чтобы он бросил свою сомнительную деятельность, чтобы не лез больше в политику.

Тот качал головой, говорил: "Ты не понимаешь!" – и в ответ начинал проводить коммунистическую агитацию. Говорил, что мир устроен несправедливо и что надо его перестроить. Рассуждал о том, что честно и что – нет.

– Господи, да при чём же здесь честь? – возмущался Кондратий Петрович. – Когда мы боремся друг с другом, речь идёт не о чести. Мы выясняем, кто сильнее. Сильный становится первым. А разве честнее будет, если победит слабый?

– Правильно! – возражал Николай. – Поэтому блага надо распределять между людьми поровну, по необходимости. Или что, у нас в России еды на всех не хватает?

– Вот погоди, с таким-то отношением и еды скоро хватать не будет! – говорил Кондратий Петрович.

– Или что, это справедливо, когда половина населения – нищие? И это не бездельники. Они трудятся, не разгибая спины! И им не хватает даже хлеба. Положение их хуже, чем у рабов.

Кондратий Петрович, поджав губы, вспоминал своё нищее детство и не находил в себе сил возражать.

– А всё то, что они заработали, оказывается в руках кучки помещиков и фабрикантов, – продолжал Николай. – Это что, справедливо?! Таким должно быть общество?

– Да общество справедливым никогда не было и никогда не будет, – сбавив тон, говорил Кондратий Петрович. – Всегда сильный подчиняет слабого. Погляди: и у волков в стае всегда есть вожак. И у них кто-то ест мясо, а кто-то гложет кости. Богу – богово, а Кесарю – кесарево. Так было всегда, так устроен мир. А если нищие к власти придут, что изменится, что станет по-другому? Как будет устроено твоё общество, чтобы слабых больше не обирали?

На это Николай, кажется, ответить не мог. Но, не обращая на это внимания, продолжал говорить:

– Так мы же не волки. Мы же должны придумать что-то, чтобы всем жилось хорошо, чтобы никто не голодал.

– Да особо никто и не голодает. И нищим, вон, подают. И сперва надо придумать, что именно менять, а уж потом революции устраивать.

– Так ведь и придумывать не дают! За что всех моих товарищей забрали?Мы революцию не устраивали. Как раз обсуждали, каким должен быть справедливый мир. Но эти, – Николай поднял указательный палец вверх, – боятся. За свои деньги боятся, награбленные у простых людей. За то, что придумаем мы что-то, и не будет больше у них этих денег, не смогут они больше трудящихся грабить. Поэтому и не дают никому об этом думать. А революции – это как раз действенно. Гляди, как в пятом году крестьянство поднялось! А до этого сорок лет платили за свою свободу, и всё расплатиться не могли. Но ведь тем-то, – Николай опять поднял указательный палец вверх, – всё мало! Они всё думают, где бы ещё взять. Друг перед другом выставляются: кто больше куш сорвать может, кто наворует больше?! Богатые и сильные грабят бедных, слабых. Грабят стариков, детей, вдов, сирот. Нищих и немощных. Это же нелюди! Разве таковыми должны быть устои нашего общества? Да это ещё хуже, чем у волков!

– Есть и такие, конечно. Но в основном там, – Кондратий Петрович тоже указал пальцем вверх, – люди честные и порядочные. Чины свои они заслужили. А твои "товарищи", кто они? Они берутся решать государственные вопросы, а что они в этом смыслят? Вон баба эта твоя в сюртуке, она, что ли, будет решать государственные вопросы?

Николай вспыхнул.

– Соня – не баба, а мой товарищ! И она очень хорошо разбирается во многих вопросах. Может, и она!

– Ну да, кого ещё позовёшь государством управлять? Много у вас там ещё таких "товарищей"?

– Достаточно. А ты предпочитаешь, чтобы всё оставалось, как было? Чтобы и твою торговлю, не дай Бог, никто не тронул? Так и ты ведь на простых людях наживаешься! Я помню, что ты мне рассказывал про своё дело. И ты считаешь, что это нормально, что так и должно быть? Да ты такой же кровопийца, как и эти!.. Да знаешь ли, какие про тебя слухи ходят? Откуда твоё богатство, откуда твои деньги взялись, а?

Кондратия Петровича передёрнуло. Не ожидал он от сына такого вопроса. Ведь делал он всё для них: для Николая, для Катерины. И что слухи какие-то ходят не знал и не думал, что Николай будет ими интересоваться.

– Ах ты, сукин сын! – воскликнул он. – Слухи, значит, ходят, да? А ты слушаешь, да? Да я ради тебя и матери твоей стараюсь, а ты меня, значит, в кровопийцы записал, да?

– А мне такого не надо! Я на ворованное жить не собираюсь!

– Что ты сказал?! На какое?.. А ну, повтори!!

Страшное его бешенство стало накрывать Кондратия Петровича с головой. Неизвестно, чем бы закончилась их беседа, если бы Катерина не поспешила к ним и не развела по разным комнатам.

Потом, когда остыл, Кондратий Петрович пытался поговорить с сыном. Но Николай ничего не хотел слушать, кричал так, будто его ведут на расстрел за его убеждения, и вовсю проявлял готовность тут же сложить за них голову. В конце концов Кондратий Петрович не выдержал и ушёл от Николая, хлопнув дверью.

В другой раз он отправил Катерину поговорить с сыном. Она вскоре вернулась в слезах. Похоже, ради своих новых друзей Николай готов был забыть и отца, и мать. Слышать ничего не хотел, считал, что его обманывают, лишь бы заставить отступиться.

На два дня дом погрузился в тягостное молчание. Николай оказался более упрям, чем его отец, и все попытки заговорить воспринимал враждебно. Наконец, на третий день терпение у Кондратия Петровича закончилось и он выгнал сына обратно в Нижний со словами: "Ну и живи дальше, как знаешь!"

Потом Кондратий Петрович жалел об этом, но пути назад не было. Он слышал от знакомых, что сын опять взялся за свои кружки, а все деньги, которыми мог распоряжаться, пустил на поддержку своих "товарищей".

Пошёл новый год. Смутно было всё и в России, и в мире. Война затянулась, увязла в окопной грязи. Дороги наполнились всяким сбродом: нищими, слоняющимися туда-сюда в поисках работы, дезертирами с фронта, какими-то искателями новой жизни…

Торговля шла ни шатко ни валко. Народ нищал. Цены росли как на дрожжах. Откуда ни возьмись появлялись новоявленные коммерсанты, которые мешали вести торговлю: целыми вагонами продавали невесть откуда взявшиеся у них товары и, получив барыши, исчезали без следа.

У Катерины стало сдавать здоровье. Переживала за сына, который теперь совсем отделился от родителей и, уже не скрываясь, занимался революционной деятельностью.

Поначалу Кондратий Петрович думал, что его сын просто заигрался в свою революцию и всё ждал, когда же он успокоится и возьмётся за дело. Но время шло, а ничего не менялось.

Кондратий Петрович силился понять, что происходит. Что происходит в мире, в России, в его собственной жизни. Силился и не мог. Привычный мир с понятными устоями и правилами распадался у него на глазах. Всё, что он делал, становилось бессмысленным. Он махнул рукой на дела: пусть идут, как идут. А потом принял решение, похлопотал, собрался и повёз Катерину в Италию, в Тоскану, на воды, чтобы там она смогла поправить здоровье. И впервые в жизни выехал из России.

2

В голове у Николая всё горело и бурлило.. Идея перестроить мир по-новому была, как никогда, близка к осуществлению. Кружки, в которых Николай сначала занимался только просветительской деятельностью, теперь превратились в ячейки коммунистической партии, в которую сам Николай вступил уже более года назад. Он твёрдо знал: чтобы проводить передовые реформы, сначала надо установить крепкую власть, иначе радикально преобразовать общество не дадут! И он целенаправленно трудился над свержением самодержавия и относился к своему делу как к работе, которую надо выполнять каждый день, каждый день хоть немного приближая освобождение народа из-под векового гнёта.

Соня была всегда рядом. Она смотрела на Николая горящими глазами, видела в нём бескорыстного революционера и лидера, который вот-вот встанет во главе боевых отрядов. Её взгляд вдохновлял его больше, чем идея мировой революции, хотя в этом он себе не признавался.

Соня появилась в те времена, когда Николай ещё занимался просветительской деятельностью, а в его кружке царила непринуждённая атмосфера. Молодые люди не только постигали грамоту, но ещё увлечённо обсуждали всякие вопросы, которые считали важными и интересными. Приглашали принять участие в этих обсуждениях своих приятелей и подруг, и слово "товарищ", которым принято было обращаться друг к другу, имело ещё исконное тёплое звучание. Атмосфера этих встреч была порой не просто дружеская, но даже романтическая. Иногда вместо обсуждения всяких социальных вопросов просто читали стихи. Конечно, выбирали самые пламенные, обличающие самодержавие. Но и лирические читали тоже. Николай хорошо декламировал, у него был сильный красивый голос. Девушки, ходившие на собрания, просто млели, слушая его.

А в конце каждого вечера из собственных средств он устраивал чаепития, что служило дополнительной притягательной силой для не всегда достаточно сытых участников кружка.

Как-то раз стали обсуждать достижения науки. Вспомнили про Циолковского. Вспомнили, что он их земляк, из Вятки. Сначала восхищались его идеями, а потом стали говорить о звёздах, о том, какие потрясающие открытия ждут людей в космическом пространстве. Размечтались не на шутку! Говорили, что уже недалеко то время, когда человек отправится к другим планетам и начнёт заселять их. Построит там города, разведёт сады. И какая настанет чудесная жизнь: все будут друг другу как братья, все будут на равных и все будут свободны.

И тут Николай направил этот полёт фантазии в другую сторону. Он сказал:

– Да, друзья, всё это когда-нибудь будет! Но для того, чтобы добраться до других планет, нужно сначала построить ракеты и целые ракетные поезда, нужно долететь до этих планет и хорошенько их изучить, а уж после этого начинать заселять их. Для всего этого нужно ещё очень много времени. А мы с вами уже сейчас стоим на пороге грандиозного открытия, которое можем совершить прямо здесь, на Земле. И не где-то далеко, а на нашей родной земле, в России! Уже здесь мы можем построить такое общество, которого никогда раньше не было, где все будут на равных, не будет ни помещиков, ни фабрикантов, где все будут трудиться для своего блага и блага всего общества. И вот когда мы построим такое общество, это станет самым большим открытием современности, а наверное даже и всей человеческой истории! И тогда мы с лёгким сердцем сможем отправиться на любую планету, чтобы организовать там такие же коммуны, как и здесь. А если мы найдём там других людей, тогда мы сможем научить их, как построить такое же счастливое общество, как у нас.

Идея быть наставниками для жителей других планет вызвала большое оживление. Но Николай вернул всех на Землю, сделав заключение:

– Так давайте же думать о том, как мы можем теперь построить такое общество! Здесь, на Земле, в России, в Нижнем. И не когда-нибудь в неопределённом будущем, а уже сейчас! Давайте не только мечтать, давайте действовать! Не будем откладывать воплощение нашей мечты на завтра!

Не все участники кружка были рады оставить космические фантазии. Но Соня тогда поддержала Николая.

Когда кружок стал откровенно революционным, это многих отпугнуло. А у Сони только ярче разгорались глаза, когда говорили о мировой революции, о свержении буржуазии, о баррикадах Парижской Коммуны и о баррикадах пятого года.

Однажды на окраине города, в одной из конспиративных квартир, устроили сходку, чтобы обсудить дальнейшие действия и раздать участникам листовки с сочинённым Николаем воззванием. Листовки надо было на следующий день расклеить на улицах Нижнего. Однако, кто-то из соседей донёс, что в доме есть "нехорошая" квартира, и полиция устроила облаву. Пришлось листовки бросить и выбираться через окно.

Николай дождался, когда все участники сходки разбегутся, и, когда дверь в квартиру уже ломали, выбрался из окна сам, подхватил Соню, и они бросились прочь по улице.

Было темно, но Николай ясно слышал сзади топот. Их догоняли.

И вдруг Соня, задыхаясь от бега, сказала ему:

– Здесь, за углом, трактир. Давай забежим!

– Что?!

Николай о еде теперь думал меньше всего. Но обсуждать что-либо возможности не было, а Соня уверенно увлекла его в тёмный проулок. Там действительно был небольшой трактир. Из-за двери раздавался шум голосов и нестройное пение. Она остановилась у входа, прижалась к стене и привлекла к себе Николая. Обвила его шею руками и, переведя дыхание, стала целовать. Николай от неожиданности сначала отстранился, но потом, ощутив вкус её губ, забыл обо всём и сам крепко прижал её к себе, почувствовал её всем своим телом и стал горячо целовать в ответ.

В этот-то момент мимо проулка и протопала погоня. Кто-то заглянул, разглядел целующуюся парочку, плюнул и побежал дальше. А Николай уже не мог остановиться. Но Соня сама отстранила его от себя. Шепнула:

– Надо уходить!

И они, держась за руки, осторожно вышли на улицу, а потом поспешили нырнуть в другой переулок.

На следующий день Николай благородно предложил Соне руку и сердце. Просил её обвенчаться с ним и стать его женой. Но Соня с усмешкой ответила:

– Что вы, товарищ Зарубин! Семья – это пережиток прошлого. В новом обществе будут новые, свободные отношения. Ведь так?.. И вообще, мы делаем всё это ради счастья людей на земле, а не ради собственного счастья. Верно?.. Вот когда совершим мировую революцию, тогда можно будет подумать и о себе.

Николай был растерян. Он не понимал, почему Соня ему отказала. Думал, что сделал что-то не так и ожидал, что после отказа она перестанет с ним разговаривать. Но она продолжала выражать ему свою симпатию. А сближаться никак не хотела, отговариваясь тем, что дело превыше всего. Ничего не оставалось, кроме как с удвоенной энергией заниматься этим самым делом.

Со временем на каждом крупном предприятии Нижнего у Николая появились "свои" люди, активисты, готовые по команде организовать забастовку. В городе действовала целая сеть подпольных большевистских организаций. Велась активная пропаганда среди горожан. Николай сочинял воззвания, их печатали на листовках и ночами расклеивали по всему городу. И на каждом углу обыватели видели призывы: "Нет войне! Долой самодержавие!"

Кроме этого надо было создавать силу, которая могла бы противостоять полиции и даже регулярной армии. И на предприятиях среди рабочих тайно формировались боевые дружины. У Николая постоянно болела голова о том, как и чем вооружать эти дружины. Было ясно, что с булыжником, "оружием пролетариата", далеко не уйдёшь. Булыжником победить регулярные войска не получится. Это стало очевидно после восстаний 1905 года. Надо было налаживать производство оружия прямо в цехах Нижегородских заводов и настраивать каналы поставки оружия с фронтов. Возможно, просить товарищей из Москвы помочь с этим вопросом…

Николай чувствовал, что не может заниматься всем и сразу. По натуре он был мирный человек и, скорее, теоретик, чем практик революции. Управление рабочими дружинами и их вооружение ему давалось с трудом. К тому же были другие, не менее важные дела. И самым важным среди них Николай считал формирование альтернативных структур управления государством. Ведь когда самодержавие будет свергнуто, а в том, что это скоро произойдёт, Николай не сомневался, необходимо будет осуществить смену власти. Значит, новые структуры уже должны существовать и должны быть готовы принять бразды правления.

Занимаясь подготовкой этих новых государственных органов, Николай снова и снова сталкивался с тем фактом, что до сих пор не разобрался, чем же новое государство будет отличаться от старого и как надо руководить "по-честному", чтобы это было справедливо для всех. Как сделать так, чтобы один человек не мог больше эксплуатировать другого, чтобы все на равных трудились ради своего коммунистического будущего? Утешал он себя тем, что не всё удаётся сразу. Сначала надо заменить царский режим новым, демократическим, а уж затем проводить все нужные реформы.

В конце февраля 1917 года в Нижний из Москвы прибыл человек с известием о том, что в столицах происходит вооружённое восстание. Он рассказывал, что войска примкнули к восставшим и власть вот-вот рухнет.

Тут же, с соблюдением всех мер конспирации, было устроено совещание руководителей и активистов большевистских организаций, где Николай призывал:

– Необходимо как можно скорее начать забастовку в поддержку наших товарищей! Завтра же отправиться на заводы в Сормово, в Канавино. Отправить делегатов в гарнизон, агитировать солдат поддержать трудящихся и не выступать против них. Надо будет известить всех наших людей, чтобы завтра выступить единым фронтом.

– Чего ждать! – раздались голоса. – Надо прямо сейчас отправлять делегатов и поднимать рабочих.

И Соня, которая тоже была на собрании, тут же предложила:

– Я могу сейчас сходить на Молитовку, я там хорошо знаю наших.

И той же ночью по улицам города под видом праздных гуляк и запоздалых прохожих отправились в рабочие районы с важными новостями подпольщики-революционеры.

И без того уже много месяцев город лихорадило. То в одном месте, то в другом происходили выступления рабочих, требующих повышения зарплаты, восьмичасового рабочего дня, прекращения войны. Чтобы сдерживать эти выступления, власти ввели в город солдат, и рабочие районы были наполнены войсками. Но теперь предстояло организовать всеобщее выступление, которое произошло бы в одновременно во всём городе, которое своей мощью парализовало бы усилия властей.

На следующий день Нижний уже вовсю бастовал. Работа на предприятиях города встала. Власти были в растерянности, заставить людей вернуться на свои рабочие места они не могли.

Ещё через день под воздействием этих массовых выступлений и активной агитации, к бастующим примкнули солдаты гарнизона. Полиция боялась выходить в город и сидела по участкам, а потом и вовсе, переодевшись в штатское, полицейскике начали расходиться по домам. Тех, кто не успел, на улице разоружали рабочие дружины.

Кроме этого были открыты тюрьмы, откуда выпустили всех политических заключённых, а заодно и всех остальных, кто там находился. Это добавило Николаю забот, потому что вышедшие из тюрем криминальные элементы почувствовали вседозволенность, и в городе участились грабежи и разбой. Пришлось создавать отряды народной милиции, которые стали патрулировать улицы города.

Эта его инициатива, однако, вызвала насмешку в глазах Сони.

– Что, боишься революционной бури? – спросила она однажды.

Её, казалось, весь этот разгул народной стихии только раззадоривал.

В начале марта почти бескровно, во многом благодаря усилиям Николая, в городе произошла окончательная смена власти. Были арестованы губернатор, полицмейстер, прокурор и другие высокопоставленные чиновники. Рабочий отряд занял губернаторский дворец. Николай, не давая себе отдыха, трудился над созданием альтернативы смещённому правительству, и, наконец, были созданы Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, председателем которых он стал.

Под стенами кремля организовали митинг, и Николай с борта грузовика произнёс пламенную речь, в которой поздравил рабочих и солдат с тем, что они так быстро и бескровно сумели одержать победу. Люди на площади слушали его сильный голос и видели в нём настоящего революционера, вождя, который уверенно приведёт их к счастливому будущему. Именно такое впечатление он производил: высокий, статный, красивый, с горящим взглядом. Он свято верил в то, что говорил и в то, что делал.

Соня стояла рядом с ним. Её восторженные глаза, устремлённые на него, вдохновляли Николая и отвлекали его от особенно глубоких размышлений. Она тоже произнесла небольшую речь, обращённую к женщинам, призывала их не отставать от мужчин, произносила громкие революционные воззвания. Ах, как же она отличалась от баб в платочках, то здесь то там мелькавших в толпе на площади! Солдаты и рабочие смотрели на Соню с одобрением, бабы – критически. Но высказанную Соней мысль, что в такое непростое время нельзя оставлять мужиков без женского руководства, чтобы они не отвлекались от дела революции и не смотрели лишний раз по сторонам, они горячо поддержали.

А спустя несколько дней пришло известие об отречении царя от престола. Самодержавие в России рухнуло!

Соня, вбежав к Николаю с этой новостью, на радостях бросилась к нему на шею. Но когда он попытался обнять её в ответ и поцеловать, быстро отстранилась и, смеясь, сказала:

– Но-но, товарищ Зарубин! Сначала – мировая революция!

3

Кондратий Петрович много внимания уделял воспитанию и образованию сына и добился своего: Николай стал благородным человеком в лучшем смысле этого слова. Он стал человеком чести. Взяв на себя определённые обязательства, он уже не мог от них отказаться. Последовательно продолжая начатое дело, он стал заниматься реформами.

Дело это, однако, оказалось более сложным, чем свержение власти. Стало понятно, что государство нельзя в одночасье изменить, исходя только из собственных пожеланий, поскольку система государственной власти и управления складывалась в течение многих веков и стала именно такой, какая она есть, потому что другой стать не могла.

Собственно, Николай хорошо знал об этом, но знания его были чисто теоретическими, он в достатке получал их, когда учился в университете. Теперь же он столкнулся с практическим их воплощением, когда конкретные люди и вполне определённые слои населения выражали свои интересы, отстаивали их и не собирались отступать от них даже ради мировой революции и счастья всех людей на земле.

Николай всё отчётливее понимал, что идеальное государство, о котором он мечтал, придётся строить очень долго. И, может быть, ему не хватит для этого даже всей его жизни. К тому же устройство государства во многом зависит от представлений людей, которые в нём живут и которые находятся у власти. Они будут строить общество в соответствии со своими идеалами, поэтому надо сперва менять их взгляды, учить их, воспитывать в них высокую мораль и коммунистическую нравственность и одновременно с этим, а, может быть, только после этого, воплощать в жизнь передовые реформы. Иначе даже в самом передовом государстве люди с прежними взглядами будут создавать вокруг себя привычные отношения, будут тянуть общество назад, к прежним проблемам.

Ну а кроме этого, благосостояние живущих в стране людей более зависит от развития способов и средств производства, а не от того, в чьих руках находится власть. Чем более развиты в стране промышленность и сельское хозяйство, чем выше культура, чем больше внимания уделяется науке, тем лучше живут в ней люди.

Исходя из этих идей, Николай уточнял и выяснял для себя, какие нужно проводить в России преобразования, чтобы построить совершенное государство и исключить возможность эксплуатации человека человеком.

Полностью заняться этими вопросами он, однако, не мог, мешала сложная политическая ситуация. Полной власти в руках Советов всё ещё не было. По сути, в стране установилось двоевластие. Одновременно с Советами в Нижнем был создан комитет Временного правительства, куда вошли представители прежних государственных органов. Они тоже приветствовали свержение самодержавия, тоже собирали митинги и говорили там громкие речи, они тоже ратовали за демократию. Но строить справедливое коммунистическое общество они, конечно, не собирались. Николай даже опасался, что со временем они захотят восстановить в России монархию, а это было бы крахом всех его трудов и даже всей его жизни. Тем не менее с ними приходилось вести постоянные переговоры, чтобы мирно уживаться вместе.

Правда, в этом положении Николай находил для себя и плюсы. Потому что многие чиновники Временного правительства, занимавшие важные посты ещё при царе, имели богатый опыт управления. Ведя с ними переговоры, Николай перенимал их знания.

Осложняло ситуацию и то, что сами Советы состояли, в основном, из меньшевиков и эсеров. Радикально настроенных большевиков в них было очень мало. И Николаю приходилось проявлять чудеса дипломатии, чтобы люди с такими разными взглядами спокойно обсуждали острые вопросы и совместно принимали сложные решения переходного периода.

Однако, иного пути у Николая не было. А Соня смотрела на его дипломатические усилия всё более насмешливо. Её это не вдохновляло. Ей ближе был "товарищ маузер". Она была рядом, работала в Советах вместе с Николаем, но восторженный огонь в её глазах потихоньку угасал. С большим интересом она говорила о возможности вооружённой борьбы с Временным правительством.

Николай, в свою очередь, не разделял её радикальных представлений. Он стремился всеми силами избежать лишнего кровопролития. Революция уже произошла, самодержавие побеждено. И теперь наступил следующий этап, теперь надо было провести выборы. Настоящие, демократические, легитимные. Такие выборы для России с её многовековыми самодержавными традициями уже сами по себе были делом революционным, почти немыслимым. За эти выборы стоило побороться. И Николай не жалея себя, работал над их организацией.

Когда в феврале были открыты тюрьмы, к отрядам рабочих примкнули многие из "политических". Их опыт оказался бесценен. Как раз в это время в штабе большевиков появился Яков. Николай вздохнул с облегчением, когда смог передать ему всю работу по организации и вооружению отрядов революционной гвардии. Теперь у него появилась возможность уделять больше времени теоретическим вопросам построения будущего общества.

Яков много рассказывал о своём революционном прошлом. За верность идеям революции он был неоднократно судим и много времени провёл в заключении. Однако царскому режиму сломить его не удалось. Он устоял даже перед пытками и сохранил свою веру в коммунистические идеалы. Об этом красноречиво говорили шрамы на его лице. Крест-накрест, как будто он был новым мучеником, и теперь нёс свой крест открыто, так, чтобы каждый мог его видеть. Своей стойкостью он доказал, что счастье рабочих для него превыше собственного счастья и благополучия. Яков не мог не вызывать уважения и даже восхищения. Маленький, подвижный, энергичный, Соню он просто покорил. Николай терпимо относился к его почти уголовным замашкам и считал, что именно такой человек нужен, чтобы руководить боевыми отрядами.

Когда выяснилось, что у Якова нет в Нижнем жилья, Николай любезно предложил ему занять одну из комнат в своей квартире. Тот с радостью принял это предложение и поселился в доме Николая.

А потом со всей своей энергией он взялся за формирование боевых дружин. Принимал туда молодых рабочих, которым было скучно стоять у станков, а так же различные криминальные элементы, которые в феврале вышли на свободу. Говорил, что заодно будет заниматься их перевоспитанием и перекуёт в настоящих борцов за свободу, а кроме того, так будет проще контролировать преступность в городе. Николай согласился, ибо верил в силу коммунистического воспитания.

Вооружали дружины чем придётся. Часть оружия поставляла партия, часть незаконно переправляли с фронта, часть изготавливалась на заводах Нижнего. Пёстрое сборище представляли из себя эти дружины. И, конечно, по своим боевым качествам им было ещё очень далеко до регулярных армейских частей.

Весной напряжённый ритм работы Николая был неожиданно прерван. Из Москвы в Нижний прибыл представитель московского бюро партии Иван Романов, который был назначен руководителем партии большевиков в Нижнем. Он передал Николаю распоряжение прекратить всякие переговоры с членами Временного правительства. Несмотря на то, что Николай оставался председателем Советов, теперь он обязан был подчиняться Романову и выполнять все его указания. По сути, ему оставили только представительские функции.

Николай сник. Вся его работа, все усилия последних дней оказались напрасными. Его дипломатический талант оказался больше не нужен руководителям партии, у них появились какие-то другие планы на будущее. Какие, Николай не очень понимал. Но ясно чувствовал, что отстранён от решения важных вопросов.

Как человек слова, он вынужден был с этим согласиться. Продолжал трудиться и терпеливо выполнял свои обязанности, продолжал выступать на различных собраниях, писал статьи. Но больше не было в его работе того полёта, того вдохновения, что раньше. Он понимал, что всё, что он теперь делает – лишь для отвода глаз. Самые важные дела происходили теперь без его участия, самые важные решения принимались без учёта его мнения.

Большевики как будто снова уходили в подполье, вновь отдаляясь и отделяясь от тех, кто вместе с ними создавал Советы, от представителей других партий. А Временное правительство всё более напоминало прежнюю власть и уже полноправно управляло городом. Полиция снова вышла на улицы, жизнь возвращалась к своему прежнему укладу.

4

Война продолжалась. Правительство не могло и не хотело принимать никаких решительных шагов для её завершения. Даже наоборот, летом был выпущен заем, который официально назвали "заем свободы" и который был направлен на то, чтобы выманить у населения лишние деньги для ведения дальнейших боевых действий. Нижегородская городская дума приняла активное участие в распространении этого займа, что вызывало глухое возмущение у населения.

Николай сочинял памфлеты, в которых раскрывал и осуждал лицемерие властей. Эти пламенные воззвания печатались отдельными листовками и расклеивались по городу, или публиковались в Нижегородских газетах, и находили горячий отклик в сердцах людей.

Несмотря на это, летом власти стали готовиться к отправке солдат, расквартированных в Нижнем, на фронт. По городу прокатилась волна демонстраций. Даже самые далёкие от политики обыватели были против войны.

Большевики пользовались моментом, раскачивали пришедшую было в состояние равновесия ситуацию, проводили антивоенную агитацию. Призывали рабочих бастовать в поддержку солдат. И вновь добились слаженного выступления.

В начале июля был организован вооружённый мятеж. Солдаты взбунтовались и отказались выполнить приказ. В поддержку им по городу прокатилась волна массовых забастовок, противостоять которым у властей не было сил. В результате отправка частей на фронт была сорвана.

Временное правительство Нижнего обратилось за помощью в Москву, и оттуда в июле был отправлен карательный корпус, который возглавил командующий Московским военным округом полковник Верховский. Корпус состоял из казаков и юнкеров, и был усилен тремя броневиками.

Узнав об этом, Иван Романов срочно устроил военный совет. Спросили у Якова, насколько его красные отряды готовы дать бой. Яков начал говорить о том, что в отрядах не хватает оружия и боеприпасов, что многие бойцы совсем не имеют опыта, что нужно ещё время для подготовки… Говорил сбивчиво, глаза его бегали.

Высказали своё мнение другие участники собрания. Кто-то рвался в бой, кто-то осторожничал.

– Что же, товарищи, – подвёл итог Романов. – Предлагаю новую революцию в отдельно взятой Нижегородской губернии пока не устраивать. Даже если мы сумеем дать отпор Верховскому, вслед за ним будут отправлены другие, более крупные части. К полномасштабным боевым действиям мы не готовы, в Москве и других губерниях нас не поддержат. Предлагаю отправить навстречу Верховскому отряд рабочих, чтобы задержать его, чтобы на подходе к Нижнему, не вступая в прямое противостояние, максимально затруднить ему продвижение вперёд. Устроить саботаж на дороге, заблокировать их на какой-нибудь станции. А вы, товарищ Яков, пока прячьте оружие и распускайте до поры ваши отряды. В будущем они нам пригодятся и, надеюсь, их боеспособность будет выше, чем сейчас.

В соответствии с этим решением навстречу Верховскому выдвинулся вооружённый отряд рабочих. Но полковник тоже был не лыком шит. Он предпринял обходной манёвр и прибыл в Нижний не по московской дороге, а по арзамасской, где его не ждали. Он высадился на Мызе и оттуда вошёл в город.

Однако Яков успел распустить свои отряды и сохранил оружие. Верховскому ничего не оставалось, кроме как навести порядок в воинских частях и разоружить солдат, после чего какую-то часть из них всё же отправили на фронт.

В один из этих дней Николай, вернувшись домой, застал Якова с двумя помощниками и заваленный винтовками коридор. Всё это оружие Яков пытался спрятать в чулане его квартиры.

– Ты с ума сошёл! – воскликнул Николай. Он был возмущён безответственными действиями Якова. – А если придут и устроят обыск?! Нам всем тогда ареста не миновать! Надо всё это немедленно убрать из дома! И вообще, прежде чем такие вещи делать, надо бы спрашивать.

– Спрашивать? – удивился Яков. – Так я, вроде, тоже здесь живу. Или я это для себя сюда притащил? Завтра вон на Нижний Базар понесу продавать, да, ребята?

Помощники Якова одобрительно оскалились. Николай замешкался, думая, как на это ответить, а Яков продолжал:

– А я думал, ты не из пугливых, Николай Кондратьевич. А вот если мы это сейчас по улице ещё куда-нибудь потащим, тогда точно попадёмся. Да ты не бойсь, пусть только сунутся, мы найдём, чем ответить!

И он со своими помощниками прокатил по коридору в чулан пулемёт "максим".

Николай только покачал головой. Действительно, с таким арсеналом лишний раз показываться на улице сейчас не стоило.

– Но спросить у меня, как у хозяина квартиры, всё-таки надо было… Хотя бы предупредить, – сказал он.

– Да что это из тебя мещанство какое-то попёрло? Я, моё… Ты коммунист или кто? Помогай лучше, давай это всё из коридора, с глаз долой уберём. Вон, ящики с патронами ещё стоят, давай их сюда!

Николай помог припрятать весь арсенал, а потом ушёл к себе, сказав напоследок:

– В другой раз, товарищ Яков, предупреждайте о подобных делах!

Яков, перемигнувшись с подручными, усмехнулся ему вслед.

В конце лета начались перебои со снабжением города продовольствием. И даже с началом осени, в самое, казалось бы, изобильное время, ситуация не изменилась. Наоборот, недостаток продовольствия ощущался всё сильнее. Может быть, ещё не сам голод, но уже его тень нависла над городом.

Самые бедные слои населения не доедали. Повсюду в городе стояли длинные очереди за хлебом. Не всем удавалось его купить, и это было причиной многочисленных беспорядков.

Глядя на беспокойные толпы около хлебных лавок, Николай вспоминал отца и сказанные им когда-то слова, которые сейчас становились пророческими. И начинал думать о родителях: как там отец, как мама?.. Где они сейчас?.. Связи не было никакой. Возможно, Николай мог бы выяснить, где они теперь находятся, но для этого потребовалось бы приложить много усилий и потратить драгоценное время. Николаю не хотелось отрываться от своих дел, и он спешил отмахнуться от воспоминаний.

Он продолжал вести свою работу, формально руководил Советами. Все проблемы объяснял временными трудностями переходного периода.       Но если раньше он понимал, что должен через всеобщие выборы сделать Советы единственной властью в стране и покончить с двоевластием и Временным правительством, то теперь плохо представлял себе, чего хотят руководители партии. Вроде бы выборы были логичным завершением революции. И Николай, как председатель Советов, состоящих не только из большевиков, продолжал заниматься их подготовкой.

Временное правительство тоже занималось активной подготовкой к всероссийским выборам. Их планировали провести в конце октября. А в сентябре состоялись выборы в Нижегородскую думу. Это были первые действительно демократические выборы, в которых принимало участие всё население Нижнего. В результате был переизбран городской голова. Вместо прежнего, ставленника Временного правительства миллионера Сироткина, был выбран представитель партии эсеров Ганчель.

В глубине души Николай был удовлетворён таким финалом. Население активно участвовало в выборах, обсуждало кандидатов, принимало результаты близко к сердцу. И, что самое главное, назначенный Временным правительством Сироткин был смещён! А значит, выборы действительно являются эффективным средством преобразований, учитывают желания большинства! И они "работают" в России, хотя никогда раньше здесь не проводились.

Но для большевиков результат был удручающим, потому что выборы они проиграли. После этого, получив соответствующие указания из Москвы, Иван Романов поставил задачу добиваться скорейшей и безоговорочной передачи всей власти большевикам безо всякого народного волеизъявления.

Пока Николай пытался обсуждать это решение, Яков с новой энергией взялся за вооружение красных отрядов.

Спустя месяц, в конце октября, пришло известие о том, что в Москве и Питере Временное правительство распущено и власть захватили большевики. Тут же в экстренном порядке было созвано заседание Нижегородских Советов. Меньшевики, эсеры, кадеты, а так же представители рабочих и крестьян, не входящие в партию большевиков, подавляющим большинством осудили захват власти в столицах и решили продолжать мирные переговоры. Но двадцать восьмого октября, наперекор этому решению, на небольшом митинге в нижегородском кремле Иван Романов провозгласил установление власти Советов в Нижнем Новгороде. Боевые дружины товарища Якова открыто вышли на улицы города, захватили все стратегически важные объекты: почту, телеграф, телефон, вокзал, банки…      Был арестован начальник гарнизона, захвачены оружейные комнаты. При этом сам гарнизон сопротивления оказать не смог.

Позже Николай удивлялся: как же просто, одним решительным движением, большевики взяли власть в свои руки!.. Но что же именно они сделали? Построили что-нибудь? Чем теперь, при Советах, жизнь в стране будет отличаться от прежней жизни?..

В конце концов он отбросил свои сомнения. Вспомнил, что для проведения любых радикальных реформ нужна прежде всего крепкая власть. Так может, его товарищи по партии правы, может, именно так и надо? Ведь ещё великий Карл Маркс говорил, что для построения коммунистического общества на первых порах потребуется диктатура пролетариата. И вот теперь-то, после этих событий, как раз и начнётся настоящая работа, и станут возможны настоящие преобразования!

Вернувшись с этими мыслями вечером к себе домой, Николай услышал доносящиеся из комнаты Якова странные звуки и шум. Он с возмущением подумал, что Яков, наверное, опять устроил что-то без его ведома. Как был, не разуваясь и не раздеваясь, он прошёл по коридору и решительно открыл дверь к Якову.

Картина, которую он там увидел, была выше его понимания. На диване, поверженный, лежал Яков, а над ним, с полного его согласия и одобрения, в одной мужской тужурке на голое тело, осуществляла свою гегемонию и диктатуру Соня.

Николай ожидал увидеть всё, что угодно, но только не это. Он считал, что Соня мужчинами не интересуется, что она живёт только революцией, только делом построения коммунизма.

Он застыл в дверях, а Соня и Яков одновременно повернули к нему головы. Соня вздрогнула, но тут же справилась с собой, и в её взгляде появился вызов. А Яков, придержав её за бёдра руками, громко и резко сказал:

– Закрой дверь!

И Николай, потрясённый увиденным, закрыл. Как был, в верхней одежде и обуви, прошёл к себе и опустился на стул. И долго так сидел. Слышал, как Яков проводил Соню по коридору к выходу. Кажется, они поцеловались. Яков закрыл за ней дверь. Потом подошёл к комнате Николая, заглянул к нему и, разглядев в темноте, сказал:

– Ты бы стучался! Пойдём, выпьем, отметим наш успех! Я сейчас поставлю чайник.

Он ушёл и принялся греметь на кухне посудой, а Николай поднялся, закрыл дверь в комнату на защёлку и сел на прежнее место. И остался так сидеть, глядя в темноту за окном.

Глава 7.

1

Это как в песне Высоцкого "Колея". Свернуть невозможно! И чем дальше едешь, тем глубже становится колея, тем надёжнее она держит, тем определённее конец твоего пути.

А в начале, когда эта колея была ещё мелкая?.. Вовка сидел, курил бамбук и, единственное, что он точно знал – это то, что рабочим на заводе он никогда не будет. Но какая-то женщина и какая-то семья у него ведь будут! И он рано или поздно вынужден будет поднять свой зад и начать что-то делать. Вопрос: что?

Были у него шансы заняться ещё чем-нибудь кроме этой его торговли? Стал бы он пахать на дядю после того, в чём ему довелось поучаствовать? Или, с другой стороны, пошёл бы он в бандюки, чтобы потом, скажем, выбиться в помощники депутата?

После армии он под вздохи матери долго болтался без дела. А когда нечего делать, то сдуру, по молодости, обязательно вляпаешься в какую-нибудь историю! А тогда под парами все ещё были. И деньги закончились, а хотели кого-нибудь опять в магазин отправить. И даже не всерьёз, а, скорее, ради смеха, кто-то спросил: "А слабо вон у того мужика бабосов одолжить?" За это "слабо" и зацепились.

Поздно, почти ночь, темно. Подвыпившая компания расположилась на лавочке у подъезда, шумит, куролесит. Чего от неё ожидать? И мужик куда-то чешет через двор.

– Эй, мужик, постой! Стой!! Ты чё, плохо слышишь?! Ты же нам одолжить не откажешь, правда? Чё ты сказал??

Мужичонка пытался обойти компанию, что-то бормотал в ответ.

– Ты чё, с нами разговаривать не хочешь? Вовка, а ну-ка подержи его, чтобы не сбежал.

Вовка схватил мужика за рукав пиджака. А тот как рванётся! Рукав с треском оторвался, а его хозяин опрометью бросился из двора.

– Ну чё ты не держал-то?

Вовка молча развёл руками, в одной из которых так и болтался оторванный рукав. С удивлением посмотрел на этот рукав. И все посмотрели. И стали ржать. И в таком вот настроении вернулись обратно к подъезду. И там сидели и ржали над тем, как смешно мужик по двору улепётывал. Скакал, как заяц! И сам маленький такой, плюгавенький…

Домой идти не хотелось. Пока все веселились, Вовка забился в уголок и, блаженно улыбаясь, закрыл глаза и сладко засопел. Сквозь сон услышал:

– Этот?

– Этот!

И вдруг полетел на асфальт перед подъездом. Опомниться не успел, как ему стали ломать за спиной руки. Он заверещал не своим, неестественно высоким, голосом. Потом его рывком поставили на ноги. Перед глазами мелькнул давешний заяц с оторванным рукавом. Потом Вовку запихнули в милицейский козлик.

В зарешеченном окошке появилось щекастое лоснящееся лицо.

– Где дружки твои?

– Какие дружки?

Всё произошло слишком быстро, Вовка туго соображал.

– Поехали! – сказал щекастый, отворачиваясь. – Одного взяли, и остальные никуда не денутся. Все, небось, местные. И этот местный. Я его знаю… Как же его?.. Как фамилия твоя?

За решёткой снова появилось щекастое лицо.

– Тептяткин, – ответил Вовка.

– Тептяткин?.. А, нет, не знаю. А ты, Тептяткин, знаешь, сколько у нас из-за тебя висяков?! Эпизодов уже десять! И попробуй заявление не прими, не хулиганство какое-нибудь, не мелкая кража! Разбой, знаешь, штука серьёзная. Да ещё группой лиц, да ещё по предварительному сговору… Понимаешь, Тептяткин, к чему я это говорю?

Вовка стал быстро трезветь. Значит, этот плюгавый заяц прямиком поскакал в милицию, нажаловался там и написал заявление… Но, пардон, какие десять эпизодов?!

– Какие десять эпизодов? – спросил Вовка.

Но ему не ответили.

В отделении его обшманали, вытащили из карманов всё, что там было. А, кроме прочего, там оказался маленький перочиный ножик.

– Ого, – сказал один милиционер. – Холодное оружие! Вам этим угрожали?

Заяц был здесь же.

– Угрожали, – с готовностью подтвердил он.

Ножик положили на стол отдельно от других вещей.

– Чё ты врёшь?! – возмутился Вовка. – Кто тебе этим угрожал?

– Тише! – прикрикнул на Вовку дежурный. – Шнурки из кроссовок доставай.

– Зачем?

– Доставай, тебе говорят!

Вовка вытащил из кроссовок шнурки и их положили к остальным вещам. После чего Вовку заперли в обезьяннике. Потом долго, очень долго всё оформляли. А потом отвели его в отдельную камеру. Окон не было, и Вовка не знал, сколько времени он в ней провёл. Он устал, хотел спать, хотел есть и пить. Но спать, есть и пить ему не дали. Открыли и куда-то повели. В небольшой комнате поставили в ряд с пятью незнакомыми парнями. А потом в комнату вошёл давешний Заяц и безошибочно показал на Вовку: этот!

– Ну что, Тептяткин, тебе всё понятно? – спросил проводивший опознание милиционер.

И Вовку опять увели в камеру.

Потом его повели к следователю. Тот долго выпытывал у Вовки, с кем он вчера был и как именно происходило разбойное нападение. Вовка понял, что дело его плохо. На него навалилась депрессия. Но своих приятелей он решил не выдавать. Хотя свиньи они, конечно. Сами успели разбежаться, а его бросили. Стоило бы их сдать! Господи, как же это всё случилось? Ведь он не грабитель, не бандит. Просто валяли дурака, куражились. Никто же ничего не взял! Какое ограбление, какие десять эпизодов?!

Следователь давил на Вовку:

– Валяли дурака? Кто именно, с кем вы были вчера вечером?.. Да, ничего не взяли. Но потерпевший подтвердил, что вы лично угрожали ему ножом. По этой же схеме в нашем районе в последнее время было совершено несколько ограблений. Есть все основания предполагать, что это были вы. Так что или вы назовёте своих соучастников, или всю ответственность за них будете нести один. Если будете сотрудничать со следствием, мы попробуем смягчить для вас наказание. Если нет – получите максимальный срок. Группой лиц, по предварительному сговору, с применением холодного оружия. Подумайте, Тептяткин! Это лет двенадцать с конфискацией имущества… Вы в своей квартире живёте?

– Да, – буркнул подавленный Вовка.

– Один живёте?

– Нет, с мамой.

– Ну вот, придётся вашу квартиру изъять, маму выселить. Подумайте об этом! Доживёт она до вашего возвращения?

Вовка сидел, повесив голову. Надулся и замкнулся, ничего не говорил.

– То есть рассказывать, с кем были, вы не хотите? – сделал вывод следователь. – Значит всё-таки вы и являетесь организатором этой банды, значит вы придумали схему, по которой будете грабить людей, значит вы были идейным вдохновителем всего дела? И нож в вашем кармане оказался не случайно. Значит, вы готовились, вооружались…

– Да какое холодное оружие, этим ножиком и карандаш-то не заточишь! – возмутился Вовка. – Какое ограбление, ведь мы же у него ничего не взяли!

– Так всё-таки "мы"? – следователь цеплялся к каждому слову. – И сколько вас было?

В конце концов Вовка совсем сник, замкнулся и на вопросы перестал отвечать. Ему стало жалко себя, жалко маму. Он сидел и чуть не плакал, а на все вопросы повторял про себя: "Пошёл ты!" И его увели обратно в камеру.

Хотелось есть, пить и в туалет. Вовка обнаружил в углу остро пахнущую ёмкость с крышкой и с ручками по бокам. Он догадался, что именно этот железный сосуд называют в народе парашей. Облегчился туда.

Через минуту есть и пить захотелось ещё сильнее. Но этого Вовке никто не предлагал. И так он сидел и мучился. Думать ни о чём не мог, заняться было нечем, было бесконечно тоскливо, время остановилось.

Другой кабинет, другой человек за столом, в штатском. Больше никого.

Человек оторвался от бумаг, поднял глаза на Вовку. И смотрел на него изучающе, долго. Вовке стало неуютно под этим взглядом, но деться ему было некуда. Он обозлился, подумал: "Ну и чего ты сидишь, рентген из себя изображаешь?!" – поднял глаза и с вызовом уставился на своего оппонента. Однако выдержать его всепроникающий взгляд не смог и опять опустил глаза.       И услышал:

– Меня зовут Антон Дмитриевич. Запомнил?

Вовка молча кивнул.

– Ты понимаешь, в какую историю ты попал?

Вовка, не поднимая глаз, снова кивнул.

– Видишь, как быстро и неожиданно закончилась твоя счастливая жизнь. Из-за твоей собственной глупости, ты согласен?

Вовка вздохнул и опустил голову. Он был согласен, всё получилось очень глупо.

Антон Дмитриевич помолчал. Потом сказал:

– Оттуда, куда ты отправишься теперь, прежними не возвращаются. Если вообще возвращаются. И, если ты туда попадёшь, ты больше никогда не будешь вот таким славным парнем, вот таким Володей Тептяткиным. Но у тебя ещё есть шанс исправить ситуацию.

"Пошёл ты!" – подумал Вовка, решив, что с него опять будут требовать имена его друзей.

– Я не прошу тебя назвать тех, с кем ты там вместе был, – словно угадав его мысли, сказал Антон Дмитриевич. – Ты стараешься не выдать своих приятелей. Это, в общем, хорошее качество. Я тебя понимаю. Вижу, ты парень неплохой. А то, что произошло, – это недоразумение, случайность и, конечно, ваша глупость.

Вовка с благодарностью поднял на собеседника глаза. Наконец-то хоть кто-то его понял!

– Но, чтобы исправить положение, тебе теперь придётся очень и очень постараться. Или можешь оставить всё как есть. В этом случае тебя отправят в СИЗО, там дождёшься суда, познакомишься с новыми условиями жизни. А потом поедешь в места, как говорится, не столь отдалённые. Но, если готов исправиться, то уже вечером пойдёшь домой… Что выбираешь, вечером домой или вечером в СИЗО?

Антон Дмитриевич усмехнулся.

Вовка робко улыбнулся в ответ.

– Домой, конечно, лучше. А что для этого требуется?

– Изменить свою жизнь. У подъезда больше не болтаться, не пить. С дружками своими больше не встречаться. Устроиться на работу. С этим я помогу. А так, без нужды, на улицу вообще не выходить. И делать всё, что я скажу. Выполнять беспрекословно. В армии был? Так вот теперь, если что-то сделаешь неправильно, никаких нарядов вне очереди не будет. Просто твоему делу сразу дадут ход, и поедешь по описанному маршруту. У ребят там накопилось несколько похожих нераскрытых дел. Они с удовольствием их запишут на тебя. С плеч долой, как говорится, из сердца вон. Годам к сорока, может быть, вернёшься. А может быть и нет! Подумай хорошенько, всё взвесь и скажи мне, что ты выбираешь? Попробуешь начать новую жизнь или поедешь на зону?

– Новую жизнь, – ответил Вовка.

Антон Дмитриевич с сомнением смотрел на него, взгляд у него стал холодный, суровый. Он покачал головой и произнёс:

– Нет, не убедил. Я думал, ты действительно захочешь исправиться, начал тебе верить. А тебе, похоже, просто хочется отсюда поскорей выбраться. Давай-ка дуй обратно в камеру, и дальше – по плану.

– Нет, домой! – чуть не вскричал Вовка.

– Да нет, какое "домой"! Ты посмотри на себя! Я тебе должен поверить, а ты не сегодня – завтра, опять в такую же историю вляпаешься? А я ради тебя буду рисковать своим положением?

– Ну пожалуйста! – взмолился Вовка. – Я исправлюсь! Я буду всё делать, что скажете! Я вас не подведу!

Антон Дмитриевич по-прежнему строго и с сомнением смотрел на него.

– Ну не знаю, не знаю… Пока это всё только на словах. Отправляйся-ка обратно, посиди ещё, подумай. Если определишься с выбором, и я точно увижу, что ты определился, отпущу тебя домой. Если опять будешь мямлить – отправишься, куда следует.

Вовка вернулся в камеру с чувством, что только что упустил чудесную возможность повернуть время вспять и всё исправить, что погубил свою жизнь навсегда и теперь уже бесповоротно.

На следующий день он горячо, чуть не со слезами на глазах клялся и божился, что не подведёт Антона Дмитриевича, что будет слушаться и выполнять всё, что ему скажут. Тот, похоже, был удовлетворён результатом. И – о чудо! – уже вечером Вовку отпустили домой. И он шёл с твёрдым намерением изменить свою жизнь и никогда не подводить своего благодетеля.

Как он потом выяснил, дело переквалифицировали с грабежа на мелкое хулиганство, и наказанием ему были те три дня, которые он провёл в отделении.

Маме Вовка ничего не стал говорить. Объяснил всё недоразумением. Она долго вздыхала, даже тихонько, украдкой, крестилась. Но постепенно успокоилась.

А через неделю раздался телефонный звонок. Вовке предложили зайти в ближайший опорный пункт для разговора.

2

– Вот твои документы, – сказал Антон Дмитриевич. – Посмотри внимательно и запомни хорошенько, кто ты теперь есть.

Вовка открыл потёртый паспорт и прочитал:

– Сергей Вячеславович Грачёв.

Увидел в паспорте свою фотографию и удивлённо поднял глаза.

– Что это?

– Это ты. А как иначе? Тептяткин-то теперь пылит на зону… Шучу. Как тебя теперь зовут?

– Сергей? – неуверенно произнёс Вовка, подсмотрев в паспорте.

– А полностью?

– Сергей Вячеславович Грачёв, – прочитал Вовка.

– А теперь не подглядывая.

– Сергей Вячеславович Грачёв, – повторил Вовка, закрыв паспорт.

– Там ещё дата рождения есть и прописка. Их тоже надо выучить. Придёшь завтра по этому адресу, – Антон Дмитриевич протянул Вовке бумажку, – и устроишься там на работу экспедитором. Хватит тебе дурака валять, пора начинать новую жизнь.

– Я туда как Сергей Вячеславович должен прийти? – уточнил Вовка.

– Да. Фильмы про шпионов смотрел? Вот теперь будешь работать под прикрытием. Под чужим именем. И никто не должен знать, что ты – Тептяткин. Для них ты – Грачёв. Сколько тебе лет, Грачёв?

Вовка засуетился, нашёл в паспорте дату рождения Грачёва, посчитал и сказал:

– Двадцать пять.

Антон Дмитрич оценивающе посмотрел на Вовку.

– М-да. Молодо выглядишь, Грачёв. А так всё верно, двадцать пять. И запомни: твоего настоящего имени, адреса и телефона там никто не должен знать. Посмотри: на бумажке, на обороте, есть телефон. Его при трудоустройстве и укажешь. В паспорте подпись Грачёва. Выучи её. Всё тебе ясно, Сергей Вячеславович?

Вовка хотел кивнуть, но задумался, поднял глаза и спросил:

– А для чего это всё?

Антон Дмитриевич, сощурившись, посмотрел на него.

– Ты, вроде, парень неглупый. Во всём разберёшься со временем. А пока поиграй в шпионов. У нас задачи непростые стоят. Надо всякую мразь искать и наказывать. И ты нам в этом поможешь. Долг, как говорится, платежом красен. Я тебя вытащил из очень нехорошей истории. Помни о том, что всё ещё может вернуться. И не забудь: Тептяткин ты теперь только для мамы, а на работе – Серёга Грачёв. Понял?

Вовка кивнул.

– Завтра, как устроишься на работу – проблем с этим не будет, за тебя там уже похлопотали, – так вечером из дома мне обязательно позвони. Всё, больше не задерживаю.

Вовка поднялся, а Антон Дмитриевич тут же занялся какими-то бумагами, словно Вовки уже не было.

Как и обещал Антон Дмитриевич, Вовку без проблем приняли на работу. Даже, как будто, ждали. Фирма называлась "Комп. и К°". Торговала компьютерами и всякой электроникой. Сотрудники называли её "Компик". Анатолий Борисович, руководитель фирмы, на "всякую мразь" похож совсем не был. К своим сотрудникам относился по-отечески, и те между собой называли его "Папа". Вовке он сразу понравился. Было в нём что-то по-человечески близкое.

Когда у Вовка написал заявление о приёме на работу, его новый шеф сказал ему:

– Отлично! Теперь тебя проверит наша служба безопасности, это займёт пару дней, после чего можешь приступать к работе.

– Служба безопасности? – встревожился Вовка.

– Конечно! Техника у нас дорогостоящая, мы должны быть уверены в каждом сотруднике.

Вернувшись домой, Вовка поспешил позвонить Антону Дмитриевичу и сообщил о предстоящей проверке. Но тот не придал большого значения его сообщению.

– Не переживай, – сказал он. – Мы же сами и будем тебя проверять.

Прошло несколько дней, и Вовке сообщили, что его кандидатура одобрена.

О такой работе Вовка мог только мечтать. Если бы он сам искал себе работу, ничего подобного никогда бы не нашёл. Нормальный график, хорошая зарплата, уж точно не как на заводе! И гораздо веселее. Большую часть времени Вовка был предоставлен сам себе, никто над душой у него не стоял. Он ездил по городу по разным поручениям. Если было по пути, мог и по своим делам заехать. Как он понял, главное – не наглеть, выполнять все задания и не опаздывать.

"Надо же, – думал Вовка, – чтобы найти хорошую работу, пришлось вляпаться в такую историю!"

Приятели теперь ему завидовали. Говорили, что надо было тогда Вовку разбудить, и кому-нибудь из них вместо него у подъезда остаться. В каждой шутке есть доля правды! Вовка посмеивался, но при этом не забывал, что они его тогда всё-таки бросили.

С Папой у Вовки складывались очень хорошие, даже тёплые отношения. И другие сотрудники были симпатичными и приветливыми людьми. Всё объясняли, всё показывали, постепенно водили Вовку в курс дела.

Поначалу ему давали только курьерские задания. Он брал две-три коробки, накладные, и на общественном транспорте отправлялся по указанному адресу. Там сдавал товар, подписывал накладные и возвращался на базу. Когда оплата была наличной, вёз обратно деньги и сдавал их в кассу.

Через месяц Вовка втянулся в процесс. Разобрался, как оформлять документы. Перестал бояться, что кто-нибудь по дороге вытащит у него деньги. Опуская в файлик с документами пачку денег, размышлял о том, что бизнес – штука прибыльная.

Со временем он стал развозить небольшие партии товара. Для этого заказывал машину. Если за товар получал наличные, старался их куда-нибудь безопасно пристроить. В файлик было уже неудобно, да и рюкзак за спиной могли подрезать. Тогда Вовка обзавёлся поясной сумкой, в которую укладывал деньги. Но стал опасаться, что кто-нибудь по дороге даст ему по голове и отберёт эту сумку. Сумма, которая в ней лежала, того стоила. Слава Богу, ничего подобного не происходило.

Как-то позвонил Антон Дмитриевич, спросил, как дела. Вовка рассказал, как ему работается, поблагодарил за хорошую работу. Тот только усмехнулся в ответ. Сказал:

– Теперь тебе будут больше доверять. Сообщай мне, какие машины заказаны, куда планируешь поехать, что и куда надо везти.

– Хорошо, – ответил Вовка.

И на душе у него стало тревожно.

Всё чаще Вовка заказывал "Газель", развозил товар на ней, забирал что-нибудь с других складов или с вагона на товарной станции. Однажды заказали КАМАЗ. Надо было забрать крупную партию техники, в основном компьютеров, и привезти всё на склад фирмы.

Папа вызвал Вовку и сказал:

– Завтра будь, пожалуйста, особенно внимателен. Всё пересчитай, несколько коробок проверь, посмотри, что там лежит. После погрузки сразу на наш склад, мы будем тебя ждать. Если возникнут какие-нибудь нештатые ситуации, звони мне. Надеюсь, что обойдётся без лишних задержек.

Выйдя от директора, Вовка позвонил Антону Дмитриевичу и сообщил ему о завтрашней поездке.

– Отлично! – сказал тот. – Слушай внимательно: когда погрузишься и выедешь с товарной станции, поедешь по адресу, который я тебе дам. Там вас будет ждать другая машина. Надо будет перегрузиться. Когда закончите, своим ходом отправишься домой и будешь ждать моего звонка. Это всё, что от тебя требуется. С работы все вещи забери, ничего не оставляй. Больше ты на неё не вернёшься. Всё понятно?

– Да, – сказал Вовка.

– Всё, давай, до связи!

Вовка нажал отбой. Сердце у него колотилось. Подумал: "Вот оно, шпионское задание. А жаль, такая хорошая была работа! Значит, я теперь должен Анатолия Борисовича кидануть?.. Не похож он на преступника, тем более на "всякую мразь"… Почему бы просто не задержать его и не судить по закону, если уж он совершил какое-то преступление? И при чём тут машина с техникой?"

Вовку грызли сомнения. Папу ему было жаль. Чувствовал он в нём родную душу, что-то тёплое, знакомое. Антон Дмитрич подобных чувств в нём не вызывал. Его Вовка, скорее, боялся. И вот теперь из страха он должен был сделать гадость человеку, который был ему симпатичен, который делал ему только добро.

А если он этого не сделает?.. Нет, Антон Дмитрич этого не простит. Достанет из стола Вовкино дело, и поедет Вовка далеко и надолго!.. Вот блин, он попал! Хоть беги!.. Куда?!

На следующий день Вовка с мрачным лицом залез в кабину КАМАЗа. На водителя старался не смотреть. Дал ему адрес товарной станции и отвернулся, уставился в окно. Когда приехали и начали грузить, несколько раз ошибался, и, под ругань грузчиков, ему приходилось всё пересчитывать и сверять заново.

Наконец, КАМАЗ погрузили, документы оформили. Водитель, мужик средних лет, заскочив в кабину и направив машину к воротам, оживлённо рассуждал:

– Это же там у нас компьютеры? Ни хрена себе, полный КАМАЗ компьютеров!.. Мебель я на нём возил, бытовую технику возил, но чтобы всю машину битком компьютерами забить?! Вот это да! Это у меня теперь машина-то золотая, так получается?

Он остановился перед воротами и посмотрел на Вовку. Вовка, пряча глаза, передал ему пропуск на выезд. Водитель взял пропуск и, опустив окно, передал его подошедшему охраннику. Ворота открыли. Вовка спохватился и сказал:

– Теперь надо заехать сюда, – и передал водителю адрес, который ему дал Антон Дмитриевич.

– Я думал, мы обратно поедем, – сказал водитель.

– Нет, сначала сюда, – ответил Вовка.

– С таким грузом попусту бы по городу не кататься, – сказал водитель.

– Тебе-то что? Дольше будешь ездить, больше денег заработаешь! – неожиданно обозлившись, сказал Вовка.

Водитель, кажется, немного обиделся. Пожал плечами и, ничего больше не говоря, выехал за ворота.

Вскоре прибыли на место. На небольшой площадке, в стороне от дороги, стояла фура. Рядом притулилась "девятка". Не успели остановиться, как из девятки выскочили трое парней. Подбежали, один со стороны Вовки, двое со стороны водителя, не спрашивая, распахнули двери.

– Куда лезешь? – возмутился было водитель, но его тут же выдернули из кабины и уложили на землю лицом вниз.

Вовка поспешил вылезти сам. Ему сказали:

– Поможешь грузить, – и он с готовностью согласился.

Потом КАМАЗ задом подогнали к фуре, и они вчетвером за десять минут перекидали все коробки из одной машины в другую. Швыряли, не особенно заботясь о сохранности, лишь бы быстрее.

КАМАЗ отогнали, один из парней, по виду главный во всей компании, спросил у Вовки:

– Где документы?

– Что? – не понял тот.

– Документы на груз давай!

Вовка поспешно открыл рюкзачок и вытащил оттуда папку с накладными. Парень забрал папку и сказал:

– Всё, дуй отсюда!

За спиной у Вовки фура затарахтела, выкинув клуб чёрной копоти. Он оглянулся и увидел, как трое садятся обратно в девятку, а оттуда выпускают водителя КАМАЗа. И бегом бросился с площадки, чтобы водитель его не видел.

Как он добрался до дома, он толком не помнил – как во сне. И там, ничего не объясняя матери, закрылся в своей комнате и лёг спать, измученный переживаниями.

Потом мать, встревоженная его ранним возвращением, несколько раз стучала к нему в дверь и спрашивала:

– Володенька, у тебя всё в порядке?

Вовка невнятно мычал, переворачивался под скрипы старенького дивана, и продолжал спать. И его мама тревожилась ещё больше.

Вечером позвонил Антон Дмитриевич.

– Молодец, Вова, всё правильно сделал! Теперь сиди дома и не высовывайся. Считай, что у тебя домашний арест. Я скоро позвоню, занесёшь мне документы на имя Грачёва. Пока сиди тихо!

Прошла неделя, заканчивалась другая. Маме Вовка сказал, что уволился. Почему – объяснять не стал. Наконец, дождался звонка.

– Зайди ко мне вечером, – сказал Антон Дмитриевич. – И не забудь все документы. Все, до последней бумажки!

Когда Вовка положил трубку, мама спросила:

– Кто это?

– С работы звонили, за расчётом просили зайти, – ответил Вовка.

Вечером собрал все документы, хоть как-то связанные с Грачёвым, и отправился на встречу.

Всё в той же насквозь прокуренной комнате опорного пункта, всё за тем же обшарпанным столом Антон Дмитриевич принял у него эти документы. Спросил:

– Больше ничего не осталось?

– Нет, я проверил, – ответил Вовка.

– Хорошо.

И Антон Дмитриевич замолчал, оценивающе разглядывая Вовку.

– Знаешь что, отрасти-ка волосы подлиннее и отпусти усы и бороду. Растёт у тебя борода?

– Наверное, – Вовка пожал плечами.

Антон Дмитриевич открыл ящик стола, достал оттуда пухлый белый конверт и положил на стол.

– Что это? – спросил Вовка.

– Твой гонорар. Бери!

Вовка взял конверт и заглянул внутрь. Там были деньги.

– Спрячь, и мухой лети домой. Сиди там, пока борода не отрастёт. Никуда не выходи. До ближайшего магазина можешь за продуктами, больше никуда. И не вздумай загулять! Помни: я за тобой наблюдаю! Жди моего звонка. Позвоню, придёшь, бороду покажешь. Всё, давай!

Вовка запихнул в рюкзачок конверт с деньгами и вышел из опорного пункта.

Дома мама сказала:

– Что-то ты быстро вернулся. Заплатили тебе что-нибудь?

– Да, – коротко ответил Вовка.

– Много заплатили-то?

– Не знаю, ещё не считал.

Мама усмехнулась и пробурчала себе под нос:

– Ни черта, наверное, не заплатили.

Вовка закрылся в своей комнате, достал конверт и вытряхнул его содержимое на диван. Посмотрел и понял: он теперь богат!

"Это надо же! – думал он. – Вот так, без лишнего шума, мы свистнули целый КАМАЗ компьютеров! Только водителя немного напугали… И за что так Папу наказали? Жаль его, хороший дядька. Хотя, если он компьютеры камазами возит, так наверное, и его есть за что наказывать. Но всё равно его жаль".

И Вовке стало горько, потому что именно теперь он со всей отчётливостью понял: Анатолия Борисовича он просто ограбил. И этот его поступок навсегда рвал всякие с ним отношения. С ним и со всеми ребятами на работе. И не дай Бог с кем-нибудь из них теперь встретиться! Потому что он их всех продал вот за эту кучу денег, которая лежала теперь перед ним.

3

Прошло время, и снова Антон Дмитриевич устроил Вовку на работу по фальшивым документам. Фирма занималась пейджерами и мобильными телефонами.

Вовка честно работал какое-то время, а потом, когда ему случилось перевозить особо крупную партию, он опять сдал грузовик с рук на руки уже знакомой команде.

Всё повторилось. Потом сидел несколько дней дома, получил в конверте гонорар. И опять маялся без дела, не зная, чем себя занять.

Так повторялось несколько раз. И всё сходило с рук. Деньги, которые Вовка получил за это время, обычным путём он не заработал бы и за десять лет. Он их не тратил. Часть перевёл в валюту, часть положил на счёт в банке.

Мать чувствовала неладное. Сетовала:

– И что же это у тебя с работой никак не ладится?

И подозрительно смотрела на Вовку. Но он сделал на даче капитальный ремонт, почти перестроил дом, и это смирило её с ситуацией.

Ещё Вовка купил себе машину. Недорогую, отечественную. Антон Дмитриевич каким-то образом сразу об этом узнал. Позвонил и устроил Вовке разнос.

Вовка возражал:

– А зачем тогда всё это нужно, зачем мы всё это делаем?

– Чтобы сидеть спокойно дома, а не на зоне чалиться, – ответил Антон Дмитриевич и бросил трубку.

И больше Вовка крупных покупок не делал.

Но всё равно он постепенно терял бдительность, расслаблялся и не так уже строго после каждого дела соблюдал домашний режим.

Постепенно расслаблялись и теряли бдительность, видимо, уже все участники коллектива. И однажды Вовке с незнакомого номера позвонил Антон Дмитриевич и сказал:

– Надо залечь на дно. Сиди дома, не высовывайся. Совсем. Даже в окна не выглядывай. В магазин пусть мама ходит. Если пронесёт, я позвоню.

И исчез.

Первое время Вовка думал, что перерыв будет, может, немного более долгим, чем обычно, с чуть более строгим режимом. Но пауза затянулась, ничего не происходило. Устав ждать, Вовка плюнул на безопасность и сам попытался позвонить Антону Дмитриевичу, однако его номер оказался недоступен.

И потянулись месяцы неопределённости. Мама упрекала в безделии. Да Вовка и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Сколько можно было сидеть на одном месте? Уже пора, уже надо было чем-то заняться…

И тут он встретил Зойку.

Глава 8.

1

После захвата власти Иван Романов провёл внеочередные выборы в Нижегородские Советы и был избран их председателем. Якова назначили руководителем ГубЧК. А Николаю "доверили" заниматься наукой и образованием. Меньшевиков, эсеров и представителей рабочих и крестьян, не согласных с политикой большевиков, постепенно из Советов вытесняли.

Всё больше сомнений было в душе Николая, всё более туманным казалось ему будущее. Путь, который туда вёл, который был вначале прям и светел, теперь начал петлять, пошёл то вверх, то вниз и стал зарастать сорной травой и колючими кустами, над которыми в особенно пасмурные для Николая дни поднимался густой болотный туман. И сквозь него совсем уже невозможно было разглядеть, куда ведёт дорога.

Он добросовестно исполнял свои обязанности. Но всё более скептически относился к тому, что делали большевики у власти. Сам себе он не признавался в том, что события его личной жизни могут влиять на его отношение ко всему, что он делает, ко всему, что происходит вокруг. Он только замечал всё больше несоответствий между лозунгами и призывами, и тем, что происходит в реальной жизни.

С наступлением 1918 года в городе активизировались стачки рабочих. Жизнь простых людей, обывателей, шла своим чередом. Им, по большому счёту, было всё равно, кто находится у власти, только бы они от этого не страдали. Но после Октябрьской революции каждый почувствовал на себе гнёт "диктатуры пролетариата". А то, что им обещали, так и не было выполнено. Война сменилась не мирной жизнью, а революцией и внутренними распрями. Крестьянам землю в собственность отдавать не спешили. Жизнь становилась всё более холодной и голодной. И те самые рабочие, тот самый пролетариат, диктатуру которого насаждали пришедшие к власти большевики, стал останавливать работу и выходить на улицы. В ответ новая власть ввела военное положение. Все выступления трактовались как контрреволюционные и жестоко подавлялись отрядами ЧК.

Хотя среди чекистов встречались бывшие уголовники, всё же и они, в большинстве своём, были местные и разделяли общие настроения. Тогда, чтобы избежать сочувствствия населению, отряды ЧК начали формировать из латышей, готовых на всё ради "дела революции".

Николай хорошо знал, что большая часть населения была против большевиков. Мещане, служащие, большинство рабочих были в стороне от всяких революционных движений, им не нужна была смена власти. Они хотели только одного: спокойной мирной жизни. Но теперь люди просто боялись открыто выражать своё мнение. Какие уж тут обсуждения!

"Да, наверное так надо, наверное это и есть диктатура пролетариата в действии", – пытался убеждать себя Николай. И продолжал, уже без прежнего воодушевления, агитировать за советскую власть.

Несмотря на красный террор, добиться добровольного содействия от населения новые власти не могли. Все торговые и экономические связи в стране были разрушены, нарушена система снабжения. И никто не стремился эти связи восстанавливать и поддерживать, не представляя своего будущего. Люди замерли в ожидании. И призрак, замаячивший ещё летом, теперь стал обретать ясные очертания. Голод превращался в реальность. И это в городе с развитой промышленностью, вокруг которого были богатые сельские угодья!

Голодную осень 1917 года Николай ещё списывал на просчёты Временного правительства, на безволие царской администрации. Теперь свалить проблемы было не на кого. Не имея в арсенале других методов, принуждение стало основным инструментом большевиков. Впрочем, это совпадало с идеей диктатуры, и теперь у советской власти появилась первоочередная задача: заставить крестьян снабжать продовольствием город.

Николай всё меньше хотел в этом участвовать. Поначалу он крепко обижался на то, что его сместили с поста председателя Советов, на то, как Иван Романов узурпировал власть. Но теперь Николай занимался именно тем, в чём видел смысл: воспитанием и образованием. Всё чаще, размышляя о своём теперешнем положении, он думал: "Да и слава Богу!"

Когда он встречал дома Якова, старался поскорее пройти мимо, закрыться в своей комнате. Их отношения и без того были натянутыми. А теперь у Якова стало много работы. Обеспечение военного положения лежало теперь полностью на его плечах, и ему больших усилий стоило держать в узде своих головорезов и делать так, чтобы они не напоминали населению вооружённые банды и выполняли, кроме прочего, свои прямые обязанности. Всё это давалось Якову с огромным трудом, тем более, что и сам он не был большим сторонником дисциплины и порядка. Он ходил осунувшийся, злой. Шрамы на его лице все время коробились, и теперь вместо распятия всё чаще напоминали Николаю покосившийся могильный крест.

Проблему голода решили исправить по-революционному. Крестьян, которые не хотели делиться своими запасами, назначили контрреволюционерами, а для сбора продовольствия и для борьбы с ними организовали продотряды. Соратники Николая рассудили так: крестьяне должны помочь своим братьям-рабочим. Они, конечно, не откажутся отдать излишки провизии в это тяжёлое время. А если откажутся, значит они – контра, значит, надлежит поступать с ними по законам военного времени!

В конце зимы с окраины Нижнего выдвинулся небольшой обоз. Четверо саней, запряжённых недокормленными лошадьми в сопровождении десятка красноармейцев. Часть красноармейцев разместилась на санях, трое ехали верхом. Чуть поодаль верхом ехали ещё двое: командир всей команды, молодой коммунист Захар Воробьёв, и рядом с ним – Николай. Своё личное участие в продотряде он оправдывал желанием проверить, как идут дела и насколько исправно идёт сбор продовольствия. На деле ему уже невмоготу было находиться в Нижнем, встречаться с Яковом и, хоть изредка, но видеть Соню. Кроме того, ему хотелось подтвердить или опровергнуть свои предположения, разобраться в том, насколько правильно поступает теперь новая власть.

Николай, сообщив всем, что едет с инспекцией, присоединился к одному из таких отрядов. Ему предложили ехать на автомобиле, но Николай отказался. Не хотел ничем выделяться. Да и застрял бы автомобиль на зимнем просёлке.

Он ехал верхом, как ездил когда-то в детстве, в юности. Вдыхал морозный зимний воздух. Чистый, без городских запахов, без дыма и нездоровой сырости. Снег скрипел под копытами и полозьями саней. На душе становилось спокойно, умиротворённо. Как будто здесь и была настоящая жизнь. Здесь, а не там, на грязных городских улицах, в суете и бесконечной борьбе за какие-то там идеи…

Молодой командир считал, что Николая отправили для получения опыта работы в продотрядах, а потому был оживлён, постоянно пытался завести беседу. Рассказывал что да как, вводил в курс дела. Хвастался своей работой, тем, что свой дом, свою семью всякой снедью обеспечивает не хуже какого-нибудь министра.

– У министра ведь что? – рассуждал он. – Банк с кредитками? И чего с этими кредитками делать? Это же бумага! Есть её, что ли?.. А здесь всегда при харчах!

Посмотрел на Николая, хитро подмигнул.

– А если надо, то и при деньгах.

Николай отмалчивался.

Были молчаливы и красноармейцы. По большей части это были латыши. По-русски они говорили плохо, вид имели недовольный.

Добрались до назначенного места. Под неистовый собачий лай нашли сельского старосту, велели собрать жителей. Вскоре перед красноармейцами толкались мужики. Стояли с хмурыми лицами, добра не ждали. По привычке ломали шапки, и редкий снежок падал на непокрытые головы.

Захар Воробьёв, сидя на лошади, зычно объявил:

– По распоряжению Народного Комиссариата Продовольствия вы обязаны передать нам часть своих запасов. Продовольствие мы будем выкупать у вас по установленным ценам. Принимать будем по списку. Всё по-честному, все сдают одинаковое количество. Противодействие или попытка уклониться от сдачи продовольствия будут восприниматься как контрреволюционный мятеж и караться по законам военного времени…

– И какими деньгами выкупать будете? – спросил один мужик. – романовками, керенками али серебром?

В толпе раздались смешки.

– А кому деньги не нужны, те могут сделать добровольное пожертвование, – не моргнув глазом ответил Захар. – Ваш староста нам подскажет, кто готов его сделать, верно?

И он нагнулся и хлопнул по плечу старосту, который с видом военнопленного стоял рядом с ним.

Не тратя времени на долгие речи, командир распустил мужиков готовить провизию. Мигнул своим красноармейцам, и часть из них разбрелась по деревне, поглядывая, как идут приготовления, не пытается ли кто-нибудь спрятать своё добро, а часть вместе с санями отправилась на первый двор.

Николай, спешившись, стоял в стороне от собрания. Глядя на происходящее, припомнил картину Иванова "Баскаки". Подумал: "Точно, как будто монголы приехали за данью".

Через час деревня наполнилась криками, собачьим лаем, детским плачем и бабьим воем. Выходя с очередного двора, Захар подмигнул Николаю и сказал:

– Всегда они шум поднимают. Ни разу ещё не было, чтобы спокойно отдавали. А некоторые ещё за вилы хватаются! Тех можно сразу к стенке, но мы стараемся так не делать. Просто реквизируем всё, что есть, чтобы впредь неповадно было.

С одного двора уехали без шума. Николай окинул взглядом хозяйство: большой двор, высокий дом, все хозяйственные постройки целые, с крышами. Слышно, как скотина мычит и хрюкает. Двор выметен, везде порядок, везде прибрано.

Захар вышел довольный. Показал лично ему переданную суму, наполненную всякой снедью, звякнул бутылками. Сказал:

– Все бы так!

– Зажиточный, – сказал Николай, кивнув на дом.

– Ну да, – подтвердил Захар. – Надо будет запомнить, ещё сюда наведаться.

– Умеет договариваться? – усмехнулся Николай.

– Ну да, – согласился Захар. – А кто не умеет, тот сам виноват. Вон где нам придётся потрудиться!

Он указал на соседний дом с прохудившейся крышей.

И точно, как в воду глядел командир. Вошли в избу. Не то, чтобы грязно, но как-то всё запущено. Баба напуганная. Семеро по лавкам. Мужичонка понурый сидит. Одеты все плохо. В избе темно, окошки маленькие, в копоти.

– Эй, хозяин, а чего сидишь? – весело спросил Захар. – Не задерживай, давай по списку, нам ещё обратно ехать.

– У меня нету, – ответил тот. – Нечего мне вам дать.

– Ты, это, давай не балуй! – Захар враз утратил свою весёлость, глаза его недобро блеснули. – Не отдашь, сами ведь возьмём. Реквизируем безо всяких денег.

– Мне и этих нечем кормить, – ответил мужик. – А для вас и подавно ничего у меня нет.

– И подавно? – спросил Захар. – То есть для этих всё-таки что-то есть?

Мужик насупился и молча глядел в пол.

– Так отдашь, или нам самим взять? – Захар смотрел на хозяина с неприкрытой злостью.

– Нету у меня ничего, – ответил тот.

– Ну пеняй на себя! – сказал Захар и кивнул стоявшим в дверях красноармейцам.

Те живо прошлись по двору, перевернули в избе всё вверх дном, залезли на чердак, спустились в подпол. Нашли небогатые запасы и забрали их все. Дети пищали из разных углов. Баба завыла. Мужик сидел мрачнее тучи.

Но Захару этого оказалось мало. Он всё больше зверел от того, что хозяин молчит.

– И это всё? Где зерно прячешь? Ах ты контра! – орал он. – Молчишь?! Ну сейчас ты у меня заговоришь! Пошли!

Он схватил мужика за шиворот и выволок его на двор. Красноармейцы вышли следом.

Захар толкнул мужичонку и, когда тот упал, сказал ему:

– Разувайся!

– На што? – испуганно спросил тот.

– Разувайся, контра! – и пнул мужика под рёбра.

Тот, охнув, снял с ног худые валенки.

– Вставай! – сказал Захар.

Красноармейцы рывком поставили мужика голыми ногами на снег.

– Ну, рассказывай, где зерно?

– Нет у меня зерна.

– А что сажать весной будешь? Картошка где? Где скотина?

– Куры только у меня, вон курятник.

– Кур мы заберём. А вот это что?

Захар пнул сапогом смёрзшуюся коровью лепёшку.

– Так продали мы её давно, – оправдывался мужик.

– Продали? Эге, да ты мне не заливай! Столько детей, а корову продали?

Мужик переминался босыми ногами, которые стыли на снегу. Пытался одну ставить на другую. Захар, заметив это, стал говорить нарочито медленно:

– Ну а чем ты занимаешься, если не сажаешь ничего? Зерна нет, картошки нет… Или может, ты бортник?

– Помилуй, батюшка, ноги стынут. Позволь обуться!

– Вот скажешь, где припасы держишь и корову, тогда обуешься…

Мужик молчал.

– Давайте эту сюда! – махнул Захар рукой.

Красноармейцы под детский вой и крики стащили с крыльца хозяйку и поставили её рядом с мужем.

– Разуть! – приказал Захар.

Её разули и тоже поставили голыми ногами на снег.

– Ну, где припасы? Отвечай, скотина!

Баба подвывала. Мужик молчал.

– Тебе что, и детей своих не жалко?! Эй, ребята, давайте-ка щенят их сюда! Самых мелких берите!

Женщина с истошным воплем бросилась Захару в ноги. Но командир был непреклонен, и вскоре двое самых маленьких детей стояли в снегу босиком.

– В подполье всё, в сарае. Заберите всё, нехристи! – не выдержала баба.

Захар не спешил останавливать свою пытку. Распорядился:

– Проверьте.

Через минуту из сарая показался красноармеец. С довольным видом кивнул.

– На хрена вам в сарае подпол? – спросил Захар. – Специально выкопали, чтобы добро прятать?

– Там старый дом стоял. Подпол остался, – объяснил понурый и уже безразличный ко всему мужик.

Захар разрешил всем обуться. Баба бросилась к своим детям, подхватила их на руки и, как была босиком, побежала с ними в дом. Мужик надел свои дырявые валенки и тоже хотел уйти.

– А ты куда? – остановил его Захар. – Постой, с тобой мы ещё не закончили. Сейчас помогать будешь.

Вскоре из сарая достали несколько мешков с зерном, картошку, и даже вывели худую низкорослую коровёнку. Её каким-то образом тоже свели в подпол, и она сидела там тихо, как партизан, словно понимала ситуацию.

Захар велел забрать всё.

– Помилуй, батюшка, корову оставь, чем деток кормить?

– Чем кормить?! А раньше ты о чём думал, когда меня надуть пытался?

– А сажать-то что будем?

– А это не моё дело, – ответил Захар. – Нечего было прятать. Стоило бы и тебя, контру, к стенке поставить! Ладно, считай, повезло тебе!

Корову увели. Притихший мужик молча провожал её глазами. Казалось, вся деревня притихла.

Не забыл Захар и про кур. Всех их забили тут же, на дворе. Побросали в мешок, мешок бросили на сани.

– Вот так, чтобы и другим впредь неповадно было, – сказал Захар, вытирая окровавленные руки.

– Так и меня теперь к стенке ставь, чего остановился? – с неожиданным вызовом сказал мужик.

– В другой раз приедем, так поставлю, – пообещал Захар.

Вскоре отряд с гружёными доверху санями выехал из деревни. Красноармейцы держали ухо востро, опасаясь мести, но всё обошлось. Деревня после налёта приходила в себя, считала убытки.

По дороге Николай пытался поговорить с командиром. Говорил что-то о том, что так не годится, что надо быть милосерднее. Что, в конце концов, весной действительно надо что-то сажать… Захар, недобро прищурившись, поглядывал на Николая, сплёвывал на сторону и ничего не отвечал.

По приезде в Нижний Николай написал обстоятельное письмо Романову. Позже состоялась беседа с ним.

– Нельзя вот так запросто грабить крестьян, – говорил Николай. – Если им будет нечего сажать, нам будет нечего есть.

– Да, возможно Воробьёв перестарался, – согласился Романов. – Я попрошу провести работу с участниками продотрядов. Но в целом он был прав. Ведь хозяин пытался вас обмануть и скрыл своё имущество. Такое оставлять нельзя. Время сейчас тяжёлое, военное. Тут уж выбирать не приходится: или мы их, или они нас. Власть большевиков не может себе позволить быть слабой. Действовать надо решительно и жёстко. А вам этого, Николай Кондратьевич, кажется, не хватает. Вспомните, что говорит товарищ Ленин: только диктатура пролетариата способна сломить сопротивление наших классовых врагов! Да, революцию делать – это грязная работа. Но ради нашей цели, ради коммунизма, нужно через это пройти. Тот, кто не может, должен отойти в сторону.

На том и разошлись, и больше Николай в работе продотрядов не участвовал.

2

Тяжёлая обстановка складывалась для новой власти. Недовольные ею то тут, то там поднимали восстания. Офицеры царской армии собирали отряды и под знамёнами белого движения объединялись в армии. Они всё ближе подбирались к столицам, к Москве и Петрограду. Некоторые города и области по многу раз переходили из рук в руки.

Населению по большому счёту было всё равно, кто возьмёт власть. Хотели только одного: чтобы всё это поскорее закончилось и, по возможности, без потрясений. Но без потрясений не получалось. Страну трясло, лихорадило, знобило. Занимая какой-нибудь город и белые, и красные вели себя примерно одинаково. Они начинали активно агитировать и пытались правдами и неправдами привлечь на свою сторону как можно больше людей. Объявляли одну мобилизацию за другой, убеждением, уговорами, силой и угрозами ставили под ружьё всех, кого можно было поставить. Объявляя добровольный сбор средств и продовольствия, на деле готовы были вытрясти из жителей последнее.

От всего этого даже среди самых далёких от политики людей временами разгорались горячие споры, доводившие до ссор и вражды. Кто-то был за красных, кто-то был за белых, а кто-то сам за себя.

В целом казалось, что приверженцы старой власти ведут себя более законно, с ними было спокойнее, было понятно, чего от них ожидать. Но они призывали людей к тому, что было уже раньше, на протяжении многих десятилетий. Никакой перспективы кроме того, что теперь происходило, в этом не виделось.

Большевики были непредсказуемы. Что такое было этот их коммунизм, в который они грозились погрузить весь мир, никто толком не понимал. Благополучие простых людей зависело целиком от того, сколько они могут заработать своими руками. И они твёрдо знали: как ни переустраивай мир, земля от этого больше родить не станет. Но многим из них, конечно, нравилась мысль отобрать богатства у разжиревших помещиков, заводчиков и дельцов. К тому же большевики агитировали лучше. У них был многолетний опыт подпольной борьбы за умы, и речи их были более изощрёнными и точнее попадали в цель.

Между тем в конце лета 1918 года недалеко от Нижнего, в Урене, мужики, возмущённые своим бесправием и грабежами со стороны Советов, устроили бунт и провозгласили образование Уренского царства, отдельного от остальной России. Понять их было можно: новая власть, не имевшая ещё авторитета, вела себя подобно захватчику на оккупированной территории. Кроме того, что у людей постоянно отбирали продовольствие, на Урень была наложена денежная контрибуция, как будто это было только что захваченное вражеское государство. К тому же, значительную часть населения составляли старообрядцы, которые крепко держались за свои традиции. Их возмущало то, что большевики так беспардонно лезли к ним в душу, требовали отказаться от веры.

Идея образовать царство была, конечно, несостоятельна. Красные отряды тут же устремились к Уреню, чтобы подавить мятеж.

Более трезвые головы попытались связаться с белыми в Казани, встать под крыло сильного белого движения, найти защиту. Но Казань была далеко, а красные рядом, со всех сторон. И через месяц мятеж был подавлен.

Многих расстреляли, многих сослали. Некоторым из бунтовщиков удалось укрыться в лесах, там они превратились в обыкновенных бандитов и долгое время, чтобы как-то существовать, продолжали терроризировать население. Мало-помалу все они были уничтожены.

Николай внимательно следил за событиями, происходившими в родных для него местах. Предлагал быть переговорщиком с восставшими, но эту идею не приняли. Переговоры Советам были не нужны. Только победа, победа любой ценой!

Тоскливо и горько делалось на душе у Николая, когда вспоминал отца и разговоры с ним. Ведь прав он был, прав!.. Как-то он там, где сейчас? Здорова ли мать?..

Чтобы унять свою душевную боль, чтобы лучше разобраться в себе и в происходящем, Николай заезжал иногда в Семёнов. Его не останавливало даже то, что где-то в глухих лесах недалеко от города засела ещё одна белая банда, которая именовала себя "Белогвардейский батальон". Банда, к удовольствию местных жителей, грабила продотряды и нападала на советских работников. И Николай, если бы попался, вряд ли бы уцелел. И даже положенная ему вооружённая охрана в виде двух красноармейцев не смогла бы помочь.

Старый родительский дом в Семёнове Николай отдал под нужды местных властей. Подумал, что дом всё равно реквизируют как имущество классового врага, эмигрировавшего из страны. К тому же без присмотра дом быстро ветшал. Однако то, что у дома появились новые хозяева, мало помогло. Отношение к хозяйству было исключительно потребительским. Ничего делать и ремонтировать новые владельцы не хотели, если что-то разваливалось, просто выкидывали.

К неудовольствию Николая в крепких амбарах, пристроенных к дому его отцом, устроили склады под собранное продотрядами продовольствие. В самом доме расположились Семёновский наркомпрод и военный комиссариат.

С инструктором комиссариата, Леонидом Успенским, у Николая сложились исключительно дружеские отношения. Леонид был человеком образованным. Во время войны служил в царской армии, где получил офицерский чин. А потом, после серьёзной контузии, вернулся в родные места и теперь свои знания и опыт боевого офицера поставил на службу новой России, передавал их новобранцам Красной армии.

Николай чувствовал к нему личную симпатию и вёл с ним дорогие его сердцу беседы о возможном устройстве общества, о будущем России и мира.

Леонид не скрывал своих взглядов и представлений.

– Что значит "от каждого по способностям, каждому по потребностям"? – говорил он. – Кто будет эти потребности определять, кто будет их ограничивать? У нас же глаза завидущие. Мы хотим и то, что у нас есть, и то, что у соседа. И вообще всё готовы к рукам прибрать! Потому государства и появились. Чтобы регулировать наши аппетиты. Чтобы сильные не слишком обижали слабых… Обижать-то всё равно будут, такова уж натура человеческая!

– Так что же ты думаешь, Леонид Владимирович, – Николай хитро, по-большевистски, прищуривал глаз, – не сможем мы создать такую систему, такое государство, в котором распределение будет более справедливым? Ведь до семнадцатого года народ наш был нищим, а все средства находились у кучки богатеев…

– А что сейчас? Народ получил все эти богатства? Крестьяне теперь распоряжаются казной государства?.. Конечно нет! Крестьяне теперь и вовсе бесправны. Просто одни богатеи сменили других, вот и всё! И контроль над богатствами России они ни с кем делить не станут. Да это, пожалуй, и невозможно. Этот контроль всегда будет осуществлять только небольшая группа лиц, только какое-то правительство, представляющее интересы самых богатых. А уж как они будут себя называть – какая в конце концов разница? Хоть коммунисты, хоть монархисты, хоть белые, хоть красные…

С таким Николай согласиться никак не мог:

– Ну нет, какая-то справедливая система должна быть. Может быть сейчас и идёт борьба за власть, но, когда она закончится, мы эту систему точно найдём. Может быть, не сразу. Может быть, будем сначала строить социалистическое государство. Но потом непременно придём к коммунизму. Ведь человек по своей натуре деятелен. Никто не сможет сидеть просто так без дела и только потреблять. Рано или поздно он поднимется и начнёт делать то, что ему интересно. Ведь все мы хотим быть полезны ближним…

– Дай Бог, дай Бог, – Успенский поднимался, чтобы налить себе и Николаю чаю из зашумевшего чайника.

– А вот в Америке и фермеры едят белый хлеб, – однажды заметил Николай, размешивая в стакане сахар и макая туда серый невзрачный сухарик. Без этой процедуры сухарик по твёрдости не уступал древесине, и его невозможно было разжевать.

Военком, хмыкнув, сказал в ответ:

– А что, у них там, в Америке, уже коммунизм?.. Да нет, и там полно нищих. Просто не от строя зависит благополучие народа.

– А от чего же тогда?

– От средств и способов производства. От того, сколько хлеба может вырастить этот самый фермер. От того, сколько этого хлеба приходится на каждого жителя страны. А уж распределение – это во вторую очередь.

– Не согласен, – возразил Николай. – Распределение может быть так построено, что весь хлеб будет продаваться, скажем, за рубеж, а деньги оседать в карманах буржуев. А мужику – шиш без масла.

– Но ведь если мужику будет невыгодно выращивать хлеб, он этого делать не будет, верно?

Отпивая горячий чай, Николай согласно кивнул.

– Значит "буржуям" придётся закупать хлеб по ценам, которые будут выгодны непосредственным производителям, фермерам. Или не придётся. Но тогда хлеб у фермеров им придётся отбирать силой. А как ещё?

– Понимаю, к чему ты клонишь, Леонид Владимирович. Да, наши продотряды – это как раз такой случай. Кстати, мне такой подход тоже очень не нравится, и я говорил с Романовым на эту тему.

– Ну и как? – удивлённо вскинул брови военком.

– Военный коммунизм. Диктатура пролетариата. Мы должны через это пройти. Кстати, и Маркс об этом писал, и товарищ Ленин всё время говорит об этом.

– Сейчас об этом, – махнул рукой Успенский. – Для любого случая можно найти теорию. Пройдёт время, методы станут более изощрёнными. Перестанут отбирать силой, начнут печатать для этого лишние деньги. Считай, фальшивые. И так ведь можно из года в год делать! Закупили хлеб, а все цены тут же подняли раза в два. Всё равно, что купили хлеб у крестьян за полцены. И те за полученные деньги снова будут иметь только своё нищее существование. Да мало ли какие ещё способы обмана можно придумать, если такую задачу перед собой поставить! Подняли зарплату рабочим, и цены тут же подняли. И будут говорить: благосостояние народа растёт. А рабочий люд так и будет на бобах сидеть.

– Но ведь коммунисты этого делать не будут! Это буржуи так поступают!

– Да? – Успенский говорил с явным сарказмом. – И фермеры при этом едят белый хлеб, а мы – вот это? А мужики и вовсе отрубями кормятся. Вместе со скотиной. И прав у них столько же. И кто это, скажи Николай Кондратьевич, помешает коммунистам так поступать? Неужели их совесть?

– А вот это ты зря, Леонид Владимирович, – Николай был задет. – Да, совесть. У людей, которые жертвуют своей жизнью ради лучшего будущего она есть!

Уловив обиду, военком ответил примиряюще:

– Не обижайся, Николай Кондратьевич! Есть, наверное есть. Но ведь у некоторых из прежней власти она тоже была. А вот если среди коммунистов появится человек без совести, что ему помешает так поступать? Совесть – критерий ненадёжный. Нужен механизм, который всегда бы работал. А такого нет.

Николай вздохнул. Хрустел серым сухариком и думал о том, что и он, хоть перечитал всего Маркса и не только его, хоть знаком со всеми выступлениями и книгами товарища Ленина, но такого механизма так и не нашёл. Только разговоры. Только демагогия, только бесконечные усложнения, за которыми скрывается отсутствие ответа.

Прошёл год со времени Уренских событий. Как-то довелось Николаю снова приехать в Семёнов. Снова по доброй памяти зашёл к Успенскому. Сидели за стаканом чая, делились новостями.

– Слышал я, хотят к вам большой отряд направить, – сказал Николай. – Чтобы покончить с этим "белогвардейским батальном". Тоже мне, "батальон"! Сидят в лесу, строят из себя Робин Гудов, а сами просто служить в Красной армии не хотят. До Москвы уже дошло, оттуда распоряжения идут. И то верно. Едешь сюда и не знаешь, будешь жив или нет.

– Да?.. – рассеянно сказал военком. – И когда отправят?

– А Бог весть! Не до того пока. Сам знаешь, какая обстановка… И на что они рассчитывают? Народ уже за них не поднимется. Сидят в лесу, грабят всех подряд…

– На то и рассчитывают, – сказал Успенский. – Ждут, когда Деникин поближе подойдёт. Ударят в тыл красным и соединятся с ним.

– А ты думаешь, подойдёт?

– Думаю, да. Добровольческая армия сейчас сильна, как никогда. Видишь, какую тактику придумали: дают пленным красноармейцам оружие и заставляют первыми идти в атаку. Вон, от Херсона до Каспия весь юг их. Теперь на Москву пойдут… А большой отряд сюда собираются прислать?

– Да я не знаю, – ответил Николай. – Уж ты-то, военком, этого не пропустишь! Сам мне потом рассказывать будешь, когда да сколько, да как у них дело пошло.

За дверью комнаты раздались оживлённые голоса, шаги. Дверь без стука отворилась и в комнату вошли несколько человек в кожанках. Николай удивлённо вскинул брови: только помянули, а они уже и здесь! Леонид Успенский застыл со стаканом чая в одной руке и сухариком в другой.

Один из вошедших колючими глазами зацепился за Николая, и как тот ни пытался увернуться от этого взгляда, не мог.

– Николай Кондратьевич? – спросил он. – Здравствуйте! Не ожидал вас здесь застать.

– А вы кто будете и откуда меня знаете? Мы, кажется, не знакомы!

– Да, не знакомы. Мы из московского ЧК, к вам по особому заданию.

Он показал мандат. Потом повернулся к военкому.

– Успенский, Леонид Владимирович?

– Да, я, – ответил тот, побледнев.

– Встать! Именем Революции вы арестованы!

Военком, как был, со стаканом чая в одной руке и сухариком в другой, так и поднялся со стула.

– Что значит "арестован"? С какой стати? – опешивший Николай поставил свой чай на стол и тоже поднялся.

Чекист с колючими глазами повернулся к нему и сказал:

– За организацию контрреволюционной банды, именующей себя "Белогвардейский батальон". За ведение подрывной антисоветской деятельности.

– Что за бред! – Николай не верил своим ушам.

Через открытую дверь в комнату заглядывали встревоженные сотрудники наркомпрода. Спрашивали друг у друга, что происходит.

– Вы что-то путаете, товарищи, – сказал Николай. – Товарищ Успенский является сотрудником военного комиссариата. Какая организация банды? Он сам с ней борется здесь, на своём месте. Набирает добровольцев в Красную армию, передаёт им свой боевой опыт…

– У нас достоверная информация, товарищ Зарубин, – ответил чекист. – Мы знаем, чем здесь занимается бывший подпоручик Успенский.

– Леонид?! – воскликнул Николай и вопросительно посмотрел на военкома.

Тот стоял, опустив голову. Его, видимо, ничего не удивляло. Николай был поражён: значит он был готов к такому повороту событий, он этого ждал?!

Успенского обыскали, сняли с пояса револьвер.

– Расступитесь, граждане! – чекист открыл пошире дверь и собирался уже вывести арестованного из комнаты.

– Минуту! – Николай преградил им дорогу.

Решительность овладела им, он должен был кое-что сделать, и готов был для этого употребить все свои силы и всю свою энергию. Он должен был выяснить правду. Услышать сам, своими ушами. Хотя бы для себя.

– Товарищ Зарубин, отойдите в сторону! – лицо чекиста из Москвы стало жёстким, рука потянулась к кобуре.

За спиной Николая выросли два его красноармейца-телохранителя. Чекист замер, оценивая силы.

– Я не собираюсь вам мешать, – сказал Николай, не сдвинувшись с места. – Но мне нужно кое-что выяснить. Позвольте мне переговорить с ним с глазу на глаз.

Чекист некоторое время смотрел на Николая. Но тот, как вначале, не отвёл взгляда. Сказал:

– Под мою ответственность. Да куда он отсюда денется?! Сомневаетесь, поставьте охрану под окнами.

– Хорошо, – согласился чекист. – У вас пять минут.

Все вышли из комнаты, дверь закрыли. Николай повернулся к военкому.

– Так это правда??

Тот отрешённо посмотрел на Николая.

– То, что я организовал банду – это ерунда…

– То есть правда? Ты был участником банды?

– Да, я координировал их действия. У меня здесь для этого было достаточно информации.

Николай был потрясён. Только что он говорил по душам с человеком, которого считал своим товарищем, которому доверял свои мысли, считал, что они делают одно дело. А тот оказался предателем! И в его душе поднялась личная обида за то, что его так обманывали, выставили дураком, наверное даже использовали в своих целях.

– Как же ты мог?! Так вот почему их никак не могли поймать! Потому что среди нас оказался предатель! А я тебе доверял, как товарищу!..

– И я тебе доверял. И доверяю сейчас. Ты же образованный, умный, интеллигентный человек, Николай. Ты же видишь, что происходит! И ты, я знаю, не согласен со многими вещами. Но почему-то служишь им. И я не согласен. И потому пытаюсь бороться.

– Но это же подло! Если ты не согласен, почему не перейдёшь к белым? Почему не борешься открыто, в бою? Почему сидишь здесь, бьёшь ножом в спину?

– А ты думаешь, я сам этого захотел? Меня мобилизовали, как уроженца этих мест, в Красную армию. Ты думаешь, я мог отказаться? Но я рассудил, что на этом посту могу хотя бы некоторых спасти от участия в бойне. Многим ничего не остаётся, кроме как податься в леса. "Белогвардейский батальон"? Бред! Мужики прячутся по лесам, чтобы их не отправили стрелять друг в друга. Как могут, борются за свою жизнь, за свои семьи.

– Но это бесчестно! Если ты не согласен, надо было отказаться. Надо было прямо выразить свою позицию!

– Оглянись, Николай! У них в заложниках наши семьи, наши дети. Это мы с тобой говорим о чести и о совести. У них, – военком кивнул на дверь, – ни чести, ни совести нет. Они возьмут своё любым способом. Насилием, убийствами, пытками. Ради власти они у голодных будут забирать последнее и оставлять их умирать. Или ты так хотел дать счастье людям: убивая их и обрекая на голод?

– Я лишь хотел услышать: да или нет. Я это услышал. А всё остальное – только слова. Ты пытаешься оправдать себя.

– Мне не нужно оправдываться, моя совесть чиста. А ты пока не готов к этому, но ты ещё вспомнишь мои слова. Как иначе с этим бороться, подумай! Только скрытно. Только вредительство, саботаж, диверсии, провокации. Не благородно? Зато действенно! Зато с этим сразу начинают считаться. Иначе – делают что хотят, и им плевать на твоё мнение и твои интересы. Да пусть хоть все вокруг будут против, они всё равно будут делать то, что им нужно. А если ты открыто выразишь своё несогласие, тебя силой заставят подчиниться. Будешь сопротивляться – уничтожат, как классового врага.

– Замолчи! Я думал, что имею дело с человеком чести…

– А люди чести погибли в этой стране. Если кто-то ещё и остался, то они погибнут в скором будущем. Впрочем, тебе я желаю уцелеть! Прячься сам, скрывай свою честь, прячь свою семью, и, может быть, ты уцелеешь. Или беги подальше отсюда. Прочь из страны! Потому что теперь ты чужой в ней. Так же, как и я. Прощай!

С этими словами военком прошёл к двери и распахнул её. Возле него тут же появились чекисты.

– Идёмте, – сказал он им и первым пошёл вперёд.

Через месяц Леонид Успенский был расстрелян. А вскоре после этого в лесах под Семёновым был уничтожен "белогвардейский батальон". Местные жители, сочувствующие Советам, выдали его местонахождение. Большой отряд красных окружил батальон, и после непродолжительного боя белые сдались.

3

Николай продолжал заниматься тем, что считал первостепенным в деле реформирования общества – образованием. Работал в Нижегородском наркомате просвещения. Но и здесь ему приходилось идти на компромисс со своими представлениями и своей совестью. Новая власть безжалостно ломала старую систему образования, переделывала её под свои задачи, политизировала. Вопросы религии и веры были вовсе выброшены из этой системы, вместо этого внедрялась идеология большевизма. "Надо, чтобы все дело воспитания, образования и учения современной молодежи было воспитанием в ней коммунистической морали", – так провозгласил товарищ Ленин. Практическое воплощение этой идеи оставляло желать лучшего.

Николаю пришлось участвовать в реформировании Нижегородского Университета. Гуманитарные науки были выброшены из его программы в угоду наукам техническим. Стране Советов нужно было срочно поднимать промышленность.

Не обошлось без борьбы. Старая профессура изменения принимала в штыки. А новой власти требовались специалисты нового толка, всяким гуманитариям в новом обществе было мало места.

Николай понимал, что это временное веяние, что развивать науки и культуру нужно всесторонне. Он, как и старые преподаватели, был против многих начинаний. Но вынужден был проводить их в жизнь и, даже более того, склонять и убеждать других в необходимости этих преобразований.

Зато идею всеобщей грамотности он поддерживал полностью. Это было именно то, о чём он мечтал: право всех людей на образование независимо от расовой, национальной принадлежности и социального положения, равенство в этом вопросе женщин и мужчин. И он со всем своим энтузиазмом занимался организацией рабфаков в Нижнем, школ и ликпунктов в деревнях губернии.

Таня была молодой сельской учительницей. Она была полненькой, румяной, с ясными блестящими глазами, и свято верила в идеалы революции. Она боготворила Николая, видела в нём того, кем он хотел когда-то быть: революционера без страха и упрёка, который точно знает, что надо делать и ведёт за собой людей. Видя своё отражение в её глазах, Николай укреплялся в своей вере, находил подтверждение, что, несмотря на все сомнения, он всё делает правильно.

А ещё она была очень непосредственной. И хотя Николаю женщины такого типа не нравились, и хотя велика была разница в возрасте, её тепло и нежность его покорили. Нерастраченная мужская энергия требовала выхода и, наконец-то, нашла его.

Николай хотел предложить Тане обвенчаться, но, посмотрев в её ясные, устремлённые в светлое коммунистическое будущее глаза, не стал этого делать. "Красную" свадьбу, однако, тоже устраивать не стали. Тихо оформили свои отношения, сделав соответствующую запись в книге актов гражданского состояния.

Николай устроил молодую жену на работу в нижегородский наркомат просвещения. Сначала они жили в квартире Николая. Точнее, в комнате. Потому что все остальные помещения квартиры к тому времени прочно оккупировал Яков.

Николай пытался поговорить с ним. Просил освободить одну из комнат для Тани. Напомнил Якову что это он, Николай, является собственником квартиры. Беседы не получилось. Якову нравилась большая квартира Николая, он часто принимал гостей, среди которых бывали молодые женщины, явно не сотрудницы ЧК. Соня его больше не интересовала.

Яков объяснял появление гостей необходимостью обсуждать важные рабочие вопросы в неформальной обстановке. "Обсуждения" проходили шумно, но считаться с Николаем он не собирался. Какие такие вопросы обсуждались в этой компании, Николай даже предположить не мог. Иногда звуки, доносящиеся через стену, напоминали какой-то шабаш, не слышать их было невозможно. Николай отгонял от себя мысли о том, что там, за стеной, может происходить.

Через некоторое время по настоянию жены он снова попытался обсудить с Яковом квартирный вопрос. Был более настойчив. В ответ Яков напомнил Николаю о его происхождении, совсем не рабоче-крестьянском, а на другой день поселил в квартире троих своих сотрудников. Как раз в той комнате, которую Николай хотел предложить Тане. Не успев разместиться, новые жильцы взялись выяснять между собой отношения. Градус их разговора повышался с каждой минутой, а потом они начали бить посуду и громить мебель, оставшуюся Николаю от отца.

Таня в этот момент была дома. Она тихо сидела и смотрела на мужа широко открытыми глазами. Она не могла, да и не хотела понимать, что происходит, она ждала от него каких-то действий. Николай поднялся и пошёл успокаивать разбушевавшихся чекистов.

Его появление вызвало обратный эффект. Постояльцы разошлись ещё сильнее и направили своё раздражение на него. Один, размахивая револьвером перед его лицом, кричал о том, что Николай является буржуазно-паразитическим элементом и что с ним надо покончить немедленно. Другой, всё более и более раздражаясь, предъявлял одну за другой какие-то абсурдные претензии. То, что говорил Николай, они вовсе не слышали. Упоминание о своих чинах и регалиях ему тоже не помогло. Под напором дебоширов Николай ретировался обратно в коридор, а оттуда они, все вчетвером, ввалились в его комнату. Николай пытался их не пускать, но они вломились, чуть не выбив дверь. Увидели побледневшую Таню и переключились на неё. Николай пытался закрыть её собой, но у него плохо получалось.      Силы были неравными. Трое здоровых вооружённых парней уголовного вида могли сделать с безоружным Николаем и его женой всё, что угодно. Николаю было страшно, его воля была парализована. Таня дрожала. На неё градом сыпались похабные оскорбления. Но Николай теперь молчал. То, что сейчас происходило, не было похоже ни на бой за идеи революции, ни даже на общение с жандармами. Лишённая смысла животная агрессия была направлена на него и его жену. И он, подчиняясь инстинкту самосохранения, пытался более не раздражать агрессоров. Впервые он испытывал такой страх. И оставил все оскорбления без ответа.

Наконец, наоравшись вдоволь, чекисты вышли из комнаты, напоследок опрокинув стол вместе со всем, что на нём находилось, и хлопнув многострадальной дверью.

Звонить и кого-то звать на помощь не имело смысла. Высшая власть, ЧК, была уже здесь. Никто не посмел бы пойти против неё. Якова дома не было и нельзя было попросить его усмирить своих сорвавшихся с цепи подчинённых. Николай сидел, обняв Таню, и пытался, как мог, её успокоить, хотя и самого его в этот момент трясло от пережитого.

Он больше не был героем в её глазах. Революционером без страха и упрёка. Они оба знали: он струсил. И он не смог её защитить. Действительность оказалась отнюдь не романтической. Но именно в этот день состоялась их "красная" свадьба. Потому что она простила его и, обняв в ответ, подтвердила свою готовность делить с ним горе и радость, и все невзгоды, какие будут у них на пути. И долго ещё они так сидели, обнявшись, ни слова друг другу не говоря.

Через несколько дней в квартире появились представители домового комитета. Они вручили Николаю ордер на уплотнение, выданный районным жилсоветом. Беспардонно, без стука, зашли в его комнату и, оценив её размер, решили, что её нужно поделить перегородками на три части и поселить в ней ещё две семьи.

Когда они ушли, мимо Николая прошёл довольный Яков. Сказал:

– Говорил я тебе, чтобы ты становился председателем домового комитета, а ты всё губу кривил! Не барское это дело, да? Зато сейчас бы никаких проблем не было.

Николай в ответ только скрипнул зубами. Ничего возразить или противопоставить Якову он не мог. Он не занимался налаживанием "полезных" связей и не представлял себе обсуждение своих бытовых вопросов с соратниками по партии. Тем более он не мог никому пожаловаться на Якова, считал это ниже своего достоинства. И только позже, освобождая для него собственный дом, думал о том, как всё это подло и низко!

Единственное, чего он добился по настоянию Тани, так это того, чтобы ему, как ответственному советскому работнику, в качестве компенсации выделили отдельное жильё, небольшую квартирку на окраине города, куда он и переехал вместе с женой. И испытал при этом большое облегчение.

А Яков, став единственным полноправным хозяином его квартиры, тут же выгнал из неё других жильцов и отменил все решения об уплотнении.

4

Соратники, видя колебания Николая, продолжали оттирать его от решения важных вопросов. Николай дураком не был и понимал, что в среде большевиков идёт отчаянная борьба за власть. С одной стороны он чувствовал некоторую обиду на своих товарищей, а с другой стороны, испытывал брезгливость, глядя на всю эту грызню, и особого сопротивления не оказывал, позволяя отодвигать себя от кормила всё дальше и дальше.

Его сомнения становились всё сильнее. Он не понимал, куда идёт вместе с партией большевиков, а власть сама по себе казалась ему бессмысленной, он не рассматривал её как источник материальных благ и не находил удовольствия в подчинении других своей воле.

Не в пример ему, среди коммунистов оказалось много таких, которые о счастье на земле думали не в первую очередь, зато ловко договаривались друг с другом, когда дело касалось их личных интересов. А Николай со всеми его знаниями и опытом находился уже далеко в стороне от всех этих процессов и только наблюдал, как власть действует в угоду отдельным руководителям. Он уже не мог повлиять на бывших соратников и постепенно становился заурядным работником системы образования.

Да и не до того ему было. Важное для него место теперь стала занимать семейная жизнь. Она, как и жизнь в стране, наконец-то стала налаживаться.

Гражданская война утихала, был провозглашён НЭП. Экономика страны возвращалась к нормальному состоянию. Не какому-нибудь новому, а такому же, что и до революции, зато избавлявшему людей от продразвёрстки и военного положения. В семье у Николая произошло пополнение, родилась дочка.

За семейными заботами, за работой, которой Николай занимался увлечённо, время пошло быстро и незаметно. Однако оно расставляло свои вехи, не заметить которые было невозможно. Умер вождь пролетариата Владимир Ильич Ленин. Для Николая и Татьяны это событие стало личной трагедией. Долго потом размышляли, что же будет дальше и кто станет преемником вождя. По мнению Николая, Бухарин был самой удачной кандидатурой. Таня с ним не соглашалась. Она считала, что новым вождём станет Каменев.

Со временем Татьяна взяла за правило высказывать своё собственное, отличное от мужниного, мнение. Сначала её самостоятельность Николаю даже нравилась. Но потом у Тани появилась привычка не просто делиться своим мнением, но навязывать его мужу, спорить и доказывать, что она права. При этом она совершенно забывала, что он старше, опытнее и гораздо больше знает, что некогда и он был причастен к высшей власти. Однако его знания и опыт она ни во что не ставила, и это Николая раздражало.

Прошло ещё несколько лет, и стали сворачивать НЭП. Потом пошли раскулачивания, началась коллективизация. Крестьяне так и не получили собственной земли. Даже наоборот, они теперь потеряли право и всякую возможность землёй распоряжаться. Это вызвало волну крестьянских выступлений, сбор зерна в стране упал в два раза, а ведь ещё свежи были в памяти голодные годы Гражданской войны! Николай снова и снова вспоминал отца и мать и даже, за неимением лучших собеседников, в своих мыслях частенько спорил с отцом, как когда-то. Только теперь всё чаще он с ним соглашался. Жаль, что Кондратий Петрович не мог этого услышать!

Новым вождём партии и страны стал Сталин. ЧК, переименованный теперь в ОГПУ, набирал силу. Шли слухи о гонениях в отношении старой интеллигенции и даже старых большевиков, участников революции. Наконец, прогремело на всю страну шахтинское дело. А потом Бухарин был признан правым уклонистом и смещён со всех постов. Татьяна сказала: "Ну вот, а ты хотел, чтобы он стал новым вождём!" Она была уверена в справедливости всех обвинений. Николай не стал с ней спорить, не стал ей напоминать, что Каменев тоже теперь в опале. Вспомнил военкома Успенского, и холодок пробежал у него по спине. Сокрушённо думал о том, что вместо того чтобы строить коммунизм в России, высшее партийное руководство ведёт борьбу за власть, а от самой великой идеи остались теперь только голые лозунги.

Поздним зимним вечером, когда все уже легли спать, под окнами дома затарахтел автомобиль. Через минуту в дверь квартиры постучали. Николай встревоженно поднял голову, прислушался, сказал:

– Я открою! – поднялся и вышел в тёмный коридорчик.

Он отпер входную дверь и остолбенел. Перед ним стояла Соня. Кровь ударила Николаю в голову. Дыхание у него перехватило, и он для надёжности ухватился рукой за дверной косяк. Всё то, что, казалось, было давно забыто и прошло навсегда, без возврата, в один миг воскресло, вспыхнуло и обдало его жаром. Чувства, о которых он уже не вспоминал, которые никогда не испытывал к жене, оказывается, затаились и жили в нём всё это время. Соня по-прежнему владела его сердцем.

– Ну здравствуй, – сказала она. – Не ожидал?

– Да! – только и смог произнести Николай.

Он смотрел на неё широко открытыми глазами. Соня, усмехнувшись, сказала:

– А я всё думала о тебе. Вот решила заехать. Не пригласишь войти?

Николай с сомнением оглянулся на своё жилище.

– Кто там, Коля? – прилетело из глубины.

Николаю стало неловко. Соня изобразила удивление, но глаза её смеялись.

– Кто это там у тебя? – спросила она.

– Ну, может быть ты не знаешь… Я женился. – ответил Николай.

В голосе его при этом прозвучали нотки сожаления.

– Ах вот как?! Значит, я зря приехала? Или может, познакомишь со своей женой?

Николай колебался.

– Ну не на лестнице же нам разговаривать, – сказала Соня. – Соседи уже, наверное, прислушиваются.

Николай посторонился и сухо сказал:

– Проходи!

Он проводил гостью на кухню, включил электрическую лампочку, поставил чайник. В дверях кухни, кутаясь в домашний халат и щурясь от яркого электрического света, появилась Татьяна.

– Это Таня, моя жена, – сказал Николай. – Танюша, это Софья, мы прежде работали вместе.

Соня с интересом рассматривала хозяйку. В её взгляде ясно читалось: "И что он в ней нашёл?.." Татьяна располнела после родов, имела вид заспанный и неопрятный. Привыкнув к свету, она тоже взялась рассматривать гостью. Кажется, почувствовала в ней соперницу, поняла, что между ней и Николаем есть какая-то связь. Высокая, красивая, хорошо одета. "Что ей нужно от моего мужа?" – не могла понять Татьяна.

Николай налил Соне чай, поставил перед ней чашку и смотрел на неё в ожидании. Соня задумчиво поболтала в чашке ложечкой. Спросила:

– Как дела на работе?

– Хорошо, – сказал Николай.

– Всё такой же принципиальный?

Николай усмехнулся, кивнул.

– Это плохо, – сказала Соня.

– Отчего же?

– Ну, знаешь, в наше время лучше быть более гибким.

– Ну а ты как, всё там же?

Соня пригубила чай и тоже кивнула. Потом поставила чашку и сказала без обиняков:

– Могу я с тобой поговорить с глазу на глаз?

Татьяна вспыхнула.

– Таня, выйди пожалуйста! – попросил её Николай.

Татьяна молча развернулась и вышла, резко закрыв за собой дверь.

– Извини, – пожала плечами Соня. – Не знаю, какие у вас отношения в семье. Время, сам понимаешь, сложное. Потом решишь, что ей рассказывать.

– Рассказывать о чём?

– В общем, у нас сейчас составляют списки неблагонадёжных. Попросту тех, кого можно было бы записать в правые или левые уклонисты, обвинить в антисоветской деятельности, в сговоре против Советской власти. Ну и так далее. Тех, кого не жалко было бы при случае сдать на растерзание ОГПУ, и чтобы для этого были какие-нибудь основания.

Николай ничего не говорил, слушал молча, нахмурившись. До него уже доходили разного рода слухи.

– Ну так вот, – продолжала Соня, снова пригубив чай, – ты знаешь, что у нас некоторые точат на тебя зуб. Ты слишком много знаешь, занимал посты, можешь иметь претензии… Поэтому ты первым номером в этом списке. И, как только появится такая возможность, тебя вызовут. Ты – удобная жертва. Сейчас никаких должностей не занимаешь, защититься не сможешь, покровителей нет. Происхождение твоё может вызывать вопросы, ты много времени провёл за границей, мог наладить там связи с империалистами… В общем, делай выводы! У нас теперь так: если на кого-то обратили внимание, то уже не забудут, уже в покое не оставят, будь уверен!

– Ну и что? В чём же меня смогут упрекнуть или обвинить?

– О, поверь мне, в чём угодно! Помнишь наших романтиков из кружка? В шестнадцатом году всё мечтали о космосе, про Циолковского говорили. Так долго ничего о них не было известно. И тут смотрю: знакомые фамилии. Уже в деле… Домечтались! У нас все связи прорабатывают, никого не оставляют без внимания. И если однажды тебя вызовут, то больше из своих рук не выпустят. Если не сейчас, так позже ты точно пригодишься!.. Вот, собственно, всё, что я хотела тебе сказать и ради чего приехала. К тому же, если ты попадёшь к нам в работу, их это тоже заденет, – Софья кивнула головой на закрытую дверь. – Подумай о дочке!

– Откуда ты знаешь про дочку? – удивился Николай.

– Угадай, где я работаю? И, знаешь, я сильно рискую, приехав к тебе.

– Ну хорошо, допустим так. И что теперь? Я что, могу как-то избежать внимания вашего ОГПУ?

– Не знаю. Но обычно, если есть более простые , более лёгкие способы закрыть дело, то наши сотрудники себя не утруждают. Если ты сам не будешь готов прийти на заклание, если у наших будет много трудностей и препятствий, очень может быть, что они вместо тебя найдут другую жертву. Сделай так, чтобы им до тебя было нелегко добраться.

– Но как?

– Ну, самое простое: уезжай. Так, чтобы никто не знал куда, где… Чтобы тебя было трудно найти. И может быть, со временем тебя забудут… Это мой тебе совет.

– Что значит "уезжай"? Куда уезжать? Да и с какой стати в конце концов?

– Ну это ты уже решай. Я тебя предупредила.

– Да у меня же здесь работа! Я не могу всё бросить…

– Я тебя уговаривать не собираюсь. Да это и бесполезно, как я помню, – Соня снова усмехнулась. – Останешься здесь, работа твоя тоже очень скоро может закончится. И счастливая семейная жизнь.

Она встала из-за стола.

– Спасибо за чай. Должна идти.

– Так быстро? – Николай тоже поднялся.

– Что делать? Кажется, мы так и не стали хозяевами своей жизни!

– Кажется, мы так и не поговорили о чём-то важном…

– Наверное и не надо. Дальше дверей не провожай!

Он всё-таки вышел вместе с ней на холодную лестницу, прикрыл за собой дверь в квартиру. Соня повернулась к нему.

– Всё, дальше не ходи! Что-то мне подсказывает, что мы с тобой больше никогда не увидимся. Прощай!

Она обняла его и поцеловала в щёку.

– Иди домой, а то простудишься!

Николай попытался взять её за руку, но она быстро повернулась и стала спускаться по лестнице. Острое чувство утраты пронзило его. Он ткнулся лбом в холодную стену. То ли стон, то ли вздох слетел с его губ. Он тихо произнёс:

– Спасибо, Соня!

Но она больше не обернулась.

На следующий день Николай долго и серьёзно говорил с Татьяной. Она не верила, но материнский инстинкт взял верх. Из опасений за дочку она дала добро на переезд.

Через несколько дней он сдал дела на работе. Таня, сославшись на семейные проблемы, тоже уволилась. Спустя ещё пару дней они через окно вагона провожали уплывающий вдаль родной город.

Таня, пугаясь неизвестности, прижималась к мужу. Утешала себя мыслью, что поступает так же, как некогда жёны декабристов. Николай, глядя на унылый заснеженный пейзаж, думал о том, что снова что-то теряет, но все его жертвы и утраты, кажется, напрасны. Его мысли и мечты, которыми он жил столько времени, которые пытался воплотить в жизнь, так и не осуществились. И – Соня. Соня!.. Это самая большая утрата. Нежданная, потому что он думал, что давно уже её потерял. А оказалось, что потерял только сейчас.

Поезд набирал ход. За окнами потянулись холодные заснеженные поля. Короткий зимний день угасал. Надо было думать о том, как жить дальше.

Судьба занесла Николая в Ачинск – небольшой, чуть больше Семёнова, сибирский городок. Видимо, подспудно Николай поехал именно туда, куда боялся подневольной своей отправки.

Городок казался перспективным, рядом проходила железная дорога. К тому же в нём недавно открылось педагогическое училище, и работа для Николая и для Татьяны сразу нашлась.

Поначалу устроились скромно, потом, преодолевая обычные бытовые трудности, получше. Никакой политики в их жизни больше не было, и постепенно начали забываться старые опасения. Слухи о репрессиях до Николая доходили, но теперь он был, слава Богу, от этого в стороне.

Через три года у них родился сын. Новые заботы решительно отправили прежнюю жизнь со всеми её проблемами и переживаниями в прошлое. Хлеб насущный, воспитание детей, – это было на первом месте, всё остальное стало несущественным.

Снова время, занятое привычными заботами, полетело незаметно. Оно остановилось только тогда, когда Николай получил повестку из НКВД.

Разглядывая невзрачный листик, он тешил себя мыслью, что это какой-нибудь заурядный вызов, связанный с необходимостью обычных учётных действий. Но что-то ёкнуло у него внутри в этот момент.

Молодой следователь вёл себя развязно, даже нагло, хотя годился Николаю в сыновья. Он спрашивал обо всём: и про отца, и про учёбу Николая за границей, и про его вступление в партию, и про его участие в событиях 1917 года, и про его дальнейшую работу, про должности, которые занимал, про людей, с которыми общался. Особенно его интересовали люди. Всех знакомых, сослуживцев, товарищей по партии, которых Николай мог вспомнить, следователь тщательно записывал.

Через несколько часов беседы он отпустил Николая. Настоятельно рекомендовал не покидать Ачинск. Николай вяло согласился. Он чувствовал себя вымотанным. Ничего, ничего они не забыли! И всё-таки добрались до него, всё-таки нашли его здесь! Через столько лет!! И куда ещё можно от них спрятаться, куда ещё можно убежать? За границу? Да, если бы это было возможно. Но теперь туда не убежишь! Куда-нибудь опять переехать в России? В какую-нибудь совсем уже глушь, в тайгу, в скит… Дочка-то уже подросла, а сын ещё совсем маленький. Разве их куда-то теперь повезёшь? И все они на крючке!

За жену и за детей Николаю было страшно. Но что он мог для них сделать, чем обезопасить их?

Он стоял, перегнувшись через хлипкие перила мостика, смотрел на маленькую речку. Следил за слабым течением грязной воды. Смотрел на мусор, которым были завалены крутые берега. Почему-то мусор здесь было принято сбрасывать с берега вниз, превращая весь овраг, по которому текла речка, в помойку. Да, это, конечно, не великая сибирская река, не Обь, не Иртыш, не Енисей. Маленькая, невзрачная, неприметная…

Николай оторвался от перил и медленно побрёл домой. Подумал, что лучше сделать что-то, чем ничего. Пока только он один вызывал интерес НКВД. Если Таня никак не будет с ним связана, может быть, её не тронут?..

Вскоре они развелись. А потом, чтобы порвать все связи с прошлым, Татьяна по настоянию Николая взяла себе другую фамилию. По названию той самой невзрачной и неприметной речки, протекающей через Ачинск – Тептятки.

Глава 9

Так вот, кто это был!

Вовка пригнул голову и обхватил её руками, как будто закрывался от удара. Как же он сразу не узнал его, как не вспомнил?! Хотя, Анатолий Борисович сильно изменился! И постарел. И только внешне теперь демонстрировал свою приветливость и доброту. На деле даже не скрывал, что это лишь манера общения. Улыбка самурая, готового в следующий миг разрубить тебя пополам своим мечом. Эта приветливость даже не была фальшивой, настолько она была демонстративно неискренней. Как его слишком белые керамические зубы, из-под которых, несмотря на все усилия, пробивался запах гниения, под которыми была одна только чернота… Как сильно жизнь меняет людей!

А ведь Вовка когда-то и вправду относился к нему, как к родному отцу. А он такое с ним сделал!

А может, Вовка тогда по молодости просто не понял, что он из себя представляет? Считал его добрым, а он и тогда уже был таким? "Папа"?.. Как же! Если бы он был на самом деле добрым, он в такую сволочь никогда бы не превратился. Да, Вовка тогда поступил с ним некрасиво, да, поставил его, наверное, в очень тяжёлое положение. Но если бы он НА САМОМ ДЕЛЕ был таким, каким Вовка его себе представлял, он бы таким остался в любых обстоятельствах. А если он так изменился, если превратился за это время в садиста и убийцу, значит он и тогда просто изображал из себя добренького, а в глубине души уже был гадом. Просто сейчас он снял с себя эту карнавальную маску. Жизнь заставила. И предстал во всей красе. Таким, каков он есть на самом деле!

Потрясение от сделанного открытия, от найденного ответа мало-помалу улеглось. И всё острее в его голове звучал вопрос: "И что теперь? Что я должен теперь делать?"

Чай остыл. Вовка задумчиво смотрел в окно, слушал детский гомон. Наконец, всё встало на свои места. Вместе с воспоминанием к Вовке пришло мучительное понимание того, что он оказался здесь не по своей воле. Кто-то поставил его на этот путь и толкнул в спину: "Иди!"

Да и что было раньше? Армия? Там от него уже точно ничего не зависело. Школа? Тем более! Да и откуда у него, ребёнка, тогда могли возникнуть мысли, что надо что-то менять? И менять-то ещё, если подумать, было нечего. Жил, как все советские дети. Имел благополучных родителей, которые ему обеспечивали беззаботное детство. В школе перебивался с двойки на тройку, хотя, как говорили, мог бы и пятёрки получать. Вот в седьмом классе была у Вовки хорошая учительница по физике, которая ему по-человечески очень нравилась, так он весь год четвёрки и пятёрки получал. Но она в школе продержалась только год. Что за учитель у них был на следующий год, Вовка теперь и не помнил, но в восьмом классе он вернулся к привычным для себя отметкам.

А больше всего он любил гонять в футбол на школьном дворе. Отец говорил: надо, мол, взяться за ум, иначе это плохо для тебя кончится. Но не мог же он знать, как именно! Говорил, скорее, потому что должен был выполнять свои обязанности по воспитанию и читать нравоучения. Хотя теперь общее направление собственного движения было Вовке хорошо видно: комиссия по делам несовершеннолетних, уголовное дело, участие в банде и, наконец, криминальные разборки…

Да, учиться, пожалуй, стоило. Но перед глазами всегда был пример родителей. А они были, если называть вещи своими именами, бедными советскими инженерами. Любой таксист без образования зарабатывал в разы больше. К тому же, когда Вовка был в десятом классе, отца не стало. И Вовка, закончив школу, оказался предоставлен самому себе и проболтался целый год без дела. Только от военкомата шофёрские курсы смог закончить. Ну и пошёл в армию.

Вот были бы с первого класса такие учителя, которые видели бы: этот будет отличным инженером, этот – спортсменом, эта – врачом. Всем бы сразу рассказывали, кем они будут, и готовили к этому. И никто бы тогда ни в какие истории не попадал, все были бы при деле. Но нет таких учителей. И родители этого не знают. Так что можно было бы свалить на родителей вину за все свои беды, да только и они в таком же неведении росли, и их так же без цели учили и воспитывали. И – что получилось, то получилось. И их родители, и родители их родителей – так же. И так вплоть до Создателя. Так что только у него теперь и стоит обо всём спрашивать.

Вовка поднял глаза, недружелюбно посмотрел в потолок и мысленно спросил: "Ну и нафига всё это было устраивать? Скучно стало?"

Детские голоса на улице вызвали из небытия неожиданное воспоминание. Когда Вовка был совсем маленький, к ним в гости однажды приехала его тётя, папина сестра. Вовка ходил с ней гулять, и они здорово играли. Но родители относились к ней как-то прохладно. Кажется, отец её недолюбливал. Говорил, что она не такая, неправильная. Вместо того, чтобы учиться и работать, как все советские люди, она ударилась в религию. Да ещё не в обычную православную веру, а в какую-то восточную, то ли буддизм, то ли индуизм. Ездила в паломничества, даже в Индии и в Китае была. Родители боялись, как бы она не внушила их ребёнку свои неправильные идеи, не сбила с верного пути. Но Вовке она очень понравилась. Она была весёлая и, как сейчас бы сказали, прикольная. Придумывала смешные игры. Когда уезжала, подарила Вовке невиданную вещицу – чётки, украшенные замысловатыми узорами. Чётки можно было подолгу рассматривать и придумывать, на что похожи узоры. Или представлять, будто узоры – это лабиринт, и искать из него выход. Вовка таскал чётки в детский сад на зависть другим детям. И даже воспитательницы, собравшись вместе, как-то попросили их и долго разглядывали, называя между собой бусами.

Заметив такую привязанность, чётки у Вовки забрали. Родители положили их в шкаф, под стекло. Он не мог их оттуда достать, но когда проходил мимо, обязательно смотрел: на месте ли они, видно ли чудесные узоры… А потом они куда-то делись. И про тётю после того, как она уехала, Вовка больше ничего не слышал.

Вовкин папа, не в пример своей сестре, пошёл по нормальному пути. Из Ачинска приехал в Москву поступать в институт. Поступил. С мамой учились в одной группе. Закончили институт, поженились. Начали работать, устраивались, как могли, решали квартирный вопрос. Родили вот его, Вовку.

Папа мало рассказывал про собственное детство. Говорил, что отец их бросил, когда он был ещё маленький. Потом началась война. Мать выбивалась из сил, чтобы заработать хотя бы на еду. Очень много стало приезжать людей в эвакуацию, пришлось потесниться. Долгое время втроём, с сестрой и матерью, жили в одной комнате.

После войны он закончил школу с красным аттестатом, о чём всегда с гордостью говорил. (Какое счастье ему принёс этот красный аттестат, Вовка так и не понял.) И поехал в Москву поступать в институт.

На этом сведения о собственной родословной у Вовки заканчивались. Да если бы он и знал больше, какой был бы в этом смысл? Получалось так, что всё в его жизни было предопределено. Не было у него выбора, не мог он поступать иначе, чем поступал. Да и любой другой человек, окажись на его месте, наверное, поступал бы так же. Других вариантов просто не было. А значит, на роду у Вовки было написано прожить такую жизнь и вот так её завершить… А потом опять начать. И теперь сидеть и думать о смысле жизни.

На обстоятельства своей жизни он точно никак не мог повлиять. И действия, которые он совершал, оказавшись в этих обстоятельствах, от его сознания и воли тоже, как видно, не зависели. Может быть, от него зависело, окажется он в этих обстоятельствах или нет? Бывали всё же моменты, когда он мог выбирать. А он каждый раз выбирал вот это… А мог он выбрать что-нибудь другое?..

А большую часть времени он всё равно себе не принадлежал. Постоянно были разные бытовые обязанности, житейские заботы. Нужно было уделять внимание маме, Зойке, детям… Обязанностей и забот с годами становилось всё больше. К старым заботам добавлялись новые. Время год от года мчалось всё быстрее. И он был каждый день и каждый час занят. И не было во всём этом, во всей его жизни, никакого смысла. И ничего не оставалось после. Время Вовкиной жизни, единственной и неповторимой, уходило впустую.

А сейчас оно остановилось. Точнее сказать, приостановилось. Но Вовку уже начинала тяготить пустота. Хотелось чем-то заняться, заполнить эту пустоту. А чем? Да всё тем же, чем раньше, чем ещё?.. Или, может, напиться и забыть обо всём?.. Вот на востоке люди умеют медитировать. Отключаются от суеты, от бега жизни, и чувствуют себя при этом прекрасно. Но Вовка так не умел. Для него действовал другой принцип: свято место пусто не бывает. И та пауза, которую подарили ему обстоятельства, воспринималась им как пустота, в которую тут же устремлялось, засасывалось всё, что было поблизости. То есть всё то же, что и раньше: работа, заботы, Зойка, дети, мама, бытовые обязанности. И остановить эту карусель он мог только традиционным русским способом медитации: запоем. Или позволить всему этому снова завладеть им и погрузиться в привычный круг, выбраться из которого в обыденной жизни невозможно.

Вовка, сжав голову руками, мучительно сопротивлялся, искал, чем ещё может заполнить пустоту и не находил. Думал: зачем ему всё это дано, может быть для того, чтобы он что-то понял?.. Что??

Время от времени он поднимал глаза к потолку, но там ответа не было. Видеть сквозь потолок Вовке было не дано. Димыч, утомлённый долгими философскими рассуждениями гостя, ушёл заниматься домашними делами и ничего сказать не мог. Да и не захотел бы. Не любитель он был подобных рассуждений. Гремел в комнате какими-то железками и был, кажется, вполне счастлив.

"Вот! – сделал Вовка открытие. – А когда человек счастлив, он ни о чём таком и думать не будет! Я ведь и сам, пока у меня в жизни было всё благополучно, об этом не думал. Может, только когда-то в юности…"

Да, как он помнил, в юности у него были подобные вопросы. Кто я? Откуда я, и зачем я здесь? В чём смысл моей жизни? Однако, не слишком они его беспокоили, не то что некоторых ребят. Те прямо с ума сходили, пытаясь что-то понять. Кажется, так никто ничего и не понял. А вот теперь и Вовка должен был от этом подумать и что-то решить, а потом что-то сделать. Зачем он сейчас сидит на кухне у Димыча, слушает детские споры о том, кто из супергероев круче, греет ладонями остывший чай? Обхватив голову руками, не соблюдая субординации, Вовка напрямую обращался к единственному доступному для него собеседнику: "Господи, за что мне это? Зачем ты вернул мне жизнь, что мне с ней теперь делать?"

Ответа не было, и Вовкины мысли продолжили мчаться по кругу, не находя выхода. Он думал о том, что ничего важного, значительного в жизни он так и не совершил. Такого, что было бы достойно жизни! Такого, за что её не жалко было бы отдать! Никакой революции не учинил, никаких великих открытий не сделал, никаких подвигов в его жизни не было. Не создал он никаких великих творений. И невеликих – тоже. Даже и не очень напрягался, чтобы кем-то стать. Он просто разбазаривал самое ценное, что у него было, то, что было мерой всему остальному, что определяло ценность всего вокруг – время своей жизни… А ведь он мог бы, мог! Всё было возможно, если бы он сразу направил все свои усилия в одном направлении, если бы ценил жизнь, каждую её минуту, а не тратил время даром. Звучит банально? Да! Вовке даже показалось, что это сейчас отец в очередной раз читает ему мораль. Откуда-то оттуда, с потолка. Вовка поднял глаза вверх, вздохнул. Да прав он был, прав, что сказать?! Только что теперь ему, Вовке, с этим делать?

Он опять уронил голову в ладони, и его мысли помчались по кругу дальше.

Семья, дети, даже бизнес – это не то, каждый этим так или иначе занимается. Всё это – хлеб насущный. А кроме этого, сверх этого?.. Впрочем, теперь уже поздно. Так или иначе, свою жизнь он почти прожил, позади у него почти полвека. Что теперь? Что он теперь должен сделать, как поступить, как жить дальше?

Собственно, он мог бы ничего и не делать. Тихо пересидеть у Димыча. Потом вернуться к себе. Сидеть дома, не высовываться. Как когда-то, когда его боссом был Антон Дмитриевич… Где-то он сейчас, жив ли?..

А потом пройдёт время, всё уляжется, всё забудется. Чёрт с ним, с бизнесом, подавитесь! А он будет сидеть у подъезда, пить пиво, радоваться солнышку и жизни. А эти шакалы пусть грызут друг друга. Пусть передохнут все!

Несправедливо, конечно. Почему нельзя достойно жить, просто выполняя свою работу? Если человек не умеет качать права, не имеет никаких пробивных способностей, не лезет вверх, подминая под себя окружающих, если он безропотно принимает всё, что ему дают, то однажды кроме обязанностей у него ничего не останется. Вовка хорошо знал это. И он к своим сотрудникам относился так же: как к товару на рынке труда. Если можешь его приобрести дёшево, разве будешь платить больше?

Теперь всё перевернулось, теперь он сам примерял на себя роль какого-нибудь тихого работника. И возмущение росло в его душе: почему всё так несправедливо?! Почему нормальные деньги можно получать только с помощью воровства, обмана, преступного сговора? И чем шире этот сговор, тем больше деньги. Коза Ностра хренова!.. И закон уже не для них, а для всех остальных…

В голове у Вовки зазвучало разученное ещё в школе: "А если в партию сгрудились малые – сдайся враг, замри и ляг! Партия – это рука миллионнопалая, сжатая в один громящий кулак".

А что, если он – простой, отдельно взятый работник? Значит, его этот кулак раздавит? Ну теперь уже не тот огромный советский кулак, а вот эти маленькие кулачки современных коррупционеров, которые после него остались. Но ведь всё равно раздавят! И что, Вовка должен с этим согласиться? Вслед за левой щекой подставить правую? И дать, дать себя закопать?! Ещё и помочь с этим? Ещё и чувствовать благодарность к тем, кто его закапывает?

Такой подход у него в голове просто не укладывался, он категорически не был согласен помогать себя закапывать! Всё это могло бы иметь какой-нибудь смысл, если бы можно было точно знать, что потом будет перерождение и какая-то другая жизнь, что жизнь – вечная. Тогда вопросы чести и совести можно было бы поставить на первое место, а собственную жизнь со всеми её благами считать чем-то второстепенным. Но Вовка в бессмертие, в жизнь после смерти, в реинкарнацию – какая разница, какими словами это назвать? – не верил. И пытался понять: как же сделать так, чтобы избежать этой борьбы, чтобы не участвовать в вечных разборках и грызне за блага, но при этом получать своё, иметь достойную жизнь? Как "быть богатым, но не красть"? Как давать отпор обманщикам, мошенникам, хамам и при этом оставаться честным и чистым, не действовать их методами?

Ответа на этот вопрос у Вовки не было. Если бы кто-нибудь знал, как это сделать, если бы кто-нибудь мог Вовке это подсказать!

На потолке ничего не было. Димыч, который взялся напевать в комнате популярную песенку, вызывал теперь у Вовки раздражение. И всё внутри начинало бурлить и булькать от несправедливости мира и от того, как несправедливо с ним самим поступили. Он уже не вспоминал, что и сам всю жизнь поступал точно так же. Окажись он на месте тех самых коррупционеров, он с удовольствием наживался бы на всём, на чём только можно, и не вспоминал бы при этом про то, что честно, а что нет. А его негодование – это самая обыкновенная зависть.

Но он был на своём собственном месте и поэтому негодовал от того, что живёт в стране, где нет законов. "Что же это за законы, – думал Тептяткин, – которые обязана выполнять только часть населения, а другая часть, которая их принимает, чувствует себя свободной от их выполнения? Что же это за законы, которые принимаются в чьих-то интересах, а, если интересы меняются, законы тут же отменяют и вместо них принимают другие? ЗАКОН – это что-то незыблемое, обязательное для всех, безусловное. А это – не законы, это правила отъёма материальных благ одной частью населения у другой. И все должны поддерживать такой порядок, потому что никакого другого порядка никто не знает и потому что, если ты не поддерживаешь его, то тем самым нарушаешь закон и автоматически становишься преступником?!"

Нет, он с этим не согласен и никогда не согласится! Позволять обворовывать себя, свою семью, своих детей? И улыбаться при этом, изображая из себя идиота, который ничего не понимает? Уж точно не для этого дан ему сейчас второй шанс!

Но что же он тогда будет делать дальше? Бросить бы всё к чёртовой матери, уехать совсем из этой страны!.. Куда?! К дочке в Англию? Попроситься к ней в её кембриджскую общагу?

Тептяткин замотал головой и тяжело вздохнул. Всё, закончилась учёба у дочки! Этот год оплачен, а следующий нет. И денег ему уже взять негде. Придётся ей возвращаться. А потом поступать куда-нибудь здесь, на бюджет. На обратную дорогу ей денег бы собрать… Сволочи!

Сам он, будь один-одинёшенек, может, и плюнул бы на всё, и оставил бы всё как есть. И сидел бы себе у подъезда, радовался жизни и спивался потихоньку. Да и хрен с ним!.. Но дети!.. Дочку Тептяткин особенно любил, её было особенно жалко. И что, он должен обречь её на нищету? Чтобы об неё потом всякое ворьё, вроде этого "Папы", вытирало ноги? Нет, на это он никогда не согласится! И во что потом превратится её жизнь? Кем она станет? Прислугой этих самых зарвавшихся чинуш?..

Невозможно!! Уж точно не для этого подарено ему чудесное спасение. Не для того, чтобы он сдался и позволил потом издеваться над собой и своими детьми!

…Ну вот и ответ! Тептяткин замер, мысленно подводя итог своим размышлениям. Наконец, решение было принято. Теперь он знал, что будет делать дальше и на что употребит свою жизнь, сколько бы её ни осталось. Теперь он готов использовать свой шанс так, как надо. Он всё вернёт, он восстановит своё положение! И он отомстит своим обидчикам, всем до единого. Но теперь он будет умнее, теперь он будет осторожнее. Теперь у него будут надёжные связи. Среди ментов, среди чиновников. Он будет им улыбаться, и платить им откаты, но при случае воткнёт нож в спину, при случае станет скрыто вредить, станет и им тоже мстить. Потому что все они – его враги! Он не будет таким наивным и самонадеянным, как раньше! А первое, с чего он начнёт – это разберётся с этим гадом, с этим, мать его, "Папой"!

От предвкушения сладкой мести у Тептяткина даже потекли слюнки. Ничего, он теперь в долгу не останется! Он придумает, как заставить своего врага страдать, он придумает для него такую пытку, какой ещё не было! Чтобы тот молил о пощаде, чтобы валялся в ногах! Чтоб был растоптан и раздавлен не только физически, но и морально, чтобы ничего человеческого в нём не осталось! И вот тогда его можно будет закопать так же, как он закопал Вовку. Заживо!

Наконец-то пустующее место в душе Тептяткина заполнилось и он обрёл равновесие. Его метания и бесконечный бег по кругу прекратились. Теперь он знал, что должен делать. Осталось только разработать план. И быть осторожным, очень осторожным! Ничего, после всего, что ему пришлось пережить, он это сумеет. Ради мести и ради того, чтобы вернуть украденное у него, он готов на всё!

Тептяткин решительно хлопнул ладонью по столу. Взял чашку, сделал глоток холодного чая. Даже руки у него в этот момент перестали дрожать. Он поставил чашку на стол и поднялся. С чего начать?.. Он устремил взгляд за окно.

Компания на детской площадке расходилась по домам.

– Быстро слезай оттуда, мы уходим! – командовала одна из родительниц.

– Ну мама, мы же ещё даже не успели поиграть! – канючил ребёнок.

– А что вы делали столько времени? Собирай свои игрушки, у меня дома ещё полно дел!

Другой детёныш ныл:

– Ну мама, ну давай ещё немножко погуляем!

– Мы уже давно гуляем, уже нагулялись. Видишь, и другие дети уходят. Идём, пора отдохнуть. У нас уже полчаса как тихий час!

– Я не хочу тихий час!

– Хочу – не хочу… У тебя никто не спрашивает!

Тептяткин криво усмехнулся. "Тупые дети! – подумал он. – Столько времени о чём-то спорили, выясняли отношения, а поиграть так и не успели!"

Он огляделся, словно боялся что-то забыть. Подумал, надо ли ему попрощаться с Димычем или уйти по-тихому, по-английски?

– Ваня, не отставай, – словно поторопили его с улицы.

– Мама, а когда мы сюда опять придём?

– Не знаю. Самокат не забудь!

"Прощаться не надо, – решил Вовка. – А то начнёт спрашивать: куда да зачем; начнёт отговаривать, будет предлагать остаться". И он тихо, почти на цыпочках, вышел из кухни.

Детская площадка за окном тоже опустела, стало тихо. Было только слышно, как где-то высоко в бирюзовом весеннем небе щебечут птицы.