Читать книгу: «Я тебе не все прощу»

Глава 1

Двадцать третье сентября, вторник. Четвёртый урок, шестой «Б»

Алиса стояла у доски и ждала, пока Петров допишет в тетради. Дважды объяснила, как решается уравнение с двумя неизвестными, и ещё раз объяснит, если надо. Только бы в третий раз за неделю не сорваться. Фразу напоследок она произнесла почти шёпотом и услышала свой голос — севший, чужой, будто из соседнего кабинета.

Петров писал не торопясь, задерживая не только её, но и весь класс. Что-то он там выводил, стирал, выводил снова, и от вида его ластика, истёртого до бумаги, у Алисы заныло под ложечкой. Она знала этот приступ. Ещё минута — и она сорвётся не на Петрове, а на ком попало; на каком-нибудь третьем ряду, который ни в чём не виноват, и потом будет весь день смотреть на себя со стороны и не находить оправданий.

За окном лил дождь, мелкий, противный с самого утра. Тверь в такую погоду выглядела серой, невзрачной. На подоконнике лежали чьи-то забытые перчатки, промокшие насквозь, и было видно, что они провели там не один день: к пальцам прилипли бумажки, к манжете — что-то липкое. В углу стоял зонтик, под которым уже высыхала лужа. Кто-то приходил в класс раньше, чем начинался первый урок, и уходил, не дождавшись; кто-то забывал зонт даже в дождь — и это было в порядке вещей в учреждении, где всё общее.

— Инна Васильевна сказала, вы у нас теперь вместо неё, — сказал Петров, не поднимая головы. — Она вообще вернётся?

— Вернётся.

— А когда?

— Петров, ты в тетради или у меня в голове? Пиши давай!

Класс засмеялся. Петров вывел ответ и поднял руку. Алиса подошла, посмотрела, кивнула, поставила точку красной ручкой. Точка была не нужна, но у Петрова от неё почему-то появлялось чувство, что он молодец. Она знала это чувство. Ей тоже когда-то кто-то ставил точку в конце, чтобы она почувствовала, что молодец.

Звонок прозвенел коротко, звонко. Дети собирались с урока с поразительной скоростью, будто не их учили, что звонок с урока — для учителя.

Она шла по коридору с журналом под рукой. Мимо неслись школьники, пахло мокрыми куртками и столовской кашей. У кабинета химии стояла Галина Петровна и с кем-то разговаривала вполголоса. Алиса поздоровалась на ходу. Та ответила и проводила взглядом — чуть дольше, чем нужно. Не как провожают взглядом коллегу, с которым шесть минут назад на перемене обсуждали расписание.

В учительской было тепло и людно. Алиса налила себе чай в свою кружку, села и открыла журнал. Проверить надо было три стопки, ещё вчерашние, и ещё седьмой класс писал самостоятельную.

— Ты бы домой шла, — сказала Лариса, учительница русского, не отрываясь от телефона. — Дождь до ночи.

— Сейчас, только проверю.

— Ты каждый день «сейчас». Тебе не за тетради платят. Тебе за то, чтобы ты в школе была. Вот и иди домой.

Алиса улыбнулась. Лариса была единственная, с кем она в школе разговаривала не только про работу. У Ларисы старший сын учился в институте, и она всех вокруг считала детьми, которых надо накормить и которым надо напомнить, что пора домой. В прошлый вторник она принесла Алисе суп в жёстком пластиковом контейнере и сказала, что от бутербродов будет гастрит. Алиса его съела, а домой пошла в восемь, потому что «только проверю» в её жизни длилось часами.

Галина Петровна так и стояла у кабинета химии. Когда Алиса вышла с журналом в коридор, разговор стих. Она даже придумала, о чём говорили — наверное, из-за замены: Инна Васильевна на больничном, а уроки ведёт непонятно кто. Алиса решила, что показалось, и пошла дальше. Решать это было легче, чем стоять и слушать тишину.

Домой она вышла в половине шестого. Автобус ждала под козырьком, прижав к груди сумку, чтобы тетради не намокли. Ехала стоя: сидеть в час пик — это уже удача, а удача сегодня была не её. Чьё-то плечо толкало её в бок всю дорогу, и она подумала, что дома нет никого, кто спросил бы, как прошёл день, и что это, вообще-то, хорошо.

Квартира была однокомнатная, на четвёртом этаже. Балкон маленький, летом она выходила туда пить кофе. Сейчас оттуда дуло так, что дверь она не открывала. Обои в зале клеила с мамой. Вернее, мама командовала, а она клеила. Сейчас эти обои местами отходили от угла, и Алиса знала, что надо бы доделать, и каждый вечер забывала — не потому, что забывала, а потому, что вечером уже не было сил подойти к этому углу.

Она поставила чайник, скинула туфли, переоделась в домашнее: старые серые штаны и футболку. Футболку она купила в секонд-хенде, она была мужского размера и очень удобная. Это была единственная мужская вещь в её доме, которая была нужна ей для удобства, а не для красоты.

В тёмном окне отразилась женщина с уставшим лицом. Алиса посмотрела на неё секунду и отвернулась. Смотреть на себя в такое окно — то же, что смотреть на себя в чужое зеркало: видно, но не то.

Чайник щёлкнул.

— Ну и ладно, — сказала она и удивилась, что сказала это вслух.

Она открыла ноутбук. На кухне, под лампой, которая давала жёлтый свет и немного тепла. Здесь было теплее, и запах еды добавлял уюта. Лампа стояла на подоконнике, абажур у неё был из ткани, и от этого свет был мягкий, будто за окном не мокрый сентябрь, а что-то домашнее.

Сайт знакомств она завела в августе. Заполняла долго, потому что не понимала, что про себя писать. «Учитель математики» — это про работу, не про неё. «Люблю читать» — это все пишут. «Хочу семью» — так прямо и написать?

Она написала: «Хочу семью». Потом долго смотрела на эти два слова и всё-таки оставила. Убрать их значило бы признать, что просить этого вслух нельзя, а она уже устала делать вид, что ей достаточно проверенных тетрадей и супа в контейнере.

Фотографию выбирала ещё дольше. Поставила ту, где она после парикмахерской: уложенные волосы, лёгкий макияж, даже нежный взгляд. Ей нравилась эта фотография, она ставила её везде на аватарку. Женщина на ней была красивее, чем Алиса в зеркале в прихожей, — и Алиса это знала, и всё равно ставила именно её, потому что в такие вечера хотелось хотя бы на экране быть той, кого можно выбрать.

За два месяца ей написали, наверное, человек десять. Первым она ещё отвечала охотно, искренне веря улыбчивым фотографиям и сообщениям. Потом научилась с первого сообщения понимать, кто это: «Привет, как дела» — мимо; «Ты красивая, давай встретимся» — мимо; «Ищу девушку для несерьёзных отношений» без единой другой строчки — тоже мимо. Один оказался женатым, сам и рассказал, зачем-то, будто это была хорошая новость. Один позвал к себе домой знакомиться с мамой на второй день переписки. Один присылал фотографии своих кошек, и Алиса так и не поняла, что он от неё хотел.

Так проходил сентябрь. Дождь, школа, тетради, чай под лампой, всё знакомо и обыденно.

В тот вторник, двадцать третьего, Алиса сидела на кухне и ела бутерброд с колбасой, когда в углу экрана загорелся красный кружок. Новое сообщение. Новый профиль. На свету нашлось даже истрепавшееся место на кромке бутерброда, и она откусила его первым.

В сообщении было: «Здравствуйте. Вы так интересно написали про семью. Мне кажется, вы как я».

Она перечитала два раза.

«Вы как я», — подумала она. И почему-то перечитала ещё раз, будто во второй раз эти три слова должны были значить что-то другое.

После этого сообщения Алиса открыла профиль.

«Василий, 35, Подмосковье». Фотография: мужчина в рубашке с коротким рукавом, на фоне размытого, но, кажется, дома. Небольшая улыбка, глаза серые, и пузико. Не красавец. И это, как ни странно, её успокоило. Красавцы в её жизни заканчивались быстро и плохо, и то, что этот на них не похож, было уже чем-то вроде рекомендации. Она поймала себя на этом и сдвинула брови: думать так о незнакомом мужчине по фотографии — то же, что читать ему стихи по одной строчке.

Текст был первый в её практике. Ни «привет», ни «как дела», ни «ты красивая».

«Алиса, добрый вечер. Меня зовут Василий. Я обычный мужчина, работаю помощником руководителя в строительной компании. Сам построил большой дом, всегда хотел быть лучшим мужем и папой, но пока не получилось. Я в разводе, есть дети. Как и Вы, ищу серьёзные отношения и хочу крепкую семью. Расскажите про себя не то, что в анкете».

Вот это выкладывает всё сразу: работу, дом, развод, детей, «хочу семью». Не анекдотщик, не «давай встретимся». Серьёзный мужчина. Она не знала, что о ней может быть так приятно не думать — что кто-то уже подумал за неё и разложил по полочкам, кто он и чего хочет, и теперь от неё требуется только кивнуть.

«А что вы хотите узнать?» — написала она.

Ответ пришёл через минуту. Быстро.

«Всё. Как вас зовут — знаю. Сколько вам лет — двадцать пять, я посмотрел. Хочу знать, что вы делаете в два часа ночи, когда не спится».

Внутри что-то дрогнуло, и она не сразу поняла, что это. Вопрос был не про два часа ночи. Вопрос был про то, что после шести сорока её никто не спрашивал. Вопрос был про то, что она вообще-то и сама не знала, что делает в два часа ночи, — она в это время спала, потому что иначе не встанешь.

И ещё в этом вопросе было столько уверенности, что она ответит.

Алиса засмеялась в голос. Одна, на кухне, под жёлтой лампой, в футболке мужского размера.

«В два часа ночи я сплю. Я учительница, мне вставать в шесть сорок».

«Учительница. Красиво. Чего?»

«Математика».

«Я так и знал».

«По фотографии?»

«По фотографии у вас в глазах нежность. А математика — потому что вы единственная, кто написал хочу семью без смайликов».

Она долго смотрела в экран. Потом поняла, что сидит и улыбается в пустую кухню. Хорошо, что никто не видит.

Она подумала: он меня ещё не видел, а уже видит. И это было приятно так, что она не стала проверять, откуда это и почему оно так приятно.

«Вы всегда так пишете?»

«Как?»

«Так правильно».

«Нет. Только когда есть что сказать. А что вы цените в мужчинах?»

«Наверное, романтику, надёжность…»

Она написала это и поняла, что не написала главного — что она ценит, чтобы за неё решали. Не потому, что боялась. А потому, что в кухне было тихо, и лампа горела жёлтым, и на экране было видно, как печатаются буквы, и это было лучше, чем сочинять про себя самой.

Кончилось тем, что они просидели почти до полуночи. Об учёбе, о детях, о его доме. Дом он строит сам, по частям, как она свою квартиру. Об этом он говорил подолгу и хорошо, конкретно, про материалы, про то, что не доверяет бригадам. Алиса слушала и думала, что мужчина, который сам строит дом, — это мужчина, который не бросает на половине. Дом он не бросит.

— Дом он не бросит, — сказала она вслух, на кухне.

Она легла в кровать и ещё лежала с телефоном, пока зарядка не дошла до десяти процентов. Экран потускнел и погас, и в темноте стало видно комнату: кресло, шкаф, штора, застрявшая в раме батареи. Алиса отложила телефон и подумала, что завтра шестой «Б», самостоятельная, и что до пятницы надо проверить всё, что она не проверила сегодня, а не проверила она всё.

Последнее сообщение от него было:

«Алиса, спасибо за вечер. Не помню, когда я так разговаривал. Спокойной ночи».

В темноте было слышно, как капает кран на кухне. Она не вставала его закрыть. Капало ровно, как метроном, и под это было почему-то легче засыпать.

Утром он написал первым.

Алиса проснулась в шесть сорок, как всегда, и первое, что увидела, — не будильник, а сообщение. Время отправки: пять пятьдесят восемь. Она лежала и смотрела на эти цифры. В пять пятьдесят восемь он встал. Или не спал. Оба варианта ей понравились одинаково.

«Доброе утро, красавица. У нас дождь. Наверное, у тебя тоже», — а следом, через полчаса, ещё одно: «Ты ещё не смотрела, а здесь один человек переживает, думает о тебе с утра пораньше».

Она смотрела на экран, держа в руке зубную щётку. С пастой, которая уже начинала стекать по пальцу — тёплой, с приторным вкусом во рту. Стояла в своей футболке и почему-то поправила её, хотя зеркало было за спиной и в комнате не было никого, кроме неё.

Он перешёл на «ты» сам. Она заметила это только к концу сообщения, и, когда заметила, захотела возмутиться — и не возмутилась.

«Тоже. Откуда ты знаешь про дождь?»

«Просто знаю. У нас с тобой теперь общая погода».

Она засмеялась в пустую комнату. Второй день подряд смеялась в пустоту, и это уже начинало быть системой.

Она засмеялась в пустую комнату. Второй день подряд смеялась в пустоту, и это уже начинало быть системой.

На первом уроке она поймала себя на том, что объясняет производную, стоя спиной к классу, и улыбается доске. Поймала — и обозлилась на себя. Двадцать четыре часа знакомства, а она уже улыбается доске.

На перемене проверила телефон. Три сообщения.

«Учительница математики, вы вообще людей любите?»

«Я, почему спрашиваю. Мне кажется, математики видят мир честнее всех. Потому что у вас есть правила. А у нас, у обычных, правил нет».

«Ответьте, когда сможете. Я подожду».

Она ответила коротко: «Люблю. Только не всех. Больше люблю детей».

Вечером они опять просидели до полуночи.

Он спрашивал, во сколько она заканчивает в пятницу. Она ответила: в три. И потом весь вечер думала, зачем он спросил — и придумала ответ, который её устроил: мало ли, может, просто спросил.

Он писал каждый день, утром и вечером, а иногда и днём, в обед, но не навязчиво, не «почему молчишь», а как-то так, будто просто живёт рядом и иногда заглядывает. Скидывал короткие ролики: то с котами, то с чем-то смешным, то про рыбаков на льду. Один раз прислал видео своего дома — со двора, в темноте, с фонарём, который он сам повесил. Сказал: «Вот тут будет терраса. Я её уже вижу, а её ещё нет».

Алиса старалась не отвечать сразу, чтобы он не подумал, что она ждёт. Всё равно отвечала. Проверяла телефон чаще, чем раньше, и этого не замечала. Телефон теперь лежал на столе, лицом вверх, а раньше лежал в сумке.

Про бывшую жену он говорил часто. Что она ушла, не сохранив семью. Что он-то хотел. Алиса не спросила, что он сделал, чтобы семью сохранить. Ей показалось, что это не её дело, и ещё — что спрашивать о такой боли у человека, который только что прислал ей видео рыбаков, значит испортить вечер.

На холодильнике висел календарь, и к концу недели в нём было зачёркнуто четыре дня. Рядом с каждым стояла маленькая галочка, которую Алиса ставила по вечерам, после проверки тетрадей. Галочки получались ровные, как клетки в тетради, и она ловила себя на том, что радуется им больше, чем самим дням.

— Ты про него что-нибудь знаешь? — спросила Лариса на большой перемене, кивнув на её телефон.

Алиса положила телефон экраном вниз — слишком быстро, чтобы это вышло спокойно.

— Что-то знаю.

— Что-то?

— Разведён. Трое детей. Старшей восемь. Строит дом. Свой дом. — Она подумала и добавила: — Пишет без ошибок.

Лариса подняла бровь.

— Это всё?

— Ещё он не спрашивает, есть ли у меня квартира.

— Это как раз то, что должен спрашивать мужик, который смотрит в будущее.

— Он больше про детей спрашивает.

— Многодетный разведённый из Подмосковья. — Лариса отставила чашку. — У тебя мать в Твери, ты одна, и хочешь семью, тебе любой скажет про детей — и ты растаешь. Алиса, ты где его взяла?

— На сайте.

— Ну вот.

— Что вот?

— Ничего. Ты взрослая. Просто я тебе говорила: те, кто очень хорошо пишет с самого начала, обычно и лапшу на уши хорошо вешают.

Алиса вдруг поняла, что стоит посреди учительской с чашкой в руках и объясняет женщине, которая её ценит, почему незнакомец из интернета хороший. Чашка была тёплая, и от этого почему-то было стыднее: в руках у неё было что-то горячее, домашнее, а разговор получался не домашний совсем.

— Ты его защищаешь, — сказала Лариса.

— Да я не…

— Ага. — Лариса вытерла руки о полотенце и стала собирать тетради. — Ты взрослая, Алиса. Я тебе не мать.

Алиса села и сказала себе, что Лариса просто устала и что ей самой, наверное, одиноко, хоть у нее и есть муж, но наверное ни цветов, ни внимания. Сказала себе — и запомнила это «одиноко» как аргумент.

Потом она подумала: он про детей пишет каждый день. Про старшую особенно. Она на фортепиано играет. Если бы врал, стал бы он запоминать, что она играет на фортепиано? Человек, который придумывает, не тратит себя на детали. Значит, детали — настоящие. Значит, и он настоящий.

Васей она его назвала впервые — в этой учительской, про себя. «Васей» — так дома называли соседа, который чинил замки всему подъезду, и имя было тёплое, своё, пахло лестницей и подсолнечным маслом. Красивому незнакомцу такое имя не пойдёт. А ему шло.

На третий день он спросил адрес.

«Слушай, у меня для тебя есть интересная игра. Даже смущаюсь, не знаю, как воспримешь. Мне нужен твой адрес, хочу подарить тебе хорошее настроение».

Она ответила не сразу. Подумала — правильно, не надо его давать. Потом подумала — ну он же не приедет. Между одним и другим прошло столько времени, сколько нужно, чтобы чай в кружке стал тёплым вместо горячего.

«Тверь, улица Сомовых, дом четырнадцать, квартира двадцать девять. А тебе зачем?»

Она отправила и посмотрела на строчку с адресом в чате. Впервые за всё время знакомства он знал, где она живёт. Она подумала, что теперь у её квартиры есть ещё одна точка на карте — чужая, но сказанная её собственными пальцами.

«Это пока секрет. Но спасибо за доверие».

Она поймала себя на том, что улыбается экрану.

«Ну, если заедете на чай — хоть предупредите. У меня ремонт в зале недоделанный, я вас постесняюсь».

Отправила и сразу пожалела. Вот так она никогда не писала. Слова вылезли сами, и она захотела их стереть — и не стёрла.

Он ответил не сразу. Она смотрела на чат: прочитано и не печатает. Минута. Две. Три. За это время она успела придумать разные причины молчания, и все были про неё.

«Алиса. Я бы даже сейчас, если бы захотел, не смог».

Она замерла. В кухне стало слышно, как капает кран.

«В смысле?»

«В прямом. Я в Купавне, до вас три часа, если без пробок. Сейчас одиннадцатый час. Не смог бы. Даже если бы очень захотел. Да и без приглашения не приеду. Слишком быстро для такой встречи».

Она выдохнула, хотя не понимала, чем дышала. И написала первое, что в голову пришло:

«Ну и ладно тогда».

«Да. Ну и ладно».

Отбой. Она пошла мыться, потом легла и читала какую-то чужую книгу, ничего не понимая. Одну страницу держала так долго, что буквы поплыли. Заснула в половине двенадцатого. Часы она не видела, но потом проверила по сообщениям.

В двадцать минут двенадцатого в двери позвонили.

Алиса встала, ничего не соображая. Жила она одна, и в дверь к ней в одиннадцать вечера без предупреждения не звонили никогда. Она накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок. Сначала в глазке было только тёмное пятно, потом пятно шевельнулось, и стало видно куртку.

Мужчина в куртке с логотипом доставки. В руках у него было огромное — она не сразу поняла, что это.

Она открыла.

— Алиса Андреевна? — спросил он, сверяясь с телефоном.

— Я.

— Вам. — Он вручил ей три ветки тростниковых роз, завёрнутых в серую бумагу, и маленький конверт. — Распишитесь, пожалуйста.

Она расписалась, где показали. Обычной ручкой, которая плохо писала, и пришлось нажать дважды. Он ушёл, и в подъезде стало тихо, только лампочка гудела.

Розы были тяжёлые. Она держала их в халате, прижав к груди, и почему-то не знала, куда идти — обратно в квартиру или стоять здесь. В подъезде пахло мокрым бетоном и немного хлоркой, у двери соседей стояли лыжи, оставшиеся, кажется, с прошлой зимы, и Алиса стояла между всем этим с цветами, которые ей, взрослой женщине, привезли в двенадцать ночи.

В конверте была записка: «Раз я не могу — пусть приедет это. Только не смейтесь, что пышно. Я хотел как лучше. Василий».

Она прочитала. Внизу стояло: «P.S. Простите, что поздно».

Она взяла цветы, закрыла дверь на два оборота и включила свет на кухне.

Вазы у неё не было.

Она поставила их в стеклянную банку, в которой раньше держала крупы, и убрала с подоконника на середину стола. Банка была тесная, розы в ней стояли криво и очень высоко.

— Ну и ладно, — сказала она.

В два часа ночи она всё ещё не спала. И думала не про розы. Думала, что он ни разу не написал: «Ты мне нравишься», но прислал подарок незнакомке.

Она села на кухне рядом с букетом, который заполонил половину стола, и просидела так, размышляя о том, что ей, незнакомке, только что подарили чудесный букет цветов.

Всё было как в кино. Нет, как в сказке. Как минимум всё так начиналось.

Она взяла телефон и написала ему одно слово:

«Василий».

Он ответил через секунду. Он не спал. Или спал с телефоном в руке — она не стала решать, что из этого хуже.

«Да?»

«Спасибо».

«Тебе спасибо за доверие. Ты классная девочка».

Ей было приятно, что он называет её девочкой. Она не любила, когда её так называли. Но от него было приятно. От него это значило не «маленькая», а «своя».

Она выслала в ответ фото букета. Получилось тёмно и размыто, банка была видна наполовину.

«Очень красиво придумал с этой игрой — настроение действительно поднялось».

«Конечно, ты же выиграла, а это приз. Как долго ты не получала цветы?»

Она думала три минуты. Он ждал. Потом написала честно:

«Не помню, чтобы вообще получала. Особенно ночью».

Она никому не говорила, что ей не дарили цветов. Даже Ларисе. И теперь это лежало в чате —у человека, которого она видела только на фотографии. Она подумала, что, наверное, надо испугаться, и не испугалась. Наоборот, стало легче, будто она давно носила это в себе и наконец поставила на стол.

Он ответил не сразу, а когда ответил, там было:

«Ну вот теперь будешь получать. Ложись спать, принцесса. Я тоже пойду спать, завтра нужно много дел сделать».

Она поймала себя на том, что стоит у стола и трогает лепестки. И что халат у неё распахнут. Она запахнула его, хотя никого не было.

Легла, не выключив свет на кухне. Потом встала и выключила. Потом снова включила — потому что не хотела утром вставать в темноте к банке.

За стеной у соседей что-то бормотал телевизор. Где-то на лестнице хлопнула дверь.

Она думала о том, что этот человек в другом городе, которого она видела только на фотографии, где он поймал себя врасплох, знает про неё больше, чем знали все её мужчины вместе взятые. Она рассказала ему сама, но всё равно казалось, что он знал.

И она думала, что это, наверное, и есть оно. То самое, которое все ищут.

Проснулась раньше будильника, в шесть десять. Полежала, не открывая глаз, чтобы подольше не проверять, не приснилось ли.

К утру она всё-таки выключила свет. Встала в обычное для неё время, посмотрела на букет, и первое, что сделала, — полезла в шкаф за чем-то подходящим под вазу. Вазы у неё не было. Она достала трёхлитровую банку и поставила розы в неё. Смотрелось нелепо и трогательно одновременно.

Банка стояла на столе и занимала его половину. Розы были выше, чем окно, и в них отражался весь сентябрь — серый, мокрый. Алиса отошла к двери, посмотрела и впервые за много лет увидела свою кухню со стороны: чужой человек прислал ей в дом что-то большое, и оно сразу стало главным здесь, а всё остальное сдвинулось к краям.

«Доброе утро, красавица. Желаю хорошего дня и отличного настроения, моя принцесса».

Она прочитала это, стоя босиком на холодном полу, и у неё внутри что-то подпрыгнуло. Она не помнила, когда в последний раз у неё от чего-то так подпрыгивало внутри.

«Принцесса?» — написала она.

«А как иначе. Самая красивая девочка не может не быть принцессой».

«Вы страшный человек, Василий».

«Я самый обычный человек. Просто внимательный».

Она хотела ответить, что шутила не совсем, но не ответила. Положила телефон на стол и сказала себе, что «страшный» — это она так, из вежливости, чтобы не показывать, как приятно. Сама она уже не помнила, что имела в виду.

Дальше это стало ритуалом.

Каждое утро — «Доброе утро, красавица. Хорошего дня и настроения тебе». Иногда с вариациями: «Хорошего дня, моя принцесса», «Принцесса, ты умничка, чудесного дня». Получалось то в пять, то в шесть, иногда в семь, но чаще до её подъёма, чтобы она проснулась и увидела. Она даже начала проверять, во сколько именно.

Один раз в семь ноль пять сообщения не было. Она проверила интернет — работает ли. Пришло в семь десять. Она сказала себе, что это ерунда.

Осенний город она перестала замечать.

Он присылал ролики: смешное с котами, забавное, с рыбаками. Один раз — двухминутную запись дождя с его террасы, недостроенной, без перил.

«Слушай», — написал он.

Она открыла и поняла: он записал для неё звук дождя в Купавне. У неё в Твери в тот же вечер шёл дождь. Она слушала его запись и свой дождь за окном одновременно, и это было как будто они в одной комнате. Потом приложила телефон к стеклу, чтобы он записал её дождь. Поняла, что он не записывает. Продержала так минуту — пока не замёрзли пальцы.

Если она долго не отвечала, он писал:

«Алиса, ещё занята? Я не тороплю. Я просто тут, если что».

Ни разу за всё это время он не написал: «Почему молчишь?». Он просто был рядом.

Она подумала, что ни один мужчина никогда не записывал ей дождь. И это почему-то было не столько приятно, сколько странно.

Ей показалось.

Телефон она с тех пор носила с собой из комнаты в комнату, даже в ванную. Ставила на стиральную машину, пока чистила зубы. Она бы сказала, что это ничего не значит, если бы кто-нибудь спросил.

У неё был самый тяжёлый класс в школе, шестой «Б». После него она приходила с тяжёлой головой, и дома, в телефоне, уже лежало: «Ты моя умничка».

Родитель одного мальчика приходил в школу и полтора часа объяснял ей, как она должна воспитывать его сына.

— Вы слишком мягкая, — сказал он. — Мне нужен мужчина в доме.

А она кивала. Кивала и думала: вот сейчас надо бы сказать, что в доме есть мать, и она справляется, и в школу приходят не воспитывать учителя. Но вместо этого она кивала и держала в руках журнал, как держат щит — просто чтобы было чем закрыться.

Вечером она рассказывала это в трубку.

— А этот родитель работает кем? Прораб? — спросил Василий.

— Не знаю. Наверное.

— Раз он тебе в школе претензии предъявляет, — сказал он. — Ладно. Мужчина в доме. А что он сам?

Алиса засмеялась, и голова прошла. Она не заметила, что он не сказал ей, как ответить, и не заметила, что уже ждёт, чтобы он сказал.

Она рассказывала ему про Петрова, который не понимает проценты и стесняется спросить, и про то, что уже не помнит, что она любила до школы. Раньше она рассказывала это Ларисе на перемене. Теперь рассказывала ему — и не замечала, что больше никому не рассказывает. Лариса спрашивала «как дела», и Алиса отвечала «нормально», и это была правда: дела были нормально, просто теперь они были не её.

Он слушал и отвечал не «ну ты держись». Он вставал на её сторону против всего мира, и от этого голова проходила.

Вечером — звонки. Сначала короткие, потом по часу, потом по два.

Она перестала проверять тетради вечером. Проверяла утром, в школе, до звонка. Один раз не успела и поставила оценки по памяти — и потом весь урок ждала, что кто-нибудь поднимет руку и спросит, за что.

Он рассказывал про прошлое — больше, чем раньше. Про жену, которая много кашляла и развела дома бардак. Про то, что на выходных ему приходилось убираться, а не заниматься с дочками. Алиса слушала и представляла: женщина, кашель, немытая посуда, уставший мужчина с пылесосом. Картинка была ясная, и в ней не было ни одного пустого места — не было ни того, что она чувствовала, когда кашляла, ни того, почему в доме стало так.

Про свою работу он рассказывал редко. Она знала только, что он работает с поставками. Когда спрашивала, он переводил на другое, и она думала, что ему просто неинтересно про себя. Она и сама не любила рассказывать про школу, потому что от рассказов она делалась меньше, чем была.

Про детей говорил много: как он их любит, как забирает раз в месяц и проводит с ними время.

— Ты бы хотел ещё детей? — спросила она один раз.

Он помолчал.

— Однозначно да.

Алиса сидела с телефоном у окна и смотрела, как фонарь напротив растекается по стеклу жёлтым пятном. Она не сказала ему ничего в ответ. Она просто сидела и думала: «Господи. Со мной это вообще происходит?» И тут же, следом, другая мысль, тише: а что она, собственно, ответит, если спросит он.

Раз в месяц — это мало. Но, может, так у всех, кто в разводе. Она не знала. И она вдруг поняла, что ничего не знает про его дочерей, кроме того, что они есть и что старшая играет на фортепиано. Она знала про фортепиано, про кашель и про бардак. Про самих девочек — ничего.

Она положила телефон и поняла, что снова не перезвонила Ларисе. Уже третий день. Лариса тоже не звонила.

В четверг она задержалась в школе до семи, проверяла контрольные. В стопке у одного мальчика вместо решения была нарисована лошадь. Лошадь была хорошая, с гривой и с тенью под копытами, и Алиса минуту на неё смотрела, прежде чем вспомнила, что ей за это ставить.

Она сфотографировала лошадь и отправила Ларисе.

«Это его итог по всей теме», — ответила Лариса.

И вдруг зазвонил телефон. Василий.

— Слушай, у меня тут мысль. — Голос бодрый, шаги слышно. — Ты в пятницу после работы во сколько свободна?

— После пятницы я свободна всегда. В пятницу я убитая.

— Отлично. То есть ты убитая с семи. Значит, я приеду к семи.

Алиса остановилась посреди коридора. Мимо прошла уборщица с ведром и посмотрела на неё.

— Куда приедешь?

— К тебе. В Тверь. Куда ж ещё.

— Как в Тверь? Это же три часа.

— Да, если пробки. Я выеду в четыре. Ко времени буду.

— Хорошо.

— Ну вот. Значит, пятница. Семь-восемь часов. Я позвоню, как буду у тебя, адрес помню, записан.

— Василий, это поздно.

— Я знаю, что поздно. Я поэтому и говорю — на восемь, чтобы не обманывать тебя. Я не могу приехать в шесть и врать, что смогу. Я лучше приеду в восемь честно.

Она стояла в коридоре/

— Тогда жду тебя, — сказала она.

Потом удивилась, что сказала. Слова вышли раньше, чем она успела решить, и это было приятно — так, будто внутри неё есть кто-то, кто уже всё решил и знает лучше.

Она пошла в учительскую и села. Села не туда, где сидела всегда, а напротив Ларисы, будто ей нужно было, чтобы та подняла глаза.

Лариса подняла глаза от тетрадей.

— Что?

— Он приезжает.

— В Тверь?

— В пятницу. В восемь вечера.

Лариса положила ручку.

— В восемь вечера мужчина едет из Подмосковья в Тверь, чтобы встретиться с женщиной, которую видел только на фотографии. Шесть часов дороги туда и обратно, чтобы погулять по ночной Твери.

— Ну.

— Алиса.

— Что?

— А спать он, где будет?

Алиса смотрела в журнал.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

— Он не говорил ничего такого.

— Ага.

— Я его не пущу.

— Ага.

Лариса вернулась к тетрадям и поставила оценку. Алиса сидела и смотрела, как она ставит оценку, — быстро, уверенно, — и завидовала её руке. Лариса знала, за что ставит четыре. Алиса уже не знала ничего, за что ставить.

— Ты не сердишься? — спросила она.

— Я сержусь, — сказала Лариса, не поднимая головы. — На тебя и на себя.

Лариса открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, и закрыла.

— Ладно. Ты взрослая.

И снова взяла ручку.

— Я его не пущу, — сказала Алиса, тише. — Правда, не пущу.

Она пришла домой и до пятницы убрала квартиру трижды. Стопку тетрадей убрала в шкаф, чтобы не было видно.

В пятницу она пришла с работы, приняла душ и надела синее платье, которое надевала только на дни рождения.

Колготки поехали с первого раза. Она стянула их, надела другие.

В платье она постояла перед зеркалом и сняла его. Натянула джинсы, посмотрела на себя — в джинсах она была как на работе.

Снова платье. Молния сзади не шла, и она застегнула её вслепую, вывернув руку, и зацепила прядь волос.

Посмотрела в зеркало и сказала вслух:

— Ты дура.

В восемь ноль-ноль во дворе остановилась машина. Не сразу — она сделала круг, будто искала место.

Алиса услышала её из окна. Она не призналась себе, что смотрела в окно с прихода домой.

Она накинула куртку, потом сняла. В куртке не было видно платья.

Взяла ключи и подумала, что не возьмёт сумку. Потом взяла сумку. В сумке лежали кошелёк, ключи и пачка влажных салфеток — всё, что берут, когда не знают, сколько пробудут.

Она стояла в дверях с ключами в руке. Ей показалось, что можно ещё вернуться, снять платье, написать «прости, я не могу».

Она вышла и закрыла дверь.

На улице было холодно, и платье сразу стало не для погоды, а для него.

Она не сразу поняла, он это или нет, и это её почему-то задело. Машина стояла так ровно, будто её тут поставили, а мужчина рядом с ней был ещё не совсем тот мужчина, которого она знала по фотографии, — крупнее и тише.

Он стоял возле подъезда, в свете лампы, которая там всегда мигала. И первое, что она увидела, — пиджак. Плюшевый, тёмный, густого синего цвета. Такой, что его хотелось потрогать.

Он был высокий. Улыбался ей. В костюме. Туфли блестели.

— Добрый вечер, — сказал он и улыбнулся совершенно спокойно. — Я не буду спрашивать, ты ли это. Это ты.

— Здравствуй, — сказала Алиса и поняла, что говорит шёпотом.

Он приобнял её. Тёплый. Она замерла. Он отпустил, и она поняла, что не дышала.

Он положил руку ей на спину, чуть ниже лопаток, и повёл к машине. Она пошла, куда он ведёт, и ей это понравилось. От его ладони шло тепло через платье, ровное такое тепло, и она вдруг подумала, что её никто не держал вот так — просто ладонью в спину, уверенно.

Ей показалось, что это неправильно — что ей нравится.

Он открыл дверь, помог сесть. Кожа была холодная сначала и нагрелась под ней. Свет мягкий, пахло чем-то дорогим и однообразным. В салоне было так тихо, что слышно было, как шуршит её собственное пальто.

Он сел, улыбнулся.

— Ну что, куда поедем? Я в этом городе был последний раз лет пятнадцать назад.

— Я знаю одно место, — сказала она. — Работает и ночью, если заседимся, не прогонят.

И подумала, что впервые за два месяца она сказала ему что-то, чего он не знал. Ей захотелось сказать ещё что-нибудь такое же — чтобы он снова посмотрел на неё так, как посмотрел сейчас.

Он вёл спокойно, обе руки на руле. На знаки не жаловался, на других водителей — почти нет. Один раз сказал:

— Вот что за водитель. Едет медленно, а не перестроится, что бы и другим было удобно.

Она было расслабилась. И потом поняла, что точно расслабилась.

Заведение оказалось тем самым. Единственным в Твери, которое работало ночью. Алиса жила здесь всю жизнь и ни разу там не была: повода не было, а одной идти в такое место было странно. Мягкие диваны, много дерева, музыка, которая не мешала говорить.

Он быстро выбрал несколько блюд. Алиса выбрала скромнее, без сладкого.

— А десерт? — спросил он.

— Пока не хочу.

Он согласился. Но пока ели, часто предлагал попробовать. Смотрел, как она ест, и подкладывал.

— Ты ешь, как человек, который давно не ел нормально.

— Я нормально ем.

— Наверняка ешь бутерброды.

Она замерла с вилкой.

— Откуда ты знаешь?

— Ты рассказывала. В первый вечер.

— Я не рассказывала этого.

— Рассказывала, забыла? — Он весело подмигнул.

Алиса положила вилку, потому что руки стали не свои.

— Василий.

— Что?

— Ты вообще настоящий?

Он засмеялся и показал ей свои руки.

— Вот. Настоящий. Ладно, не буду тебя пугать. Расскажи лучше, как ты дошла до жизни такой. Учительница математики из Твери.

И она рассказала.

Про маму и отчима, с которыми видится раз в месяц по телефону и раз в год на день рождения, и им обоим так удобнее. Про школу. Про то, что у неё была одна большая любовь, в двадцать, и он уехал в Питер и через полгода прислал сообщение: «я женюсь, прости».

— А потом? — спросил он.

— А потом пустота. — Она усмехнулась. — Нет, не пустота. Просто ничего.

Он ждал. Он умел ждать так, что это не выглядело давлением, — просто человек сидит и слушает, и от этого говорить было легче, чем молчать.

— Я в этом году стояла на линейке первого сентября, — сказала она. — У всех моих сверстниц есть дети. А у меня дети — это тридцать человек в кабинете. — Она замолчала. — Я не знаю, зачем я это говорю.

— Говори.

Он налил ей воды. Стакан поставил не перед ней, а сбоку, чтобы не мешал, — и она это заметила.

— Это, оказывается, не то же самое, — сказала она и посмотрела в сторону.

— А ты? — спросила она потом.

Он вздохнул.

— А я что. У меня всё просто и нехорошо. Жил, работал, построил дом. Женился, потому что надо было. Родились девочки. А потом оказалось, что я живу не с женой, а с человеком, который ко мне относится как к функции.

Он помолчал.

— Она не убиралась. И это не про уборку, ты понимаешь. Это про уважение.

— Как это?

— Я приходил с работы. Двенадцать часов. Она сидит. Посуда стоит — не в раковине, а рядом, в два ряда. В ванне стоит. Она не мыла её, она её складывала. Я понимаю, звучит смешно.

— Не смешно.

— Я говорил ей: давай так, один день — кухня, один — стирка, один — комната. Она говорила, что я её не люблю, потому что прошу помыть ванну. А мне что, мне надо было в грязной ванне мыться? Я как Папа Карло работаю. Я свои обязанности выполняю. Она свои — не хочет. Мы договорились на берегу: я деньги, дом, всё материальное, она — быт. И всё. И вот это всё.

Он усмехнулся и посмотрел в сторону. Алиса подумала, что если бы у неё был муж, который двенадцать часов работает, она бы тоже мыла посуду сразу. Она не сказала этого вслух. Она хотела спросить, почему он не попробовал иначе — нанять кого-то, попросить, помочь, — и не спросила, потому что у неё тоже дома было грязно, и она не знала, что бы ответила на это сама.

— А хуже всего — она при детях кашляла. Маленькие, только уснули. Я ей говорю: выйди. Никакие убеждения её не брали. И она мне ещё говорила, что если я недоволен, пусть я найду другую. Ну и как-то дошло до того, что она ушла к родителям и подала на развод. Видимо, за то, что убираться заставлял.

Он говорил «жил», «уходила», «развод» — так, будто женщины больше нет, будто она осталась где-то в прошлой жизни.

— А девочки? — спросила она.

— Девочки — это моя жизнь. Старшая на меня похожа, ей восемь. Средней пять. Младшей два. Они со мной не живут, но я их вижу. Я хочу, чтобы у них было нормально. Я для этого дом и строю.

— Ты хороший отец.

— Я обычный отец, — сказал он.

За окнами было темно и тихо. Они просидели три часа подряд. Алиса потом не могла вспомнить, о чём они говорили ещё два часа после того, как всё уже было сказано, — просто говорили, и не было ни одной паузы, в которой было бы неудобно.

Он расплатился картой, не глядя на сумму. Она не видела, сколько он оставил. Ей было приятно, что не видела.

Он помог ей надеть пальто. У двери, когда она поправляла воротник, он сказал:

— Ты говорила, что в детстве хотела быть ветеринаром.

Она не говорила этого никому.

Ей показалось, что она всё-таки рассказывала.

Она вышла на улицу. Ночь была холодная.

— Ну что, домой?

— Домой.

Он не повёз её через какие-то задние дворы. Он привёз к подъезду. Вышел, открыл ей дверь, взял её руку. И стал целовать.

В щёчки. В бровки. В носик. Медленно, без спешки, без движения куда-то дальше.

После третьего она закрыла глаза. После пятого поняла, что стоит, чуть наклонившись вперёд, и что он держит её за плечи, чтобы она не упала. Губы у него были тёплые, и пахло от него чем-то знакомым — тем же, чем в машине, — и от этого знакомого запаха у неё внутри делалось тихо.

У неё остановилось дыхание.

Он выпрямился.

— Спасибо за вечер, принцесса.

— Ты…

— Что?

Она хотела сказать «останешься». Не сказала.

— Ничего.

— Ты думала, я полезу, — сказал он спокойно. — Я не полезу. Я не в том возрасте, чтобы портить то, что мне дорого.

Значит, есть возраст, в котором портят.

Он ни разу не поцеловал её в губы.

Он открыл ей дверь подъезда, подождал, пока она войдёт, и пошёл к машине. Она стояла за стеклянной дверью и смотрела, как он садится, как заводит, как выезжает со двора. Фары прошли по стене и исчезли.

В два часа ночи он написал:

«Доехал. Не спрашивай, как я доехал, спроси, как я теперь буду работать. Спокойной ночи, красавица».

Алиса лежала в темноте одетая, потому что забыла переодеться. Он не остался. Она думала, что должна радоваться. И почему-то не могла. Лежала в платье, в котором ездила в ресторан, и чувствовала, как от него пахнет чужим заведением — дымом свечи и вином, которого она не пила.

Наутро в дверь позвонили. Курьер, коробка. Внутри — ваза. Стеклянная, высокая, тяжёлая, как раз под белые розы.

В карточке было написано: «Красавице за прекрасный вечер». Без подписи.

Она вынула розы из банки и переставила их в вазу. Банку помыла и убрала в шкаф, на верхнюю полку, где держала то, что не нужно, но жалко выбросить.

Ей показалось, что он и это решил за неё — какая у неё будет ваза.

В субботу у неё была замена — шестой «В» вместо химички, которая уехала на свадьбу к сестре. Алиса вышла из школы в час и впервые за много лет не пошла домой проверять тетради. Она шла и ждала, что внутри заноет — как всегда, когда что-то не сделано. Не заныло.

Она пошла в магазин и купила нормальные продукты. Не пельмени, не бутерброды. Мясо, овощи, зелень. Она собиралась готовить. Для кого — она себе не признавалась, но взяла две порции. У кассы посмотрела на пакет и подумала, что если не приедет, она это съест за три дня. Подумала так, чтобы не сглазить.

Он позвонил в три.

— Привет, принцесса. Ты дома?

— Дома.

— А я вот думаю, ты сегодня не работаешь?

— Работала. Сейчас дома.

— Отлично. Слушай, ты только не смейся. Я сейчас не смогу приехать.

— Я и не ждала.

— Ждала, — сказал он спокойно. — Я же слышу.

Она молчала. Он был прав, и от этой правоты ей стало неловко. Неловко так, что она переложила телефон в другую руку, будто он мог услышать, как она стоит.

— У меня средняя заболела, температура, — сказал он. — Бывшая не может, у неё смена. Я забрал дочек к себе на выходные. Всех трёх, так проще. Сижу с ними, варю им курицу. Младшая таскает за ногу, средняя спит.

— Как это — смена?

— Она работает в клинике. Смены такие. Планировать нельзя. Я поэтому и говорю всегда «я приеду, я не приеду», потому что не знаю. У меня дети, Алиса. Так будет всегда.

Она стояла с пакетом мяса в руке посреди кухни. Пакет был холодный и оттягивал руку, но она не перекладывала его и не ставила.

— Какой ты молодец, что ты их к себе берёшь.

Он молчал. Она успела испугаться, что сказала что-то не то.

— Василий?

— Ты знаешь, — сказал он тише, — мне это никто не говорил. За всё время. Ни один человек. А я это делаю уже год.

— Ну как. Я не понимаю. Это же твои дети.

— Не понимаешь, потому что для тебя это нормально. А для большинства — нет. Большинство женщин, которые мне писали, слышали «трое детей» и исчезали.

Она хотела сказать, что большинство — дуры. И остановилась. Он таких слов не любит. Он любит точное. И ещё она подумала — с холодком, который тут же прогнала, — что «большинство» — это и Лариса.

— Курицу часто помешивай, — сказала она. — Если на среднем огне, она не пригорит, но бульон может убежать.

— Ты мне сейчас курицу советами спасаешь.

— Я просто знаю.

— Ты много знаешь, принцесса.

Алиса улыбнулась в пустоту и поймала себя на том, что улыбается в пустоту. Раньше она за это на себя злилась. Теперь просто отметила — и улыбнулась ещё раз.

Он просил рецепты. Она рассказывала, как варить бульон, как отбивать мясо, как солить в конце, а не в начале. Он говорил «записал» и потом присылал фотографии: кастрюля, бульон, плавающая курица, — с припиской «получилось или я всё испортил?». Кастрюля на его снимках была светлая, эмалированная, с пятном на боку, и Алиса смотрела на неё дольше, чем на курицу.

Она понимала, что он, скорее всего, умеет готовить. И всё равно рассказывала. Ей это было нужно больше, чем ему.

Она представила кухню, трёх девочек, кастрюлю — и себя, которая там стоит и мешает. Представила так ясно, что даже почувствовала запах варёного лука. И это ощущение было настолько тёплым, что она испугалась — не его, а того, как сильно ей хочется быть в этой картинке.

Вечером она пожарила мясо. Две порции. Одну съела, вторую убрала в холодильник. Потом достала и выбросила. Мясо было ещё холодное внутри и пахло нормально, и она всё равно выбросила — потому что если ты готовишь одну порцию и убираешь вторую, значит, ты кого-то ждёшь, а ждать она себе запрещала.

Ей показалось, что она смотрит на телефон чаще, чем на сковородку.

Вечером пришло:

«Добрый вечер, моя принцесса. Желаю хорошего сна».

Она лежала с телефоном и не отвечала минут десять. Просто держала. Потом написала:

«Доброй ночи»

Через неделю он снова не смог. Потом снова. То у старшей врач, то у младшей сопли. Алиса слушала и кивала телефону, как кивала бы человеку в комнате, и в её жизни стало как-то удивительно мало одиночества. Она перестала смотреть на девушек с кольцами в автобусе. Класс, дом, звонок в девять, звонок в одиннадцать, уснуть под его «как твой день» — и всё, и вроде жизнь.

Лариса однажды сказала:

— Ты светишься. Это плохой знак.

— Почему плохой?

— Не знаю. Просто плохой.

— Ты всегда так мрачно говоришь?

— Я тридцать лет учительница. Я по лицам читаю.

А она не читала. Не хотела.

На третьей неделе он приехал днём. Сказал: «вырвался между делами, буду у тебя в четыре, на сколько отпустишь» — и приехал в четыре, лишь немного задержался.

Днём, при свете, в её квартире это было совсем другое. Он был в джинсах и свитере, и оказалось, что он большой, широкий, что у него очень крупные руки, которые всё время что-то делают: открывают кран, поправляют штору, ставят на место чашку. От него на её кухне делалось теснее, и теснота эта была приятная — как будто в комнате прибавилось мебели.

Он починил карниз в ванной, который держался на честном слове. Потом подклеил тот самый угол в зале. Тюбик клея он принёс с собой. Значит, помнил про этот угол. Значит, всё это время думал об уголке её квартиры. Ей показалось. Она уже знала, что это «показалось» будет возвращаться, и не мешала ему возвращаться.

Алиса смотрела, как он аккуратно, пальцами, прижимает обои к стене. Она стояла рядом, держала тряпку, которую он попросил, и чувствовала себя школьницей, у которой в гостях взрослый.

— Ты чего стоишь как памятник? — Он посмотрел на неё снизу, с корточек.

— Смотрю.

— А, ну ладно. — И подмигнул.

Она не поняла, что именно случилось в тот момент. Он поднялся, а она не отступила. И он не отступил. И так они оказались близко, и она видела, что у него на висках седина, которой не видно на фотографии, и что глаза у него серые, светлые, и что вблизи он не такой ровный, как на снимке, — живой, с расширенными зрачками.

Он погладил её по щеке тыльной стороной ладони. Ладонь была шершавая от клея.

— Принцесса.

— Что?

— Ничего. Просто принцесса.

И поцеловал в лоб. И повёл дальше: в бровь, в висок, в ухо, за ухом, в шею, в уголок губ. Осторожно. Не жадничал, не давил, никуда не шёл дальше.

Алиса стояла, прижавшись спиной к стене — к тому самому углу, который он только что подклеил, и она этого не заметила. Она закрыла глаза и не считала, сколько это длилось. Губы у него были тёплые, шершавые, и он дышал ей в висок, и от этого дыхания у неё подгибались колени — не от поцелуя, а от того, что на неё кто-то дышит и никуда не торопится.

В этот момент она сдалась. Сдалась вся, до конца.

Он отступил первым.

— Хорошо, — сказал он, поправляя её волосы. — Достаточно.

— Почему?

— Потому что я не хочу тебя пугать. У тебя дрожат руки.

Она посмотрела на свои руки — и правда дрожали.

— Я не боюсь.

— А я боюсь. Тебе чай делать?

Они пили чай. Ваза с цветами стояла на столе — он присылал их раз в две недели, и она перестала удивляться, начала ждать. Он сидел на её кухне под её лампой, стучал ложкой по чашке и рассказывал что-то про поставщиков, а она смотрела на него и думала, что надо купить ему тапки.

Слишком быстро. Ей показалось.

Она сказала этому беспокойству «спать» и накрыла его одеялом.

В девять он уехал. В полночь написал: «Доехал. Скучаю».

Тетради лежали в шкафу. Она их не доставала.

В тот вечер она села и посмотрела на свой календарь. Полтора месяца знакомства. Полтора месяца — а в календаре уже не осталось чистых клеток: каждая была чем-то занята, подчёркнута, отмечена. Она полистала назад, до сентября, и увидела пустоту. Раньше календарь был пустой, и она думала, что это плохо. Теперь он был полный, и она не знала, что думать.

Она знала про него: что он разведён, что детей трое, что строит дом, что работает с поставками, что не пьёт. Что родителей у него нет. Что есть где-то брат, с которым не разговаривает. Что бывшая — тиран и неряха. Что дорога до неё — три-четыре часа.

Брата она однажды упомянула. «А брат?» Он ответил: «Долгая история». И она больше не спрашивала. Она даже не заметила, как это вышло — она ведь всегда была из тех, кто спрашивает до конца.

Она не знала про него: где именно он живёт, как называется улица, видел ли кто-нибудь из его друзей её фотографию, чем именно он занимается, знает ли его бывшая, что он с кем-то знакомится. И почему он не говорит про брата — вообще ни слова за полтора месяца.

Она тогда подумала, что это ерунда. А потом перестала думать — потому что пришло сообщение:

«Принцесса, у меня к тебе серьёзный разговор. Завтра позвоню. Спокойной ночи».

Он не позвонил утром. И в обед не позвонил.

Алиса провела день, поглядывая на телефон между уроками, и к шестому уроку уже прилично себя накрутила. Она не написала первой — не хотела быть той, кто спрашивает «почему молчишь». Внутри неё сидела девочка, которая знала, что первой писать нельзя, что первая написавшая — проигравшая, и эта девочка была глупая, но упёртая.

Он позвонил в семь вечера. Голос был ровный. Таким голосом он один раз отвечал кому-то по второй линии, когда при ней звонили поставщики.

— Привет. Я вчера не спал.

— Что случилось?

Он помолчал.

— Атака была. Ночью.

— Какая атака?

— Дроны. Летели через нас. Ничего не было у нас, но слышно было. У нас сбили, я тебе не буду рассказывать, как это выглядит, тебе не надо. Дома дрожали. У меня во дворе осколки на крышу падали, на профнастил, я всю ночь выходил и смотрел, чтобы ничего не загорелось.

Алиса стояла посреди кухни.

— Господи.

— Да не господи. Мы ещё легко отделались. У нас рядом, через дорогу, трёхэтажку накрыло. Там жертвы. Губернатор приезжал, выступал, утром все об этом говорили. Я на девочек смотрел: спят, ничего не слышали. Слава богу, у них окно во двор. Я их не будил.

Она не знала, что сказать. Она жила в Твери, и у неё в городе тоже было подобное, только не так, чтобы падало на крышу.

— У нас тоже летали, — сказала она.

— У вас летали, — ответил он. — А у нас по крыше.

— Да, — сказала она. — У нас по крыше не падало.

И потом подумала, что её страхи меньше. И что теперь она вообще не имеет права на свои страхи. Себя она будто оставила за порогом какой-то очереди — той, где дают право жаловаться, — и дальше шла уже без себя.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально. Мужик, привык. — Он выдохнул. — Как день?

Она сказала правду:

— Неплохо. Но настроение не очень.

— Понимаю, солнышко, держись. Это нужно просто принять.

— Спасибо. Но всё равно ученики такие непутевые, сил нет.

— Согласен, полностью.

Он согласился, но она не поняла, с чем именно.

И дальше он спросил, что она ела, и они поговорили о еде, и это было нормально и хорошо, и она положила трубку успокоенная. Вечером он написал, как обычно.

Но что-то в разговоре её зацепило, и она не сразу поняла что. Потом поняла. Он ни разу не спросил, как у неё это было. Он говорил про себя, а когда она сказала, что у неё настроение не очень, он ответил очень хорошими словами, правильными, тёплыми — и сразу перевёл на еду. Как будто и не заметил, что она попросила задержаться на этом.

Алиса подумала, что он устал, что у него была бессонная ночь, что рядом дом сложило и жертвы, и вообще, какое ей право. И погнала эту мысль.

А мысль не ушла — легла, как кот, под столом и сидела там.

Она проверила тетради. Впервые за две недели. Потому что не могла больше ни о чём думать. Потом легла и положила телефон на подушку. Не рядом, а именно на подушку — чтобы если он напишет, услышать не ухом, а щекой.

На следующий день она прислала ему сердечко. Просто так, ни с того ни с сего, посреди рабочего дня.

Он ответил:

«Как приятно получить твоё сердечко».

Она улыбнулась и потом весь день его подпитывала. Сердечко туда, смайлик сюда, «спасибо за вчера» в третьем часу. Он отвечал, но коротко. «Спасибо». «Хорошо». «Я на работе». В конце концов она написала:

«Ты какой-то сухой сегодня».

«Я не сухой. Я занят. Работа — это работа. Я же не могу тебе весь день про любовь писать, у меня люди, заказы».

Она закрыла телефон и сказала себе, что он прав. Он действительно прав. Взрослый человек, работа, поставки, стройка, дети. Какое право она имеет требовать от него «принцессу» в рабочее время. И всё же перед глазами стояло, как она весь день кидала ему сердечки — как в колодец, — и как он отвечал ей «хорошо».

Тем же вечером он позвонил и был прежний — тёплый, разговорчивый, рассказывал про сломанную машину, которую весь день возил по сервисам, смеялся. И она расслабилась, и всё встало на место. Каждый раз всё вставало на место — она даже начала думать, что это и есть нормальная жизнь: когда вечером всё встаёт на место.

Так теперь стало. «Принцесса» уже не в каждом сообщении. «Красавица» — через день. А вместо «моя чудесная» иногда просто:

«Алиса, доброе утро».

Она ловила себя на том, что радуется каждому «моя хорошая», как подарку. Что она, взрослая женщина, учительница, сидит на перемене и перечитывает его сообщение, чтобы понять, тёплое оно или деловое, и от этого у неё портится или не портится день. И однажды поняла, что не помнит, когда в последний раз проверяла, тёплое ли у неё самой настроение.

Тёплое пришло в среду.

«Принцесса, у меня к тебе предложение. Приезжай ко мне. Посмотришь дом. Я хочу, чтобы ты его увидела. Пока он не готов, а то потом не сможешь оценить, сколько я туда вложил».

Вечером, чтобы она не думала, он прислал видео. Он снимал сам, вертикально, обходя участок. Камеру держал одной рукой, другой открывал двери. Алиса смотрела, приблизив экран.

Дом был непонятный. Обложен снаружи, хорошая крыша, а внутри бетон. Голые стены, торчащие провода, штабеля материалов в углу, строительная пыль, по которой он шёл в своих ботинках. Он комментировал: «Это зал, здесь будет стоять диван. Это второй этаж, тут будет спальня, а это — вот эта площадка — я под мастерскую хочу».

Алиса смотрела и чувствовала, как у неё внутри всё сжимается. Она задержала дыхание, поймала себя на этом и выдохнула. Она не понимала этого чувства, но оно было знакомое. Так же сжималось в детстве, когда надо было заходить в чужой тёмный подъезд. Она не могла объяснить, чем её напрягает его дом, и потом решила, что это просто стройка, а стройка — это всегда неприятно, потому что незаконченное. И ещё потому, что в недостроенном не спрячешься: там всё видно, все углы, все двери, которые пока не закрываются.

И она подумала, что в этом доме она никогда не будет открывать двери. Подумала и удивилась — мысль была не про гостей, а про себя: будто она уже однажды стояла в этом доме и что-то в нём искала.

И написала ему эту мысль про пыль, потому что он всегда говорил, что она может говорить ему что угодно. Она минут десять держала палец над кнопкой. За это время она успела придумать три версии и все три стереть, и в конце написала как есть, потому что с ним всегда получалось как есть.

«Василий, спасибо за видео. Мне надо тебе честно сказать. Я, наверное, не смогу пока приехать. Там пыль. У меня здоровье, я тебе говорила — у меня реакция на пыль, на курево, на всё это. Строительная пыль для меня вообще катастрофа. Ты не подумай, мне дом понравился, правда. Просто я не смогу там находиться».

Он прочитал. Он не ответил сразу.

Ответ пришёл часа через два. Коротко.

«Понял».

Она написала ещё два сообщения. Он их не прочитал весь вечер.

Потом написала:

«Ты не сердишься?»

«Нет, что ты. Просто подумал».

«Что подумал?»

«Подумал: как жалко, столько лет строю, а женщина, которую я хочу в этот дом привести, в него зайти не может. Ладно, не бери в голову. Спокойной ночи».

Она легла и промучилась всю ночь. Ей казалось, что он там, в Купавне, сидит один в недостроенном доме среди мешков и проводов, а она тут, в тепле, и отказалась. Он так много вложил. Он так старался. Он хотел показать ей самое дорогое.

Она легла. Долго лежала. Потом встала, прошла по квартире и проверила, закрыта ли дверь. Дверь была закрыта. Она проверила ещё раз. В квартире было тихо, только холодильник щёлкал, и от этой тишины её вдруг начало знобить, будто она уже одна в чужом доме.

Он позвонил на следующий день утром, и голос был ровный, добрый, как будто вчерашнего вечера не было.

— Принцесса, слушай, я всё понял. Ты права. У тебя здоровье, я об этом не подумал, я вообще про здоровье не думаю, потому что мне самому хоть в цемент ляг. Я тебе не должен был это предлагать.

— Василий…

— Не, правда. Я вот думаю, ты вообще ко мне не хочешь или именно в этот дом не хочешь?

Она стояла в коридоре школы, мимо шли дети, и говорила шёпотом.

Она растерялась. Вопрос был простой и ставил её в угол: если она скажет «в дом», то дом — это его, если «к тебе» — то это её вина. Она выбрала третье, которого он не предлагал.

— Ну как не хочу. Я тебя хочу увидеть. Я просто в доме не могу быть, пока там пыль.

— А, ну это другое.

И голос сразу стал лёгкий. Она даже не поняла, что её только что проверяли — и она справилась.

Он больше про дом не заговаривал. И о том, чтобы она приехала, тоже. Больше он её не звал.

Она положила трубку, посмотрела на часы и поняла, что опаздывает на урок.

В тот день она выдохнула, потому что ей казалось: раз он так легко согласился, значит, всё хорошо, значит, ничего не испортилось. И ещё ей было стыдно, что она не хочет туда ехать.

Вечером она зашла в аптеку и купила маску. Респиратор, строительный, в отделе, где продают перчатки. Продавщица спросила, для чего.

— Ремонт, — сказала Алиса. И это была её первая ложь в его пользу, произнесённая вслух.

Через три дня ему надо было в командировку. В Казань, на неделю.

Он позвонил вечером:

— Принцесса, я уеду. По делам. На неделю, может больше. Хотел с тобой попрощаться, но не получится лично, у меня выезд в пять утра.

— Ты поэтому мне не сказал раньше?

— А зачем раньше? Ты бы только расстроилась на три дня раньше.