Читать книгу: «Башни Роук»

Глава 1

Топтун опять потерялся

В четыре пятьдесят две по пустому Рынку прошёл человек в синей форме с одним листом бумаги и двумя кусками скотча.

Он не спешил и не оглядывался — так ходят люди, которым поручили что-то скучное. У магазина с опущенной роллетой он остановился перед старой синей табличкой «Выход к Галерее», достал лист из папки и приклеил его под табличкой. Разгладил ладонью. Отошёл на шаг, посмотрел, ровно ли. Было не очень ровно. Переклеивать он не стал и ушёл тем же путём, каким пришёл.

Фрося заканчивала утренний круг — короткий, по одному Рынку, перед тем как ненадолго встать на подзарядку. У последней колонны она, как всегда, замедлилась: много лет назад её датчик принял отражение металлического уголка за препятствие, и с тех пор она каждый раз на секунду задумывалась именно здесь. Починить это можно было за несколько минут. Никто не стал. Некоторые жители Перехода здоровались с ней как раз у этой колонны.

Проезжая мимо магазина, Фрося задержала сенсор на белом прямоугольнике. Система записала: «04:53. Посторонний объект. Не препятствие». Индикатор на её боку мигнул дважды и погас.

В вентиляции держался запах лаванды. Его придумал когда-то инженер, имени которого никто уже не помнил: человеку легче просыпаться, если утро пахнет не металлом и пластиком, а так, будто где-то рядом только что прошёл летний дождь. Дождей в Переходе не было никогда. Инженера забыли. Лаванда каждое утро исправно делала свою работу. Пол после ночной уборки был чуть темнее обычного — бетон успел напиться воды и не спешил высыхать.

Потом проснулись пекари. Их не было видно, их было слышно: за стеной щёлкнула печь, загудела вытяжка, кто-то уронил противень и выругался вполголоса, как ругаются люди, которые не хотят никого будить. Через полчаса по Переходу пошёл хлеб. Не запах даже, а волна тепла. Сначала она поднималась к Рынку, потом к Жилому, где-то на полпути встречалась с лавандой и побеждала её.

Потом по Рынку прошло шарканье. Того, кто шаркал, ещё не было видно за стеллажами, но шарканье было такое, что по нему весь Рынок знал: склад открыт, порядок на месте, можно жить. Роллета магазина поехала вверх, лязгнула и остановилась на полпути, как останавливалась всегда. Тот, кто её поднимал, нагнулся и прошёл под ней, не взглянув на белый лист под синей табличкой. В это время он всегда смотрел под ноги.

Галя открыла кофейню, когда хлеб уже дошёл до Жилого. Свет она включала не сразу. Сначала клала ладонь на тёплый бок De'Longhi и ждала, пока кофемолка наберёт привычный звук. Если звук был хороший, день будет хороший.

Звук был хороший. Первую чашку Галя вылила в раковину. Эта чашка была не для людей. Для машины.

— Хорошая машина тоже должна проснуться, — сказала она.

Машина не возражала.

Переход наполнялся. Белый лист под синей табличкой висел чуть криво, и ещё никто его не прочитал.

* * *

Топтун опять потерялся.

Елена обнаружила это, когда до выхода к логопеду оставалось двенадцать минут. Каша остыла, чай тоже, а Лучик сидела посреди прихожей в одном ботинке и отказывалась надевать второй.

— Где он?

Лучик посмотрела на мать. Елена посмотрела на Лучика. Обе посмотрели на пустую кровать.

— Прекрасно.

— Топтун, — объяснила Лучик и улыбнулась.

— Я поняла, что Топтун. Где Топтун?

Девочка задумалась. Елена знала это выражение лица: сейчас будут предприняты серьёзные усилия для восстановления событий, происходивших приблизительно пять минут назад. Лучик подняла глаза к потолку и показала туда пальцем.

— Там.

— Очень информативно.

Елена закрыла глаза. На три секунды. Иногда этого хватало.

Волосы она не успела ни расчесать, ни собрать. На запястье у неё было две резинки — одна своя, одна Лучикова. К вечеру обычно оставалась одна, и куда девалась вторая, не знал никто, включая Топтуна, которого об этом однажды спрашивали отдельно.

— Давай вспоминать. Вчера Топтун с нами ужинал?

Лучик кивнула.

— Что он ел?

— Кашу.

— Много?

Лучик развела руки. Получилось действительно много.

— Поэтому ты свою не доела?

Девочка отвернулась.

— Понятно.

На кухне Топтуна не было. Под столом лежала ложка, которую Елена искала со вчерашнего вечера, две детали конструктора и кусочек засохшего яблока.

— Вот ты где, — сказала Елена ложке.

— Топтун? — Лучик появилась в дверях.

— Нет. Другой пропавший без вести.

Лучик не поняла, но на всякий случай засмеялась.

Потом к поискам подключилась сама Лучик, и это значительно осложнило дело. Елена искала медведя. Лучик шла следом и проверяла уже проверенные места, иногда находила что-нибудь другое и торжественно вручала матери: носок, пластмассовую крышку, расчёску, деревянную ложку.

— Спасибо, — говорила Елена. — Ещё спасибо.

Телефон на полке в прихожей загорелся: «Напоминание. Оплата за квартиру». Елена, не останавливаясь, перевернула его экраном вниз.

Расчёску она сунула в карман куртки. Куртка висела на крючке у двери, и на её рукаве, чуть выше локтя, сидел маленький жёлтый жираф — наклейка из вчерашнего журнала. Елена его не видела. Она давно не смотрела на свои рукава.

За восемь минут до выхода она сдалась.

— Всё. Уходим без него.

Улыбка исчезла. Елена поняла, что совершила ошибку.

— Неть.

— Мы опаздываем.

— Нет.

— Он взрослый медведь. Посидит дома.

— Он один, — сказала Лучик и села на пол рядом со вторым ботинком.

— Пять минут.

— Пять.

— Только пять.

Медведь обладал удивительной способностью исчезать именно тогда, когда они куда-нибудь собирались. Елена находила его в шкафу, в корзине для белья, за холодильником и однажды — внутри большой кастрюли. Как он туда попал, Лучик объяснить не смогла. Или не захотела.

Когда пять минут почти кончились, Елена медленно наклонилась к дивану. Из-под него торчала коричневая лапа.

— Гражданин обнаружен.

Лучик закричала от радости. Через секунду Топтун был извлечён на свет. Выглядел он так, словно прекрасно провёл ночь и совершенно не понимал причин суеты.

— Что ты делал под диваном? — спросила Елена, держа его перед собой.

Лучик забрала медведя и прижала к себе.

— Спал.

— Конечно.

Второй ботинок Лучик надела сама, на правую ногу, хотя он был левый. Елена решила, что до лифта так можно.

Они вышли на четыре минуты позже, чем было нужно. Елена закрыла дверь, проверила ручку, сделала два шага, вернулась и проверила ещё раз.

— Мама.

— Иду.

* * *

Жилой уже проснулся. Где-то гудел пылесос, за одной из дверей плакал ребёнок, пахло жареным луком. Посреди коридора на стремянке стоял Алексей Мартынов в майке и смотрел на лампу. Лампа мигала.

— Алексей, ты её третий месяц меняешь.

— Я к ней подход ищу.

— Нашёл?

— Мы сближаемся.

Лампа погасла. Алексей ничего не сказал. Слезать он тоже не стал.

Лучик молча подняла медведя и показала Алексею.

— Доброе утро. А это кто?

— Топтун.

— Серьёзный человек, — сказал Алексей и кивнул медведю.

Лучик осталась довольна.

Над дверью лифта загорелась семёрка. Потом шестёрка. Потом снова семёрка.

— Только не сегодня, — сказала Елена.

Цифра постояла и стала шестёркой.

— Лифт думает, — сообщила Лучик.

— Очень медленно.

Пока лифт думал, Елена присела, переобула Лучику ботинки, встала, сняла с запястья резинку и собрала волосы — одной рукой, не глядя, в узел, который держался до первого ветра, а ветров в Переходе не бывало. Вторая рука в это время держала Лучика за капюшон.

Двери открылись. Внутри уже стояли четыре человека, детская коляска и мужчина с двумя коробками.

— Влезете, — сказал мужчина. — Если боком.

— Я ещё не настолько опаздываю.

Пока ждали следующий, по коридору проехала Фрося — маленькая, серьёзная, с одним тёмным сенсором впереди.

Лучик рванулась за ней, и Елена снова поймала её за капюшон.

Фрося проехала мимо, остановилась, несколько секунд смотрела на стену и поехала дальше.

— Видишь? Даже Фрося работает.

— Флося гуляет.

— Конечно. Одна ты у нас работаешь.

Топтун ничего не ответил.

* * *

Рынок встречал запахами: кофе, тёплый хлеб, что-то жареное, специи, моющее средство и ещё десяток вещей, которые Елена различала, но никогда не пыталась назвать.

Галя сидела на табурете у служебной двери своей кофейни, вытянув ноги поперёк прохода. Это было её утреннее время: первая волна схлынула, вторая ещё не пришла. Маленькую чашку она пила не за стойкой, а здесь, спиной к собственному заведению.

— Опять бежишь?

— Я не бегу.

— Ты всегда не бежишь. Просто быстро стоишь на месте.

Елена почувствовала запах и невольно замедлилась.

— Настоящий?

Галя отвела чашку подальше от Елены, как от человека, который может сглазить.

— А какой ещё? Löfbergs.

— Вчера ты говорила, что экономишь.

— Я экономлю на важном. — Галя подняла чашку. — А это необходимое.

— Галя. Кофе, — сказала Лучик.

— Маленькая ещё, гражданка.

— Мама пьёт.

— Мама тоже маленькая. Просто давно.

Галя наклонилась к медведю.

— А гражданин где был?

— Спал.

— Документы?

Лучик прижала Топтуна к груди.

— Неть.

— Тогда конфискуем.

— Нет!

— Ладно. Первый раз — предупреждение.

Галя выпрямилась и посмотрела на Елену внимательно, снизу вверх, как смотрела на кофейные зёрна, которые ей пытались продать по хорошей цене.

— Жираф тебе идёт.

— Какой жираф?

Галя показала чашкой. Елена повернула руку. На рукаве, чуть выше локтя, сидел маленький жёлтый жираф и смотрел куда-то в сторону Корня.

— Лучик.

Лучик сделала вид, что видит этого жирафа впервые. И наклейки не одобряет.

Елена подцепила край ногтем. Жираф держался крепко. Она подержала край и отпустила.

— Ты поела? — спросила Галя.

— Да.

— Врёшь.

Галя ушла внутрь и вернулась с бумажным пакетом. В пакете было что-то тёплое.

— Мне не надо.

— Это не тебе. Это вчерашнее. Я его всё равно выкину.

Пакет был тёплый. Елена взяла.

Мимо быстро прошёл Артур Пак: в одной руке планшет, в другой лаваш с кимчи.

— Утро.

— Опять ешь на ходу, — сказала Галя.

— Успеваем.

— Куда?

Артур откусил, прожевал.

— Везде.

Через несколько шагов он остановился и вернулся.

— Корень открывался?

— А я похожа на справочную?

— Да.

— Открывался.

— Спасибо.

— Оплати картой.

— Запиши.

— Уже.

Артур ушёл.

— Когда-нибудь подавится, — сказала Галя ему в спину.

Из-за угла выкатилась Фрося — медленно, уверенно, совершенно не интересуясь людьми. Лучик перевела взгляд с Топтуна на Фросю. Елена увидела это выражение лица.

— Нет.

— Топтун хочет.

— Топтун ничего не хочет.

— Кататься.

Лучик уже шла к роботу. Галя поставила чашку на пол.

— Только не поощряй, — сказала Елена.

— Я контролирую ситуацию.

— Это меня и пугает.

Фрося остановилась перед препятствием. Препятствием оказался Топтун, которого посадили сверху. Фрося постояла и поехала. Лучик завизжала от восторга и побежала следом, Елена — за Лучиком.

— Задержать безбилетника! — крикнула Галя.

Артур обернулся, прижал планшет к груди и поймал медведя на повороте. Фрося поехала дальше без пассажира.

— Чей?

— Мой!

— Проезд оплачивать надо, — сказал Артур и отдал Топтуна.

Лучик потянула носом. От Артура пахло чем-то острым и незнакомым.

— Что?

— Кимчи, — сказал Артур и показал лаваш. — Капуста, которая обиделась.

— На кого?

Артур задумался всерьёз, как задумывался над маршрутами.

— На всех сразу. Поэтому такая вкусная.

— Кимчи, — повторила Лучик, пробуя слово.

— Вот. Теперь ты знаешь больше, чем Корень.

— Я всё слышу! — донеслось из магазина.

По краю Рынка медленно ехал сервисный робот, а на нём, поджав ноги, сидела девочка лет девяти — Лиза, дочь Артура. Артур делал вид, что не замечает. Лиза делала вид, что не знает, что он делает вид.

У поворота к лифтам растерянно стоял молодой курьер с коробкой — новенький, в чистой куртке, явно не отсюда. Он остановил робота рукой, как останавливают такси.

— Девочка, где тут грузовой на Низ?

Лиза объяснила. Объяснила быстро, показывая рукой, и начала фразу так, как говорили в Башне А, продолжила так, как говорили в Башне Б, а закончила так, как говорили все. Курьер понял только руку.

— Спасибо. А ты на каком языке сейчас говорила?

Лиза удивилась вопросу.

— На обычном.

Робот поехал дальше. Курьер ещё немного постоял с коробкой и пошёл туда, куда показала рука.

Галя смеялась. По-настоящему, громко, на весь Рынок, и чашка на полу у её ноги дрожала от этого смеха.

* * *

В Башне Б Сергей Геново пил чай у панели доступа и смотрел системные логи. Фрося в его таблицах значилась как МП-17.

Линия задержек на одном из графиков слегка дрожала. Не критично. Но необычно. Задержка шла от коммуникационного слоя Перехода. Раньше такого не было. Геново сохранил лог и пометил файл тремя буквами, которые не смог бы объяснить никому, в том числе себе.

Вошёл Тимофей Крыленко, связист. Не постучал.

— У тебя тоже? — сказал он вместо приветствия. — На общем канале с утра шум. Не помехи. Как будто кто-то дышит в трубку.

Геново развернул к нему монитор. Тимофей глянул на дрожащую линию и постучал по столу костяшкой: раз-два-три, раз-два-три. Первый удар громче двух других.

— Красиво. На три четверти.

— Это задержка. Это коммуникационный слой. Он ничего не говорит.

— Все говорят, — сказал Тимофей. — Просто не все громко.

Он ушёл. Геново посидел над линией и сделал то, чего не делал никогда: снял наушник с крючка и надел. Шум был ровный, тихий, ни о чём. Он послушал ровно десять секунд и снял.

Ничего там не было.

* * *

Магазин Корня уже открылся. Михаил Корень раскладывал яблоки с лицом человека, которому утро задолжало.

— Доброе утро, — сказала Елена.

— Если бы.

— Что случилось?

— Поставки. Должны были приехать в шесть.

— И?

— И всё.

Лучик потянулась к яблокам.

— Не трогать, — сказал Михаил. Лучик убрала руку. — Можно взять. Но не трогать.

Лучик уставилась на ящик с бананами так, как смотрят на ёлку, под которой что-то лежит.

— Не ищи, — сказал Михаил, не оборачиваясь. — Он уже нашёлся.

Он шаркнул к прилавку, достал из-под него самый маленький банан, короткий и толстый, как Лучиков палец в варежке, и протянул ей.

— Держи.

— Спасибо.

— Это детский. Взрослым не продаю.

— Почему? — спросила Елена.

— Им не понять.

Лучик взяла банан двумя руками и показала Топтуну. Топтун был впечатлён.

— Молоко, йогурт, хлеб, — сказала Елена.

— Хлеба мало.

Михаил положил на прилавок молоко, йогурт и полбатона. Подумал и положил вторую половину.

— Я батон не просила. Я просила хлеб.

— Это и есть хлеб. Другого нет.

Он взвесил яблоки и добавил ещё одно.

— Я столько не просила.

— Весы старые.

Стрелка на больших механических весах ходила, как маятник, и успокаивалась не сразу, будто тоже сомневалась. Елена приложила карту. Терминал думал дольше, чем лифт. Потом пискнул. Елена убрала карту, не глядя на экран.

Лучик не двигалась. Она смотрела за спину Михаила.

На стене висела табличка, которую Елена знала много лет: синяя, «Выход к Галерее», со стрелкой. Под ней висела ещё одна — белая, напечатанная на обычном принтере.

«В связи с проведением технических мероприятий проход через восточную часть Галереи временно ограничен».

— Михаил, это когда повесили?

Он обернулся.

— А. Ночью, наверное.

— Что за мероприятия?

— Технические.

— Нам через Стекло в Башню Б. У нас в девять логопед.

— Через второй подъём.

— Это крюк.

— Семь минут.

— С ребёнком пятнадцать.

— Значит, пятнадцать.

Когда они вышли, Лучик потянула мать за руку.

— Почему туда нельзя?

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что технические мероприятия.

Лучик подумала.

— Почему?

— Потому что иногда взрослые пишут длинные слова.

Лучик подумала.

— Техничеткие мелоплиятия, — сказала она. Старательно, по слогам. И кивнула, как кивают, когда слово наконец поместилось.

Топтун висел у неё под мышкой, одно ухо загнулось. За их спинами белая табличка едва заметно качнулась от движения воздуха.

* * *

Второй подъём состоял из двух эскалаторов. Один ехал вверх. Второй тоже ехал вверх: когда-то он спускался, потом его два месяца ремонтировали, открыли — и он поехал вверх. Вниз теперь ходили по лестнице. Лучик прыгнула на ступеньку сразу двумя ногами, и Елена опять поймала её за капюшон.

От площадки до автомата с водой было двадцать два шага. Елена никогда их не считала. Просто знала.

У автомата стоял Порфирий Сангвинев.

Елена заметила его не сразу. Порфирий умел становиться частью места: мог стоять у стены, сидеть на скамейке, ждать у лифта, и люди проходили мимо, пока он не начинал говорить. На нём было старое серое пальто в полоску. Зимой — пальто, весной — пальто, летом — пальто. Однажды в Переходе неделю не работало охлаждение, Корень выставил у магазина холодильник с водой и продавал её почти без наценки, чем страшно гордился. Порфирий всё равно ходил в пальто. На шее — выцветший шарф «Динамо», очки на пластыре, у ног — матерчатая сумка.

Он приложил ладонь к стене.

— Ну?

Стена молчала.

— Я тоже так думаю.

— Деда, — сказала Лучик.

Порфирий обернулся.

— Доброе утро.

— Утло.

Он нахмурился.

— Я не с вами. — И наклонился к медведю. — Доброе утро, гражданин.

Топтун висел вниз головой. Порфирий снял очки — дужка отвалилась — и рассмотрел медведя через единственное целое стекло, держа оправу перед собой, как пенсне.

— Фамилия?

— Топтун.

— Это имя.

— Топтун.

— Хорошо. Не хотите — не говорите. Куда направляетесь?

— В Башню Б, — сказала Елена. — Через Стекло.

— Зачем?

— По делам.

— А.

Он кивнул и снова приложил ладонь к стене.

— Вы ничего не слышите?

Елена прислушалась. Гудела вентиляция, где-то шёл лифт, снизу доносились голоса Рынка.

— Нет.

— Вот.

— Порфирий, вы опять людей пугаете?

— Я? — Он удивился. — Люди пугаются не меня. Я просто первым замечаю.

— Что замечаете?

— Что раньше здесь было тише.

Елена прислушалась ещё раз. Вентиляция. Лифт. Рынок.

— По-моему, так же.

— Вот, — сказал он. — Все так говорят.

Они прошли несколько шагов, когда он сказал им в спину:

— Другим путём сегодня идёте.

— Восточную Галерею закрыли.

— Зачем?

— Технические мероприятия.

Порфирий повернулся к стене.

— А.

Уже за поворотом Елена услышала:

— Не скрипи. — И тише: — Потерпи.

Лучик вырвалась, вернулась и тоже приложила ладонь к стене.

— Потепи.

Порфирий посмотрел на неё долго, несколько секунд, и серьёзно кивнул.

* * *

Старая Галерея когда-то была большим мебельным центром. Потом его закрыли, залы поделили: часть под офисы, часть под жильё, а несколько так и стояли пустыми. Потолки здесь были ниже, углов больше. Лучик любила здесь бегать. Елена — нет.

— Рядом.

— Я тут.

— Я тебя не вижу.

Лучик появилась из-за колонны: «Вот», — и снова исчезла. Из-за колонны показался Топтун. Потом исчез.

— Я сейчас разозлюсь.

Лучик подошла.

— Не убегай. А если потеряешься?

— Мама найдёт.

Ответ прозвучал так уверенно, что Елена не сразу нашлась.

— Конечно найду.

На стене висел старый указатель: «Башня А — 420 м», ниже — «Башня Б — 380 м». Кто-то много лет назад нарисовал между стрелками маленький домик. У домика была труба, и из трубы шёл дым — три завитка, один меньше другого. Елена видела его сотни раз. Сегодня Лучик остановилась.

— Дом.

— Да.

— Чей?

— Не знаю.

— Наш?

— Наверное.

В конце Галереи было два прохода: правый — к восточной части, левый — к Стеклу через Сад. У правого стояло ограждение: две металлические стойки, лента и ещё одна белая табличка. «Проход временно ограничен. Просьба использовать альтернативные маршруты».

Перед лентой стоял мужчина в рабочей форме с ящиком инструментов. Напротив — молодой сотрудник службы Перехода.

— Мне туда. У меня заявка.

— Проход закрыт.

— С инструментами в обход — это сорок минут.

— Мне на Жилом кран менять. У людей вода течёт.

Сотрудник показал на табличку.

— Проход временно ограничен.

— Я читать умею.

Сотрудник перечитал табличку, проверяя, не появилось ли там что-то новое.

Елена обошла их. Лучик оглядывалась.

— Почему дядю не пускают?

— Закрыто.

— А кто знает?

«Тот, кто закрыл», — подумала Елена. Вслух она сказала:

— Пойдём.

* * *

Стекло было по дороге. Пройти мимо него, не остановившись, было нельзя: Лучик просто не шла дальше.

После низких потолков, магазинов и лифтов вдруг появлялось небо. Настоящего неба над Переходом не было, но стеклянная стена начиналась почти от пола и уходила вверх, соединяясь с прозрачными секциями потолка, и свет заполнял всё.

Башни стояли по обе стороны — огромные, близкие и настолько привычные, что их давно никто не замечал. Башня А слева, Башня Б справа. В ясные дни одна отражалась в верхних этажах другой. Если долго смотреть на них снизу, начинало казаться, что движутся не облака, а здания. Или наоборот.

Лучик отпустила руку. Здесь она всегда знала, куда идёт: мимо автомата, мимо двух скамеек, мимо большого контейнера с растением, название которого никто не помнил, — к своему месту. Ничем не обозначенному участку прозрачной стены.

Она переложила Топтуна в левую руку, правую ладонь прижала к стеклу и подняла глаза.

За стеклом, далеко, на разных уровнях двигались люди. Лучик помахала. Никто не ответил. Она продолжала махать.

Елена достала телефон. Почта. Писем не было. Убрала.

Утром, пока Лучик спала, она дописала каталог: сорок страниц итальянских вин для сети магазинов, которую ни разу не видела. Всё было просто, кроме одного слова. Производитель называл своё вино «vivace» — живое, бойкое, подвижное, — и ни одно русское слово не подходило. «Живое» звучало как про рыбу. «Бойкое» — как про продавщицу. «Подвижное» — как про сустав. Елена просидела над ним двадцать минут, хотя за всю страницу ей платили меньше, чем за эти двадцать минут. Потом написала «с характером» и сразу пожалела. Потом оставила. Нажала «Отправить» и заварила чай, который так и не выпила.

Лучик — vivace.

Лучик прижала Топтуна животом к стеклу, взяла за лапу и помахала им.

Далеко, за другим стеклом, у окна стоял мужчина. Возможно, он смотрел вниз. Возможно, в телефон. Мужчина поднял руку.

Елена не была уверена, что он ответил. Но Лучик была уверена. Она засмеялась и замахала сильнее. Мужчина поднял руку ещё раз.

— Видишь?

— Вижу.

— Дядя. Холоший.

— Наверное.

— Там люди.

— Конечно.

Лучик вздохнула, как вздыхают над глупым вопросом, и снова повернулась к стеклу.

Елена оглянулась. Рядом никого не было. Она подняла руку и тоже помахала — коротко, неловко, на всякий случай. Далёкий человек в окне не шевельнулся.

— Он тебе не ответил, — сказала Лучик без всякого сожаления.

— Я заметила.

— Потом ответит.

Когда она отняла ладонь, на поверхности остался маленький след.

— Галя тебя убьёт.

Лучик засмеялась.

* * *

В Башне Б, на одиннадцатом этаже, Мария Климовен раскладывала мелки.

Она приходила в класс за двадцать минут до звонка, хотя могла бы за пять. Двадцать минут нужны были не классу, а ей. За это время доска успевала из чёрной стать просто тёмной, а пустые парты — из чужих своими. Она открывала окно на ладонь, ставила на подоконник чашку, которую не допивала никогда, и раскладывала мелки. По длине: самые длинные слева, самые короткие, почти огрызки, справа. Дети этого не замечали. Мария замечала, если было не так.

Сегодня было не так. Один огрызок лежал среди длинных, как первоклассник, которого по ошибке посадили к выпускникам. Мария переложила его на место и только после этого сняла пальто.

Указка лежала на краю стола. Её когда-то покрыл лаком отец — в выходной, в гараже, при свете переноски, потому что «хорошему учителю нужна хорошая указка, а не палка от швабры». У самой ручки осталась едва заметная капля. Отец не успел её снять. Никто другой её бы не нашёл. Мария находила сразу, большим пальцем, не глядя. Она провела по ней и только тогда повернулась к классу.

Без четверти девять двенадцать человек уже сидели. Класс смотрел в окно.

По правилам класс в начале урока смотрел на доску, а в окно — только на перемене или если за окном пожар. Мария посмотрела на класс так, как умела, — не строго, а с интересом, будто класс сейчас скажет что-то, чего она ещё не знает. Обычно этого хватало.

Сегодня не хватило.

— Мария Валерьевна, — сказал мальчик у окна, — там девочка машет.

Окно выходило на Переход. Далеко внизу и сбоку светлой полосой лежало Стекло, и у Стекла, крошечная, как запятая, стояла девочка и махала. В одной руке у неё было что-то коричневое, и этим коричневым она тоже махала.

— Кому?

— Нам, — уверенно сказал мальчик.

— Она нас не видит, — сказала девочка с первой парты, которая всегда всё знала. — У нас стекло зеркальное.

— Не зеркальное. Просто грязное.

— Это одно и то же.

— Не одно.

До звонка оставалась минута. В плане урока на эту минуту ничего не было.

— Десять секунд, — сказала Мария.

Двенадцать детей подошли к окну и замахали девочке, которая их не видела. Махали по-разному: кто ладонью, кто двумя руками, кто тетрадкой. Девочка с первой парты сначала стояла, сложив руки, потом махнула один раз, коротко, чтобы никто не увидел, и все увидели. Мария посчитала до десяти — медленно, чуть медленнее, чем нужно.

— Всё. Садимся.

Они сели. Мальчик у окна ещё секунду смотрел вниз.

— Она увидела, — сказал он.

— Конечно, — сказала Мария и взяла указку.

Она повернулась к доске и написала число. Мел сломался на второй цифре. Мария подняла обломок, посмотрела на него, положила справа, к коротким, и взяла новый.

На перемене завуч остановила её в коридоре.

— Мария Валерьевна, у вас в начале урока дети у окна стояли. Мне из соседнего класса сказали.

— Десять секунд.

— Я не про секунды.

— Это было наблюдение, — сказала Мария. — Развитие речи. Тема «Люди и их занятия». Мы наблюдали.

Завуч посмотрела на неё поверх очков.

— Вы в журнал так и запишите.

— Так и запишу.

Она записала: «Люди и их занятия». По программе стоял «Хамелеон».

* * *

В Башне А, на двадцать шестом этаже, Иван Петрович Белозёров открыл окно в семь ноль-ноль и закрыл в семь ноль две.

Так он делал тридцать один год. На подоконнике лежали тетрадь и старый полевой бинокль, который он держал для облаков. В тетради было записано: дата, время, температура за окном, температура в комнате. Последний столбец назывался «Прим.». В нём почти всегда было пусто. За тридцать один год там набралось девять записей, и Иван Петрович помнил каждую. «Град». «Затмение, частичное». «Голубь на карнизе, сидел 40 мин». «Сосед сверху: рояль?».

Последняя запись была восьмилетней давности.

Он вскипятил воду ровно до девяноста пяти градусов — у чайника была такая кнопка, и это было единственное в чайнике, что Иван Петрович уважал. Отрезал хлеба на два бутерброда, один съел, второй завернул в салфетку. Вымыл чашку. Чашка была одна.

В семь сорок он спустился в холл за газетой.

Газеты в Башне А всё ещё печатали — для тех, кто привык, и для тех, кто им не доверял, но хотел держать в руках. Консьерж за стойкой, крупный мужчина с аккуратно подстриженными усами, разговаривал по телефону и при виде Ивана Петровича поднял палец: минуту.

Иван Петрович ждал и смотрел на стену у лифтов.

Там раньше висела табличка: «Переход →». Старая, латунная, с буквами, которые кто-то когда-то вырезал вручную, и у буквы «П» одна ножка была чуть короче другой. Иван Петрович замечал это каждое утро тридцать один год и каждое утро думал, что это неправильно, и каждое утро это его немного радовало.

Теперь там висела новая. Серая, пластиковая, с ровными буквами одинаковой высоты. «Переход →». Всё правильно. Ножки у «П» были равные.

— Когда поменяли? — спросил он, когда консьерж положил трубку.

— Ночью. По плану обновления навигации.

— Какого плана?

— Утверждённого. — Консьерж протянул газету. — Там всё по регламенту, Иван Петрович. Шрифт единый, контраст, высота символов. Для слабовидящих лучше.

— Я слабовидящий, — сказал Иван Петрович. — Мне было нормально.

Консьерж развёл руками: план есть план.

Двери лифта открылись. Из лифта вышла молодая женщина с коляской, следом мужчина с тележкой, на тележке — коробки. Оба не здешние: Иван Петрович знал всех в лицо, на это у него была память. Консьерж проводил их взглядом.

— Опять из Перехода, — сказал он негромко, не Ивану Петровичу, а вообще. — Наш лифт им как свой. С колясками, с тележками. Потом кнопки липкие.

Иван Петрович сложил газету вдвое.

— Лифт — это система, — сказал он. — Ей всё равно, чья коляска.

— Системе всё равно, — согласился консьерж. — А мне потом кнопки мыть.

Иван Петрович ничего не ответил. Он поднялся к себе, положил газету на стол, не читая, и в восемь сорок пять открыл окно ещё раз. Этого он не делал никогда. В тетради не было для этого строки.

С его этажа Стекло было видно маленьким светлым прямоугольником. Иван Петрович взял бинокль. Облаков сегодня не было. У прямоугольника стояли женщина и ребёнок. Ребёнок махал.

Сверху прозвучали две ноты — сначала одна, потом, когда она совсем растаяла, вторая. Иван Петрович не знал, кто там живёт. Знал только, что каждое утро, в одно и то же время, над ним кто-то говорит роялю — или чему-то похожему на рояль — две ноты и больше ничего. Сначала это его раздражало. Потом он стал ждать. Если ноты не звучали, день начинался неправильно.

Сегодня ноты прозвучали.

— Машет, — сказал Иван Петрович в комнату.

— Кто? — спросила соседка из-за стены, у которой всё было слышно.

— Девочка. Кому-то машет. — Он подумал. — И ноты на месте. Значит, всё хорошо.

Он закрыл окно, постоял, потом надел пиджак, хотя никуда не собирался, вышел на лестницу и поднялся на один этаж. Квартира над ним была в конце коридора. Коврик у двери был пустой, чистый. Иван Петрович постоял у двери. За дверью было тихо. Он поднял руку, подержал её у звонка и опустил.

Вернулся, снял пиджак и сел к столу, где в колбе медленно, по своим правилам, рос кристалл. За ночь у него появилась новая грань. Иван Петрович записал это в тетрадь: дата, время, длина грани в миллиметрах. В столбце «Прим.» написал: «Ровная». Подумал и приписал в ту же клетку, мелко: «Табличка в холле — заменена».

Это была десятая запись.

* * *

Тремя этажами ниже, в переговорной без окон, Лев Молотов проводил утреннее совещание. Совещание длилось семь минут; дольше семи минут оно не длилось никогда.

— Навигация, — сказал Молотов.

— Холл Башни А — выполнено, — сказал первый. — Сорок шесть позиций, заменено ночью, без замечаний.

— Переход?

— Переход в работе. Подготовительный этап.

— Сколько позиций в Переходе?

Второй посмотрел в планшет.

— Не посчитано.

— Почему?

— Их никто никогда не считал. Там много… самодеятельности.

— Посчитать.

— Есть.

Третий — самый молодой, недавно переведённый — держал в руках распечатку отчёта и, кажется, хотел что-то спросить. Молотов посмотрел на него и подождал.

— Простите. В отчёте термин — «унификация». Это наш термин?

Молотов взял у него распечатку, нашёл слово, задержался на нём на секунду дольше, чем на остальных. Взял карандаш и поставил на полях маленькую точку. Не галочку и не вопрос. Точку.

— Это термин проекта, — сказал он и вернул распечатку. — Следующий пункт.

Молодой унёс распечатку с точкой на полях и до вечера не мог решить, что она означает.

* * *

У выхода со Стекла стоял новый информационный экран. Елена не помнила его здесь вчера — впрочем, могла и не заметить. Экран показывал время, температуру и расписание лифтов. Потом появился текст.

«Уважаемые жители. В целях совершенствования среды Перехода начаты мероприятия по унификации информационного пространства. Благодарим за понимание».

Елена прочитала, не поняла и прочитала ещё раз.

— Что там? — спросила пожилая женщина рядом.

— Ерунда какая-то.

— Опять тарифы поднимают?

— Не написано.

— А что унифицируют?

— Информационное пространство.

— Это всё ихние, — сказала женщина. — Им всегда больше всех надо.

— Чьи?

— Ну. — Женщина неопределённо махнула рукой куда-то вверх. — Эти.

— Какие эти?

Но женщина уже шла дальше, довольная, что разобралась.

Экран показал время: восемь пятьдесят две.

— Господи. Мы опоздаем.

— Топтун, — сказала Лучик.

— Топтун тоже опоздает.

Порфирий был уже здесь, будто никуда не уходил. Сидел на своей сумке у стены, вытянув ноги в старых ботинках, и смотрел на экран.

— До свидания, — сказала Елена.

— С кем?

— С вами.

— А. Тогда до свидания.

Они отошли на несколько шагов.

— Девушка.

Елена давно отвыкла, что её так называют.

— Что?

— Там написали?

— Унификация информационного пространства.

Порфирий помолчал.

— А таблички? Менять будут?

— Не знаю.

Порфирий надел очки и уставился не на неё, а на экран, где опять показывали время.

— Таблички — это не про буквы, — сказал он спокойно, как говорят о погоде. — Это про то, кто имеет право называть.

— Называть что?

— Всё.

Он отвернулся к стене. Елена подождала, но больше он ничего не сказал.

* * *

В холле Башни Б, у выхода к Стеклу, висел старый деревянный указатель, который Елена знала столько же, сколько синюю табличку у Корня: «Переход — 2 мин», ниже — «Башня А — 9 мин». Нижняя строка была заклеена полоской свежего белого скотча. Под скотчем ещё угадывались буквы.

— Это что? — спросила Елена у охранника.

Охранник был молодой и, кажется, сам не очень понимал.

— Это временно. Чтобы не путались.

— Кто путается?

— Ну. — Он подумал. — Люди. Там же сейчас всё равно не пройти, через восточную. Зачем людей вводить в заблуждение? Это же для них.

Лучик потрогала скотч пальцем. Охранник сделал движение, чтобы остановить её, и не стал.

Логопед принимала на третьем этаже, в кабинете, где на двери висела картонная рыба с надписью «Р». Рыба была нарисована хорошо, а буква — плохо, как будто её писали левой рукой, нарочно, чтобы дети не боялись.

Они опоздали на шесть минут. Логопед — немолодая, в вязаной кофте, с голосом, который никогда не повышался, потому что ему некуда было повышаться, — посмотрела на часы и ничего не сказала. Взяла Лучика за руку. Лучик посмотрела на мать.

— Я здесь. За дверью.

— Топтун?

— Топтун с тобой.

Дверь закрылась.

В коридоре стояли маленькие стулья — для тех, кто приходил на занятия, — и ни одного большого. Елена села на маленький. Колени оказались почти у подбородка. Она открыла бумажный пакет от Гали. В пакете был тёплый круассан. Она съела его в четыре укуса.

Напротив, на таком же маленьком стуле, сидела другая мать — ухоженная, с идеальным маникюром, — и её сын, мальчик лет пяти, читал вслух вывеску на соседней двери. Читал чисто, с выражением, со всеми «р».

— Мы уже заканчиваем, — сказала мать Елене, хотя Елена ни о чём не спрашивала. — Последнее занятие. А вы?

— Мы только начали.

— А вашей сколько?

— Три.

— Ничего. Всё догоните. Главное — не запускать. — И, понизив голос: — Многие запускают.

Елена улыбнулась так, как улыбаются в очереди. Мальчик дочитал вывеску и посмотрел на неё с вежливым превосходством. Елене захотелось, чтобы он хотя бы раз сказал «л» вместо «р». Один раз. Она отвернулась.

Телефон в кармане завибрировал. Номер был незнакомый.

Елена смотрела на экран. Один гудок. Второй. Третий. Мать с идеальным маникюром подняла брови. На четвёртом Елена ответила.

— Добрый день! Вам удобно ответить на несколько вопросов о качестве обслуживания?

Елена нажала «отбой». Посидела, держа телефон двумя руками. Потом убрала его в карман и вытерла ладони о колени.

Из-за двери было слышно.

— Р-р-р. Как мотор. Р-р-р.

— Л-л-л.

— Ещё раз. Язычок наверх. Р-р-р.

— Л-л-л.

— Хорошо. А теперь медведь.

— Р-р-р, — сказала Лучик неожиданно чисто, басом, за Топтуна.

Пауза.

— А сама?

— Л-л-л.

Елена закрыла глаза. На три секунды. В этот раз не помогло: она улыбалась с закрытыми глазами, сидя на детском стуле, пока мимо проходили люди и вежливо её не замечали.

Через сорок минут дверь открылась. Лучик вышла первой, держа в руке картонную рыбку поменьше — ей дали с собой. Логопед вышла следом.

— Как она? — Елена начала вставать сразу, рывком.

— Хорошо. — Логопед посмотрела на неё, на стул, на колени. — Мы не торопимся.

Елена перестала вставать. Посидела ещё секунду на маленьком стуле. Потом встала уже медленно.

У лифта у Лучика рассыпались волосы. Елена сняла с запястья вторую резинку и собрала ей хвост. Резинок на запястье больше не осталось.

* * *

На четвёртом уровне, в Конторах, человек, которого Елена никогда не видела, открыл электронный документ, прокрутил вниз до пункта номер семь и вызвал инженера.

Инженера звали Вадим. Фамилия у него тоже была, но человек за столом ни разу её не произнёс.

— Таблички тоже менять будем? — спросил он.

— В первую очередь.

— Все?

— Все.

— Сколько их?

Человек за столом поднял глаза.

— Вы инженер.

— Именно поэтому спрашиваю.

Пауза.

— Вадим. — Это был первый раз, когда человек за столом назвал его по имени. — Есть распоряжение. Начните с основных зон. Рынок, Жилой, Стекло.

— А старая Галерея? Там указатель на обе Башни.

— Заменить.

— Там между стрелками домик нарисован.

— Какой домик?

— Маленький. С трубой.

Человек за столом отодвинулся вместе с креслом — чуть-чуть, как от чего-то, принесённого с улицы.

— Без самодеятельности.

— Я инженер.

— Вы это уже говорили.

— Это вы говорили. Я соглашался.

Когда дверь закрылась, человек за столом снова открыл документ. Пункт семь. «В целях обеспечения единообразия информационной среды…» Он дочитал, вернулся к началу, закрыл документ — и через несколько секунд открыл снова.

* * *

Артур Пак стоял на Низу у пустых грузовых ворот, с телефоном в одной руке и остатками лаваша в другой.

— Где машина?.. Я понимаю, что задерживается. Я спрашиваю — где?.. Повтори. — Он перестал жевать. — Какой новый порядок?.. С сегодняшнего дня?.. А вчера?.. Вчера был старый. А сегодня новый. Я понял.

Он положил лаваш на ящик и достал планшет.

— Медленнее. Так. Это есть. Есть. — Он нахмурился. — Зачем?.. Я не спрашиваю, кто требует. Я спрашиваю, зачем.

Он отключился и позвонил снова.

— Михаил. Это Артур. Машины пока не будет… Я сказал: пока… Михаил. Михаил. Корень, помолчи секунду. Спасибо. Нужны дополнительные документы. Не знаю зачем. Потому что новый порядок. — Он послушал. — Да. Я тоже. — Посмотрел на закрытые ворота. — Нет. Ничего не случилось.

Он отключился. Есть расхотелось. Он выбросил лаваш в урну, прошёл несколько шагов, вернулся, достал, снял верхний слой бумаги, посмотрел по сторонам и доел.

— Успеваем.

Ворота оставались закрытыми.

* * *

К полудню сообщение на экранах прочитали почти все. К часу о нём начали разговаривать. К двум перестали. У людей были дела.

Алексей Мартынов наконец поменял лампу. Новая оказалась слишком яркой, и весь коридор Жилого стал похож на операционную. Соседи проходили под ней, щурясь, и говорили Алексею «спасибо» таким голосом, что он понимал всё. Через двадцать минут новая лампа начала мигать. Алексей посмотрел на неё с облегчением.

У Корня закончился хлеб. Потом на складе нашлись четыре коробки. Корень не стал выкладывать их на прилавок. Когда в магазин заглянул утренний курьер, новенький, в чистой куртке, и спросил хлеба, Корень сказал, что хлеба нет. Через десять минут он отдал батон Алексею Мартынову, а ещё через десять — два Гале, и Галя сказала, что он врёт, будто хлеба было мало. Корень сказал, что это коммерческая тайна.

Фрося дважды застряла у парикмахерской. Первый раз её освободили. Второй раз решили посмотреть, что будет. Фрося простояла семь минут, потом развернулась. Галя сказала: «Умнее некоторых». Никто не спросил, кого она имела в виду.

В Саду птица, которую Корень считал голубем, а Порфирий однажды назвал Василием, украла у ребёнка кусок булки. Ребёнок заплакал. Мать сказала, что так ему и надо, она предупреждала не кормить птицу. Порфирий сказал: «Это не птица». Его спросили: «А кто?» Он ответил: «Василий».

Елена с Лучиком вернулись от логопеда тем же длинным путём; у второго подъёма спускались по лестнице, мимо двух эскалаторов, упрямо едущих вверх. Пока Лучик спала после обеда, Елена перевела полторы страницы инструкции к чужой кофемашине и четыре раза проверила почту.

* * *

Вечером они поднялись в парк на крыше.

Здесь был настоящий воздух: с запахом листьев и чуть-чуть — города, которого из Перехода никогда не было слышно. Большой платан стоял посередине, и под ним всегда было на несколько градусов прохладнее, чем везде. Лучик кормила Топтуна листьями. Топтун отказывался. Лучик объясняла ему, что надо.

Когда стало темнеть, Елена сказала:

— Домой.

— Нет.

— Лучик. Домой.

— Нет.

Лучик села под платан, прижав Топтуна, и стала смотреть в сторону, как смотрят люди, которые не собираются никуда идти ни сегодня, ни завтра, ни вообще.

— Я считаю до трёх.

— Не считай.

— Раз.

Лучик легла на спину.

— Два.

Лучик закричала. Не заплакала, а закричала — тонко, на весь парк, без слов, — и, когда Елена взяла её под мышки, ударила её Топтуном по лицу. Не больно. Медведь был мягкий. Но ударила.

— Хватит! — сказала Елена.

Она не узнала своего голоса. Он был громче, чем нужно, и выше, чем нужно, и на скамейке напротив двое стариков перестали разговаривать и посмотрели на неё. Один что-то сказал другому. Елена не расслышала, но поняла по лицу.

Лучик замолчала сразу, как выключенная. Подняла на мать глаза. Удивлённо, снизу. Потом губы у Лучика поехали вниз, и она заплакала уже по-настоящему — тихо, в Топтуна.

Елена подняла её вместе с медведем и понесла. Лучик плакала до лифта, в лифте всхлипывала, а на Жилом уже спала, тяжёлая и горячая, с мокрым Топтуном под щекой.

* * *

Домой они вернулись, когда на Жилом уже зажгли вечерний свет. Руки у Елены затекли. У двери Лучик проснулась.

— Дом?

— Дом.

— Топтун?

— Здесь.

Лучик проверила, убедилась и снова закрыла глаза. Про парк она не вспомнила. Через десять минут она сидела на кухне и ела макароны. Топтун сидел напротив, перед ним стояла маленькая пустая тарелка. Рядом с тарелкой лежала картонная рыбка.

— Что он ест?

— Кашу.

— Опять кашу? Он больше ничего не любит?

— Кимчи.

Елена остановилась.

— Откуда ты знаешь это слово?

— Алтул.

Елена засмеялась, открыла окно и поставила чайник.

Окно выходило во внутренний проход Жилого. Она работала с открытым окном всегда, даже зимой, по чуть-чуть: ей нравилось, что слова на экране пишутся под чужие шаги, под лифт, под чей-то смех на лестнице.

— Мама. А Стекло?

— Завтра.

— Дядя?

Лучик подняла руку и помахала.

— А. Дядя.

— Он машет.

— Ты его даже не знаешь.

Лучик нахмурилась. Елена поняла, что сказала что-то неправильное.

Лучик слезла со стула, подошла к открытому окну и помахала в проход — всем, кто там был. Кто-то внизу, не глядя, махнул в ответ. Лучик вернулась к макаронам с видом человека, который всё доказал.

— Тебе легко, — сказала Елена.

Лучик не поняла и продолжила есть. Елена посмотрела в окно. По проходу шли люди: кто-то спешил, кто-то разговаривал, кто-то нёс пакеты, кто-то держал ребёнка за руку.

— Мама. Домик.

— Какой домик?

— На стене. Там. — Лучик показала в сторону Галереи. — Наш?

— Наш.

— А тех?

— Каких тех?

— Там. — Лучик махнула в другую сторону, туда, где за стенами и Стеклом стояли Башни.

Елена подумала.

— И их тоже.

Лучик кивнула. Так было правильно.

Перед сном Топтун потерялся снова. На этот раз его нашли быстро — под столом.

— Почему он всё время теряется?

— Маленький.

— А ты?

— Большая.

Елена уложила её, выключила свет.

— Мама. Топтун боится.

— Чего?

Лучик не ответила. Елена включила ночник.

— Так?

— Так. Мама.

— Что?

— Ты тут?

— Тут.

— Всегда?

Елена замерла. Всего на секунду.

— Всегда.

Она посидела рядом минуту, потом ещё одну, потом пять, дождалась, когда дыхание станет ровным. Подошла к двери, обернулась. Из-под одеяла торчала длинная лапа Топтуна. Елена вернулась, спрятала лапу и вышла.

Дверь она закрыла не до конца.

* * *

На кухне было тихо.

Елена сняла куртку и повесила на спинку стула. Жёлтый жираф смотрел на неё с рукава. Она доела Лучиковы макароны — холодные, стоя, прямо со сковородки, — и вымыла три тарелки: большую, маленькую и Топтунову.

Почта. Писем не было. Заказчик обычно отвечал в течение часа. Сегодня не ответил за весь день.

Банк. Цифру на экране не надо было запоминать: она стояла перед глазами с утра, с той секунды, когда терминал у Корня думал дольше лифта. Ниже висело напоминание, уже второе. Если заказчик заплатит к концу недели, хватит до пятого. Если после выходных — тоже хватит, если не покупать Лучику зимние ботинки.

Она написала заказчику: «Добрый вечер! Извините за беспокойство, хотела уточнить, получили ли вы…» Стёрла «Извините за беспокойство». Написала снова. Сохранила в черновики.

На холодильнике висели рисунки. Много, слоями, под магнитами: солнце с ногами, Топтун, Фрося, похожая на утюг, Галя, похожая на Фросю. Под рисунками, если знать, где искать, был листок из блокнота в клетку, исписанный карандашом. Почерк был не её.

«Купить: хлеб, молоко, лампочку в ванную. Кроватку?»

Костя написал это вечером. Назавтра, в двенадцать двадцать, ей позвонили с незнакомого номера.

Елена взяла со стола картонную рыбку с буквой «Р» и повесила на холодильник, поверх всех рисунков. Рыбка закрыла листок целиком. Елена подвинула магнит, потом ещё раз, пока из-под рыбки не выглянул угол листка — с вопросительным знаком.

Потом положила телефон на стол экраном вниз и выключила свет.

* * *

Поздно вечером Галя мыла Стекло.

Это была не её работа. Стекло мыли роботы-стекломойщики, которые заходили с технического въезда Башни Б и ездили по стене снаружи, как большие медленные жуки. Но нижнюю полосу, до которой дотягиваются руки, Галя по старой привычке протирала сама, после закрытия кофейни, своим ведром и своей тряпкой. Роботы, по её мнению, делали это без души.

Она шла вдоль стены и стирала чужие ладони: взрослые, широкие, с размазанными пальцами; одну очень аккуратную, будто кто-то поставил печать; один нос.

На уровне её пояса был маленький след. Пять пальцев, каждый размером с фасолину.

Галя постояла над ним. Посмотрела по сторонам. Никого.

Она обвела тряпкой всё вокруг — широко, тщательно, — а маленький след оставила.

— Завтра, — сказала она стеклу.

* * *

В 00:00 Корень закрыл склад, пересчитал ключи на кольце — их было одиннадцать, как всегда, — пересчитал ещё раз и пошёл домой, шаркая так, что весь пустой Рынок знал: порядок на месте. Белый лист под синей табличкой у его магазина висел всё так же криво. Корень посмотрел на него, хотел поправить и не стал: не его.

В 00:09 в Башне А Лев Молотов закрыл отчёт, не дочитав последнюю страницу. Закладку он оставил на странице со словом «унификация» и поставил на полях своего экземпляра такую же точку.

В 00:15 Фрося покинула зарядную станцию.

Её маршрут составили девять лет назад: Низ, грузовой лифт, Рынок, Галерея, Стекло, обратно. Три тысячи двести сорок семь метров. Если на пути возникало препятствие, Фрося ждала, а если оно не исчезало, строила обход.

В 00:51 она достигла восточного прохода.

Там, где утром висела лента, стояла дверь. Серая, гладкая, без ручки с этой стороны.

Фрося просканировала препятствие и подождала. Дверь не открылась. Фрося подождала ещё. Потом начала строить альтернативный маршрут. Система обработала данные. Альтернативного маршрута не существовало.

Фрося стояла перед дверью одну минуту. Две. Пять. Потом развернулась и поехала обратно мимо старого указателя, мимо маленького дома между стрелками.

В 01:12 она вернулась на станцию. Система зарегистрировала: «Маршрут выполнен частично». В 01:13 сообщение ушло в техническую службу. В 01:14 сервер подтвердил получение.

Никто его не прочитал.

Глава 2

Весы старые

Ещё до шести Михаил Корень поднял роллету магазина и обнаружил, что за ночь лучше не стало.

Роллета, как всегда, остановилась на полпути. Михаил нагнулся, прошёл под ней и включил свет. Половина ламп загорелась сразу. Ещё две подумали и присоединились. Одна не включилась вовсе.

— Твоё право, — сказал ей Михаил.

Он открыл холодильник и стал считать, хотя и так знал. Молоко — шесть бутылок, вчера было девять. Йогурты — одиннадцать. Яйца — две упаковки. Сыра достаточно, масла мало. Хлебные полки он считать не стал. Постоял перед ними, сложив руки на животе.

— Как обглоданные, — сказал он тихо.

Ящик из-под бананов стоял на своём месте у кассы, пустой. На боку синими буквами было написано «Agzulasa», и Михаил повернул его надписью к стене.

Он позвонил Артуру. Длинные гудки. Никто не ответил.

— Работает человек, — сказал Михаил телефону и положил его на прилавок.

Из подсобки он вынес ящик яблок и стал выкладывать. Каждое брал, осматривал, поворачивал другим боком — яблоки, по его убеждению, любили загорать разными сторонами, и если этого не делать, они обижались и мягчели раньше срока. Третье оказалось помятым. Михаил подержал его на ладони.

— А ты у нас по акции.

Через несколько минут в Переходе запахло кофе. Михаил поднял голову. Кофейня была через три двери от него, но он давно научился узнавать момент, когда Галя приходила на работу. Сначала где-то звякала дверь. Потом что-нибудь падало. Потом Галя ругалась. Потом пахло кофе.

Сегодня ничего не упало. Михаил вытер руки и вышел.

* * *

Галя стояла перед кофемашиной и ждала. Обеими руками она держала чашку, а смотрела на De'Longhi так, как некоторые смотрят на своих детей на школьном концерте: не мешая, но готовая в любую секунду подсказать слова.

— Ну давай, девочка.

Михаил прислонился к косяку.

— Ты с ней разговариваешь?

— Тихо.

— Я просто спросил.

— Она работает.

Машина загудела громче, и в чашку пошла тонкая тёмная струйка. Галя улыбнулась ей так, как никогда не улыбалась Михаилу.

— Кофе, — констатировал Михаил.

Галя медленно повернула голову.

— Иди отсюда.

— У меня пусто.

— Я знаю. У тебя лицо как у человека, которому задолжали.

— Мне задолжали.

— Кто?

— Жизнь.

— А у меня кофе есть.

— Это твой ответ?

— Это моё утро.

Она сделала маленький глоток, подержала кофе во рту и закрыла глаза.

— Löfbergs.

— Ты сказала это так, будто это фамилия человека, которого я должен знать.

— Тебе не надо.

— Почему?

— Ты бы ему цену поднял.

— Я цены не поднимаю.

— Конечно.

— У меня издержки. Логистика. Инфляция.

— Куда ж без неё.

— Ты можешь хоть раз не издеваться?

— Могу, — сказала Галя и отпила ещё. — Не хочу.

— Дай попробовать, — сказал Михаил.

Галя прижала чашку к груди, как прижимают кошку, когда в дверь входит собака.

— Ты не оценишь.

— Откуда ты знаешь?

— Ты на яблоки так же смотришь. Как на кредиторов.

Михаил хотел ответить, но в нескольких метрах от них что-то лязгнуло, и оба обернулись.

* * *

Давид Розен стоял перед своей мастерской с ключами в зубах. Одной рукой он держал рольставню, другой пытался провернуть замок. Рольставня не соглашалась. На голове у Давида была кипа, под мышкой — тонкая книга в тёмной обложке, прижатая локтем так крепко, что ставня интересовала его явно меньше.

— Давид! — крикнул Михаил. — Помочь?

Давид вынул ключи изо рта.

— Нет.

— Ты десять минут стоишь.

— Девять.

— Откуда знаешь?

Давид кивнул на тёмное окно мастерской, за которым на стенах угадывались десятки циферблатов.

— Мне есть у кого спросить.

Он снова взял ключи в зубы, потянул ставню, и та поднялась на ладонь и замерла.

— Ну, — сказал ей Давид, не разжимая зубов. — Я жду.

— Может, всё-таки помочь? — спросила Галя.

— Я её сорок лет открываю.

— Мастерской двадцать восемь, — сказал Михаил.

— Тем более.

Давид наклонился, сделал с замком что-то такое, чего не было видно, и рольставня вдруг с грохотом ушла вверх. Он не успел убрать пальцы.

— Ай.

— Прищемил? — Галя поставила чашку.

— Нет.

— А чего кричал?

— Проверял акустику.

Внутри было темно. Свет Давид включать не стал. Сначала он прошёл к маленькому окну под потолком, выходившему во внутренний двор Рынка, и открыл его. Из окна потянуло хлебом с соседнего уровня и лавандой.

— Водород с кислородом уже всё сделали, — сказал он неизвестно кому. — Теперь наша очередь.

Только после этого он щёлкнул выключателем. На стенах проступили часы — десятки, может быть, сотни. Почти все показывали разное время, и почти все шли.

Через секунду Давид снова появился в дверях.

— Михаил. Хлеб есть?

— Нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Мне нельзя мучное.

— Кто сказал?

— Врач.

— Когда?

Давид подумал.

— Давно.

— И ты соблюдаешь?

— Когда хлеба нет.

Он исчез в мастерской. Галя подняла чашку.

— Умный человек.

— Поэтому всю жизнь часы чинит?

— Поэтому не магазин держит.

— Иди полы мой, — сказал Михаил.

— Не порть мне кофе.

* * *

В Башне А, на девятнадцатом этаже, Иван Лемминг стоял на кухне в носках и разговаривал с кофеваркой.

— Ну давай, — говорил он ей. — Не подведи.

Кофеварка была старая, с отколотым краем крышки, и подводила примерно раз в неделю. Лемминг знал её характер: если в шесть сорок она не начинала шуметь, нужно было нажать на кнопку два раза, а не один, и ни в коем случае не трясти. Жене он объяснял это много раз. Жена трясла.

Кофеварка зашумела с первого раза. Лемминг кивнул ей с уважением, как кивают коллеге, который пришёл на смену вовремя.

Жена спала. Лемминг пил кофе стоя, у окна, и смотрел вниз, где под башнями лежал Переход — длинная крыша, зелёное пятно парка с большим деревом посередине, светлая полоса Стекла. Отсюда Переход был похож на чертёж.

Когда-то он обслуживал Переход целиком: лифты, ворота, вентиляцию на нижних уровнях. Потом договор передали другой службе, и Лемминг остался при своей башне. Иногда он скучал. Ворота номер три он помнил так, как помнят упрямую лошадь, на которой учился ездить.

В восемь одиннадцать зазвонил телефон.

— Лемминг.

— Иван Сергеевич, диспетчерская. Заявка. Переход, Низ, грузовые ворота номер три. Не открываются.

— Переход не наш.

— Наш. С сегодняшнего дня по временной схеме. Вас поставили.

— Кто поставил?

— Схема.

Лемминг помолчал.

— Номер три, — сказал он. — Ну конечно номер три.

Он надел куртку, взял ящик с инструментами, на цыпочках прошёл мимо спальни и вызвал лифт.

Лифт пришёл сверху, и в нём уже стоял пожилой человек в пиджаке, с чем-то завёрнутым в бумажную салфетку. Лемминг знал его в лицо: Белозёров, с двадцать шестого, тот, про которого консьерж говорил, что по его окну можно сверять часы: открывается ровно в семь, закрывается в семь ноль две. Лемминг уважал это окно больше, чем многих людей. Сегодня Белозёров спускался за газетой позже обычного.

— Доброе утро.

— Доброе, — сказал Белозёров, глядя на ящик. — Вы инженер.

— Инженер.

— Вы табличку в холле меняли?

— Нет. Я ворота.

Белозёров кивнул, как будто ответ его отчасти устроил.

Внизу, в холле, Лемминг задержался у новой серой таблички «Переход →». Табличку повесили ночью, и повесили хорошо. Кронштейн правильный, уровень выдержан. Лемминг наклонил голову.

— Дюбели не те, — сказал он. — Через полгода поведёт.

— Вы это скажите им, — сказал Белозёров.

— Кому?

Белозёров не ответил. Он подержал в руке свёрток в салфетке, потом протянул его Леммингу.

— Возьмите.

— Что это?

— Бутерброд.

— Зачем?

— Внизу будет долго.

Лемминг взял, не зная, что ещё с этим сделать. Белозёров кивнул консьержу и пошёл к стойке за газетой, а Лемминг постоял секунду в холле с ящиком в одной руке и чужим бутербродом в другой, потом убрал бутерброд в карман куртки и пошёл к переходному лифту.

* * *

Елена проснулась раньше будильника и полежала, не открывая глаз, считая, сколько осталось до того, как проснётся Лучик. Получилось минут сорок. Она встала, на ощупь нашла на стуле кофту и пошла на кухню, ступая по тем половицам, которые не скрипели.

Ноутбук она открыла раньше, чем поставила чайник. Почта. От заказчика ничего. Пришли две рассылки и напоминание от банка, уже третье. Елена открыла напоминание, прочитала сумму, которую и так знала, и закрыла.

На холодильнике, поверх всех рисунков, висела картонная рыбка с буквой «Р». Из-под неё выглядывал угол листка в клетку. Елена поправила магнит, хотя он и так держал.

Лучик проснулась не через сорок минут, а через двадцать пять, и сразу пришла на кухню, волоча Топтуна за лапу.

— Банан.

— Доброе утро.

— Банан.

Елена открыла фруктовую корзину. В корзине лежали два яблока и луковица, которая туда не относилась.

— Бананов нет.

Лучик посмотрела в корзину сама, внимательно, как смотрят люди, которые не верят чужим отчётам.

— Нету.

— Нету.

— Колень даст.

— Может, даст.

— Даст, — сказала Лучик уверенно и села ждать завтрака, посадив Топтуна напротив.

Елена сварила кашу. Каша получилась такая, какая получалась всегда, когда Елена одновременно варила и читала с телефона: чуть пригоревшая снизу. Лучик съела половину. Топтун не съел ничего, но тарелку ему всё равно поставили.

* * *

К семи на Рынке стало людно. Михаил позвонил Артуру ещё раз. Никто не ответил. Артур появился сам — быстро, с телефоном в одной руке и лавашем в другой. Михаил вышел ему навстречу.

— Машина где?

— Там же, где вчера, — сказал Артур и прожевал. — Доброе утро.

— Где — там же?

Артур показал пальцем вниз.

— На Низу.

— Почему не подняли?

— Возникли определённые обстоятельства административно-документального характера.

— Что?

— Бумажки.

— Какие?

Артур оглянулся по сторонам и понизил голос, и Михаил почему-то тоже наклонился.

— Дополнительные.

— Которых раньше не было?

— Которых раньше не было.

— А теперь есть?

— А теперь нет, — сказал Артур. — Они нужны, а их нет.

Михаил закрыл глаза.

— То есть машина стоит внизу.

— Стоит.

— Продукты в машине.

— Преимущественно.

— Что значит «преимущественно»?

— Там ещё что-то есть.

— Что?

— Не знаю. Вероятно, знает тот, кто положил.

Михаил глубоко вдохнул и выдохнул.

— Машина есть. Продукты есть. Магазин есть. Почему продукты не в магазине?

Артур придвинулся ближе.

— Потому что между продуктами и магазином возник документ.

— Какой?

— Отсутствующий.

Михаил молча взял с прилавка телефон, сунул в карман и пошёл к лифту. Артур догнал его на полпути, доедая на ходу.

— У меня завтрак.

— Доешь в лифте.

— Успеваем.

* * *

Лифт остановился между Рынком и Низом. Не дёрнулся, не заскрипел — просто перестал ехать, как перестаёт говорить человек, которому нечего добавить.

Табло показывало прочерк. Артур откусил лаваш.

— Почему стоим?

— Наслаждаемся моментом.

Михаил нажал кнопку вызова. Динамик затрещал.

— Местонахождение?

Михаил оглядел стены.

— В лифте.

Лифт постоял. Подумал. Дёрнулся и поехал.

— Вот, — сказал Артур. — Успеваем.

— Я когда-нибудь узнаю, куда мы всё время успеваем?

Артур подумал.

— Надеюсь, нет.

* * *

На Низу было на два-три градуса холоднее, чем на Рынке, и после Рынка это чувствовалось сразу. Пахло металлом, картоном, машинным маслом и ещё чем-то тяжёлым и влажным, похожим на запах мокрого асфальта, хотя асфальта здесь не было и мокнуть ему было не от чего.

Машина стояла у третьих грузовых ворот — большая, белая, обыкновенная. Водитель сидел на ступеньке кабины и пил чай из металлической крышки термоса. У ворот стоял молодой сотрудник контроля в синей форме. Михаил знал его не по имени, а по лицу: обычный парень, тёмные волосы, всегда немного виноватый вид.

— Доброе утро. Почему машина стоит?

Сотрудник покосился на Артура.

— Вы уже разговаривали? — спросил Михаил.

— Он кричал, — сказал сотрудник.

Артур не стал спорить. Он смотрел на машину.

Михаил поднял руку.

— Давайте сначала. Почему машина стоит?

— Нет разрешения на ввоз.

— Она каждый день приезжает.

— Знаю.

— Вчера её тоже не пустили.

— Знаю.

— Сегодня-то что?

— Новый порядок.

— Вчера был новый.

— Сегодня тоже новый. — Сотрудник подумал. — Временный.

— До какого времени?

— Не указано.

— Где взять разрешение?

— На Конторах.

— У кого?

— Не знаю. Наверное, на Конторах.

Михаил помолчал, складывая это в голове.

— То есть мне нужно подняться наверх, чтобы узнать, у кого взять бумагу, чтобы спуститься вниз и забрать продукты, которые уже внизу.

Сотрудник честно прикинул.

— Получается так.

— А если открыть ворота?

— Не могу. Заблокированы системой.

— А систему кто заблокировал?

Сотрудник пожал плечами.

Водитель допил чай, завинтил крышку и подошёл.

— Мужики. Я тут с вечера стою. Я уеду.

— Куда? У меня продукты.

— А у меня сегодня ещё два рейса.

— Это тоже работа.

— Это тоже работа, — согласился водитель. — Но она стоит.

— А если продукты испортятся? — спросил Михаил у сотрудника.

— Составим акт.

— Какой акт?

— Об испорченных продуктах.

Михаил ничего не сказал. Артур прислонился к машине и, не глядя, набрал чей-то номер. Подождал. Сбросил. Набрал другой.

— Лиза? Ты где?.. В школе. Хорошо. — Он помолчал. — Слушай. На робота сегодня не садись… Потому что… Просто не садись. Пешком дойдёшь… Да. Я тоже.

Он убрал телефон.

* * *

Иван Лемминг пришёл в восемь двадцать семь, с ящиком инструментов и чужим бутербродом в кармане. Он увидел машину, Михаила, Артура, сотрудника контроля — и остановился.

— Нет.

— Что «нет»? — спросил Михаил.

— Не хочу.

— Ты только пришёл.

— Поэтому ещё могу уйти.

— Иван, — сказал Артур. — Мы скучали.

— Я нет.

Он поставил ящик, подошёл к воротам и положил ладонь на стальной лист — так, как кладут руку на шею лошади, прежде чем на неё сесть.

— Ну давай, — сказал он воротам. — Не подведи.

Он открыл техническую панель, подключил планшет и несколько секунд смотрел на экран.

— Работают.

— Где? — спросил Михаил.

— Здесь.

— Они закрыты.

— Это не значит, что они не работают.

Лемминг начал показывать пальцем по экрану.

— Мотор исправен. Привод исправен. Датчики исправны. Питание есть. Концевики в норме. Ворота заблокированы.

— Кем?

— Не кем. Чем. Административным ограничением.

Лемминг обвёл взглядом Артура, сотрудника контроля и водителя. Все трое пожали плечами. Михаил плечами не пожал.

Он отключил планшет.

— Звоните на Конторы.

На Конторы звонили сорок три минуты. Сначала Артур, потом Михаил, потом сотрудник контроля, потом почему-то водитель. Лемминг в это время сидел на своём ящике. Он достал из кармана свёрток, развернул салфетку и обнаружил хлеб с сыром, нарезанный ровно, как по линейке, и аккуратно сложенную вторую салфетку внутри. Он разломил бутерброд пополам и протянул половину водителю.