Читать книгу: «Радио»
Только ступив на асфальт перрона, коснувшись его скучающими отдохнувшими стопами, засидевшимися отростками ног, такого твёрдого, такими мягкими бесшумными подошвами, я ощутил плотность окружающего всего. Жизнь тверда. Но твёрдость воздуха идёт прежде. Который был весь завешан тучей бранных слов, как мошкой, как нестриженными волосами, как вдохи и выдохи, они загораживали собой зрение. Несвежие бранные слова, разнообразно искаверканные названия половых органов, с приставками и суффиксами, с указанием родственных отношений, связей с предками, роились над перроном. Я чуть не начал задыхаться в этом облаке хитина и жужжания, схватил ртом эти чужие слова и горло поцарапал как при работе со стекловатой. Зачесалось лицо, нос, я чихнул и мелкими частыми шагами попытался уйти с серо-оловянного перрона. Опустил вниз лицо с ноздрями. Пригибался и работал руками из стороны в сторону для ускорения хода. Сшибая лбом сомн грязной лексики я достиг спуска с высокого бетонного берега на травку, где брани было поменьше. На травке обычно ждали поезда дети. Было это должно быть в начале лета, перед эвакуацией в оздоровительные лагеря. Дальше от состава – меньше слов в воздухе. Охи матерные улетучились, буквы развеялись, люди сказавшие их при сходе со ступенек вагона, вернулись в город, на пенсию, на вахту, а кто и умер. Но слова-то остались. Слова как сущности никуда не ушли. На самом деле вот они. Однажды сказанные всё кружат гнилью и капают на меня конденсатом. Невидимые больше никому, они всё же ещё здесь. Как мокрота туберкулёзника оставляет начинку-микобактерию, а жидкость, слизь, испаряются без следа. Нет нигде следа плевка, нет точек человеческой слюны на перроне, однако же палочка живёт. Лежит и ждёт. Всё выплюнутое, выхарканное, срыгнутое и крикнутое здесь. Так и говорящий ушёл, сгинул, а речь его нет, осталась висеть. Я ловко перешагиваю невидимую никому палочку Коха над несуществующими уже лужицами крови и мокроты, а пройти через строй брани в воздухе не могу. Шишки набил, за шиворот получил с верхом, нос чешется от взвеси воздушной, кашель прорезался, пошла слеза от едкости здешнего словесного воздуха, от газа прошлых речей. Метров тридцать до спуска, дыхание не сразу догадался задержать. В общем, не без потерь встал на твёрдую землю. Как из дачного нужника вылез. И все те слова, сказаны были приезжими, такими как я. Коснулись подошвой и началось. Ветер не разогнал. Не было здесь ветра способного что-то изменить отродясь. Не разогнать брань воздушную никому. Как не собрать все окурки вдоль всех дорог, не снять все флажки по периметру границы, не прочесть всех историй болезни здешних обитателей.
Станция название имела обычное, предсказуемое для кажого путешествующего, такое название, какое заслужило своим образом жизни. «Пустошь». За спуском с перрона справа стояло коренастое не нашего века здание с дверью и двумя парами окон по обе стороны от нелепых фальш-колонн и портика центральной части. На лбу здания была надпись с названием. Дверь, конечно, была заперта, окна частью разбиты, частью заколочены. Подоконники этих окон пусты, без банок с окурками, без голубей. Что с окнами было с другой стороны, парадной, обращённой от путей я смотреть не стал. И так ясно, что дверь будет открыта, окон столько же. Внутри человек с поручением принимать почту, продавать билет, вращать турникет и кричать на входящего для профилактики свободного образа мыслей. Вон его шестёрка стоит в тени. Шестая зона оплаты. Далёкое далеко. Всё предсказуемо. Те окна, что выбиты, это туалетная комната. Те, что заколочены, это служебное помещение. По центру выделено общее пространство с буфетом. Буфет всегла между кабинетом и уборной, потому как людям удобно, люди так всю жизнь и следуют по маршруту кабинет-буфет-уборная-назад. Иначе быть не может. Иначе вся планировка будет несостоятельна и здание столько бы не протояло. Слева от спуска была клумба. Само её наличие говорило о многом. Свидетель редкости остановок электричек и продуктивного безделья того кому были даны поручения в здании станции. Клумба имела полукруг из вкопанных боком красных кирпичей, углом вверх, хосту, крапиву, вьюнок на мёртвой розе или шиповнике и вырезанного из покрышки лебедя-шипуна в натуральную величину. Глаз у лебедя не было и мне показалось, что он слепой умышленно. Чтобы не наблюдать унылье пристанционное и жалкий вид редких сходящих. Пусть лебедь без глаз думает, что шум поезда, это – пароход, звук катящейся по асфальту перрона бутылки – это морской прибой. Плыви птица по волнам своего воображения. Птица, как я, больше слышит, чем видит. Я прошёл мимо клумбы и свернул далее на дорогу, уводящую от станции. Птицы слетевшие с проводов пары фонарей при остановке электрички вернулись на место, нахохлились и продолжили ждать пока кто-нибудь положит в урну съедобное. Кроме меня здесь вышел ещё один мужчина. Пьяный выше чрезмерного. Вышел из первого вагона, я не видел его в пути, в коридоре короткого состава. Должно быть он лежал на скамейке и не думал ни о чём, иначе я бы его увидел или услышал. Он заплетаясь дошёл до дальнего края перрона, где спуска не было, примерно напротив последнего выбитого окна, потанцевал шаткостью на краю асфальта, помочился в траву с высоты, а затем вычурно поставил ногу на мысок, подвернул стопу, сильно наклонился вперёд, потом упал туда куда мочился. Примерно с высоты два метра, с высоты перрона, упал глухо, без крика и звона, может быть на щебёнку, может быть на мягкую траву. Никакого знака жизни не подал, может быть сразу уснул защищённый от змей и муравьёв своим ацетальдегидным выдохом, а может и насмерть. Если он вышел из первого вагона, мог ли это быть машинист? Электричка не отходила, ждала. Не задерживаясь я широко шагал от одноэтажного здания дальше и дальше, унося свой добротный рюкзак на спине, пока довесок дороги к станции не стал полноценной однополосной трассой сельского масштаба.
Сколько можно надеяться на автобус на такой дороге? Существует ли расписание? Можно ли ударить вот этого человека в лицо трёхлитровой банкой? Эти и другие мысли я считывал из потока воздуха, проходившего сквозь дыру в автобусной остановке. Дыру от удара ноги по тонкому листу железа, дыру, обрамлённую ржавчиной, как кровью феррума, как гемоглобином, также полным железа, как все краснощёкие здесь до меня. В одиночестве я старался просто ждать транспорт и не затягиваться говорящим воздухом полно. Не подключать межрёберные мышцы, а просто вводить и выводить газ присасывая его одной лишь диафрагмой. В какой-то момент мимо меня проехал на самокате мальчик. Худой наголо обритый мальчик, какой-то прошлый, из времён кружков самокатостроения, отталкивающийся от земли левой ступнёй, от чего ступня шаркала как сломавшаяся зажигалка, а земля вращалась рывками, дёргала остановку, и та гудела, трескала и увеличивала ржавую дыру в стене. Мальчик ненадолго отвлёк меня от прослушивания воздушного облака слов с повторяющимися вопросами о расписании. Лысый мальчик свернул на дорогу, пустую неокрашенную полосками, и уехал к противоположному берегу бордюра. Оттолкнулся раз, оттолкнулся ногой два, земля дёрнулась, три, и в последний момент его задавила грузовая машина, наколов тело на высокий бампер и утащив вперёд без остановки и без снижения скорости. Грузовик взялся внезапно, вероятно, свернул из ниоткуда ввиду рывков вращающей от мальчика земли. Раздавленный самокат трухой остался передо мной. Я в ожидании автобуса остался перед ним. Громкие вопросы надо мной продолжали оставаться неотвеченными. Мальчик, бледнея от потери железа умчался на грузовике, снаружи, земля перестала дёргаться, прекратился звук зажигалки.
Аквариум автобуса подъехал тихо, будто ждал всё это время за невидимым углом. Я вошёл через переднюю дверь, как принято среди оплачивающих проезд, но не найдя способа это сделать, ни дыры к водителю, окошка в его капсуле, ни терминала оплаты, ни компостера, ни кондуктора, ни урны с прорезью, уселся в центре салона. Водитель посмотрел на меня посредством зеркала над своей головой, хмыкнул, матюкнулся и закрыл дверь нажав на какой-то механизм. Он был явно недоволен тем, что я не понял как оплатить проезд. В процессе перемещения по дороге, я размышлял, что я мог упустить. В конце концов, я послюнил пятьдесят рублей, выбрав наименее замызганный экземпляр, и приклеил теперь липкую купюру на стекло у которого сидел. Мне показалось, что водитель удовлетворительно кивнул в отражении своего большого надголовного зеркала. Пару раз мы производили остановку движения и открывая двери впускали различный воздух у безымянных остановок. Но ни разу не впустили человека. Только газ, что сразу достигал моей головы. Воздух в одном месте был полон слов весёлой детской песни. Слова были старые, поистёрлись, они не передавали уж мелодию, но ритм стиха ещё был жив. Должно быть то была песня пионеров или октябрят, гагаринцев, или каких-либо других счастливых детей. Счастливых тем, что сегодня, то есть когда-то давно в их сегодняшнем дне, они ушли из дома в школу и не видели своих родителей-живодёров. Общались лишь с вожатыми-извращенцами, а может и просто зависимыми, бегали с ножами, сидели у костра, мазались зубной пастой. Сказка, а не жизнь. Песня несла по салону свои слова, ла-ла-ла, и другое, на-на-на, однако выпорхнула через незакрытое окно в задней части. Вот бы ла-ла-ла ещё покурсировали по салону. Редко, иногда, но я люблю чужие слова растворённые в газе. Я обернулся. Какой-то человек сидел там, у заднего окошка и не мог его закрыть. Это был второй и последний по счёту рядов пассажир, если считать меня первым. Окно зияло, оттого слога песенки улетали от меня, только показавшись в проходе. Песня таяла, все вошедшие мысли развеивались, всё буквенное исчезало в этой дыре в конце автобуса и пионеры-октябрята отступили в небытие. Человек-два сзади так и не закрыл окно весь маршрут, потому как он ехал мёртвый и портился невероятно быстро, как сорванный в поле колокольчик. На третьей, от начала моей поездки остановке, он до того испортился, что разложился на жижу, кости и госуслуги и занял не одно, а сразу два места. Водитель этого не видел, его зеркало не отражало мертвецов. Он продолжал притормаживать там, где из грязесферы торчали вывески с названиями поворотов, с грибками и пещерами остановок, открывал двери шумным механическим способом, ждал пока войдёт воздух, в основном матерный или плаксивый, закрывал дверь и ускоряясь смотрел как газ достигает меня по инерции движения. Достигает моего нюха на сказанные в прошлом слова, моего лица, оцарапанного глаголами и уколотого деепричастным оборотом с остановки «Амбулатория». Если водитель замечал, что кто-то извне желает войти в салон, например, настоящий одетый человек, с потребностью в автобусе, с расписанием дел, то дверь закрывалась быстрее и мы набирали галоп расторопнее. Никто не успевал поставить ногу или протез на ступеньку автобуса. Отчего же шофёр впустил меня? Отчего впустил того мёртвого ещё ранее меня?
Нехорошая догадка посетила мой ум протиснувшись между чужих воспоминаний с остановки «Завод». Водитель не ездил пустым, это не его философия, не дело пассажирского автобуса. Он катал первого утреннего пассажира до смерти, и теперь учуяв его распад, впустил меня и станет катать до моего конца. Однако мне скоро было выходить, что как теперь я думал, не входило в планы ведущего транспорт. Мы выехали за черту округа в сельскую старь и я не намерен был составлять компанию разложившемуся на два сидячих места. Я встал и двинулся в головной конец автобуса чтобы потребовать выпустить меня за следующим поворотом, как раз, где необходимо было мне сойти. Шатаясь в транспортной тряске, волоча свой большой рюкзак, я придумывал чтобы такое серьёзное заявить. Чтобы такое противопоставить желанию водителя укатать меня до остановки жизни. Мне не пришлось долго сочинять. Оставалось ещё два шага до кабины, когда внезапно, через лобовое стекло, пробив его напротив лица шофёра, влетела крупная птица. Осколок проткнул горло мужчины, он рухнул как будто жизнь его держалась всего-то на одной шее. По-моему он умер, как так автобус остановился, птица, огромная куропатка, с индюка величиной, выбралась, поранив ноги и скинув некоторое количество перьев, упала на пол, а зеркало теперь не отражало ни заднего пассажира, ни водителя. Я потянулся к красному молоточку на стене, оторвал его от тонкой медной проволоки и стал разбивать стекло чтобы выбраться. Стекло не билось. Шнур, чёрная резиновая змея вокруг стекла не вытаскивалась, люк в вышине автобуса заклинило-заржавело. Я желал выбраться скорее. Я боялся, что мальчиков самосвал нас нагонит или того хуже приедет навстречу. Вряд ли мы разминёмся на узкой оловянно-серой линии жизни автобуса. В конце концов, мне пришлось выбивать ногами заднюю дверь, упёршись в поручни, это оказалось легко. Я вышел, посмотрел на пятьдесят рублей с обратной стороны стекла, они были обёрнуты ко мне картинкой с одесской лестницей и заспешил к остановке, к которой недоехал автобус. По пути я озирался на птиц, самосвалы и детские песенки, по счастью ничто из этого меня не остановило. Бетон грибка для укрывания людей без названия приближался и кидался в мою сторону словами-историей женщины продавшей козу. История была резкой, неудобоваримой и шумной. Я напрягся чтобы услышать поменьше, но та была свежей и ещё не упали на асфальт ударения и плевки слов. Гласные били меня из воздушного газа, больше всех старалась «а» из слова «коза». Насилу пройдя мимо, я спрятался за бетонной стенкой пристани автобусов. Присел на скелет урны. Речь бабы сюда не дотягивалась. Люди значит тут были недавно, такая громкая история. Я не рассчитывал в своём путешествии встречать так много людей, не те это были пятна на карте чтобы постоянно видеть кого-то. Я достал ушные палочки и поковырялся в каждом ухе парой. Вместе с серой я пытался вынуть всё что слышал от самой станции, весь фольклор и бытовуху, всю обсценную балладу этого места. Сера вышла. Слова нет. Они пробили сосецевидный отросток и были на пути в мозг, встроиться и остаться во мне навсегда. Унести этот словарь с собой, стать Далем, собирателем словесности, я не желал, но не мог тому противиться. Слышать разговоры и мысли, оставшиеся в газе после людей, страдать от того, было моей судьбой.
От саркофага-остановки вела истоптанная двуногими и одноногими с костылями грунтовая дорога с выделяющейся какашного цвета двойной колеёй и подорожниковой хаки-серединой. С первыми шагами моими по правой колее брызнул сверху дождь. Не уверен, что с неба, на небе больше делать нечего, как воду расплёскивать. Сверху. Дождик был старый, с редкими нитями-волосами жиденькой прозрачной воды и с большими проплешинами земли, лопухов и моих рукавов на которые ни капли не попало. Шёл водяной старикан хромая, переминаясь с грибного на местами несильный, но всё ж шёл не останавливаясь, упорно и бессмысленно для и без него сырой природы. Дошло до того, что заблестела коричневая часть дороги, выделилась как чёрный хлеб среди белых батонов, вспучилась, раскрасилась червём и лягушкой. Крохотные лужицы формировались во впадинах. Капли стекали по траве между полосами-рельсами колеи, рисовали гидрологические карты. Ещё через пять минут всё стало блестящим скользким. Поставив ногу и едва не упав, я притормозил и скинул друга-рюкзак. Достал резиновые сапоги и переобулся. Спрятал тонкие летние кроссовки. Продолжил путь учитывая возможное падение в грязь, напрягая икры и зрение, обходя пластилин грунта по краю травы. Рюкзак оставаясь гигантом, стал легче, шаги тяжелее. Резиновые шаги были непривычные, будто я одел на ноги трубы. Испарина поднималась от носок до паха и теплело с каждым шагом. Дождь никакой в начале, вперемешку с солнечными лучами, намочил-таки мир, отразился в родившемся под ним ручейке и после ушёл. Сверху не шла вода, она теперь пыталась впитаться в утрамбованную глину пути, в жилы иван-чая, в мою кожу. Смахнув рукой капли с лица и волос, а заодно и утонувшего там комара, я продолжал шагать пока не достиг возвышения. Приятного холмика, который дорога не обошла, а взгромоздясь остановилась на нём.
Стоя на возвышении, вероятно, небольшом кургане древних людей, не знавших ни как мы их назовём, ни какие кровопийные обряды им припишем, я снова почувствовал слова воздуха. Здесь переплетались цифры, счёт, сложение с вычитание в основном, затем редкий завиток матерного оборота и деление. Кто-то обозревал отсюда поле, катящееся теперь под уклон к озеру и говорил формулы. Кто-то думал цифры. Агроном ли безвестно почивший, выставленный на день в красном уголке, старшина пионеров, студент-сельскохозяйственник ли? Кто ты был, математевствующий с кургана, над черепом праславян, матерящийся на русское поле и отнимающий от общего частное? Неудачливый предприниматель с планом нового дачного посёлка или удачливый фермер с мыслями о гречихе? Оба вы, варианты мои, как и прах подо мной развеялись. Остались только слова в пене воздуха, осклизные двузначные цифры и арифметические знаки. Не решили вы уравнение этого поля, не вывели в ум. Так оно и лежит неподсчитанное без гипотенуз. Я спустился с холмика и быстрее зашагал к воде. Наклон земли стал ярче, муравейники росли под острым углом к плоскости колеи, деревья кренились как на ветровом пороге. В три минуты преодолел я длинную кишку дороги и оказался у спокойной оловянной стеклянной воды.
Озеро формой напоминало абрис улитки. Правая и центральная часть были округлым телом-домиком, а влево шла истончающаяся шея, заканчивающаяся блямбой-головой и от неё двумя рогами-заливами, что сужаясь терялись в зарослях ивы. Я стоял ближе к заднице, напротив самого широкого места воды. Жопный берег был и повыше, что навело меня на мысль о пруде, о дамбе. То есть об искусственном происхождении водоёма. Я стал обходить его с правой стороны, со стороны раковины улитки, и, натурально, обнаружил квадрат бетонного перелива, торчащий из воды на полметра. Жопная часть улитки имела свою клоаку. Древние советские люди запрудили речушку и соорудили противошоковый перелив. Значит высокий берег справа это дамба, по ней и перейду в деревянный лес за оловянной гладью. А там, за стеклянными глазами-ниточками вдали, втекают в чашу пруда два ручья, плачут в общую могилу и упираются массой воды в дамбу. Артефакты исчезнувшей цивилизации появлялись один за другим. Сначала я наступил на здоровенный грибовидный коричневый изолятор, эмалированный как арт-объект из Гжели, вросший в глину, затем перешагнул и через его мамку – поваленный деревянный столб с бетонной ножкой. Её поглотил плющ и чертополох. Перемахнул через провода, что несли слова Ильича да Михалыча в деревню. Далее попалась куча строительного мусора, асфальтной крошки, спиленные и не вывезенные стволы деревьев, разбитые зелёные бутылки-чебурашки и прочие следы коллективной хозяйственной деятельности. Ступив на дамбу, что успела порасти ёлками, я пошёл степенно как русский богоизбранный правитель между спокойствием воды, покрытой спортивными водомерками и крутым обрывом в овраг с тухлым духом ручья и руками гнилых деревьев, что тянулись-тянулись, да помощи не дождались. Шум сливающейся в клоаке воды, уносящий икру лягушек в ад пресноводных, сопровождал меня. Вид на сторону оврага украсила пролетевшая цапля. Большая и оловянная, она как Харон контролировала вытекающий из-под дамбы ручей, в его бетонном ложе в темнеющую заросль ив, под тень дуба. Дуб был странным. Его главные ветви росли под прямым углом к стволу, а затем поворачивали свои тела и росли к солнцу. От того дуб казался гигантскими вилами с пятью-шестью основными зубами. Анти-Лукоморье немым образом угрожало путнику, создавало тёмные ассоциации. На миг мне показалось, что на высокой ветви дуба висит человек. Следующий шаг изменил обзор, я ничего не видел, ни в чём не был уверен в темноте кроны.
Какие бы дамбы не строил человек, вода всё ж течёт далее. Цапля облетела изящным пируэтом висящие на ветках остатки целлофановых пакетов и восторженные слова проходивших здесь грибников. Их слабоумные бедные причастными оборотами суждения, попадали мне в лоб, но отскакивали. Облетела цапля крик из междометий того, кто сорвался вниз и охи-ахи тех, кто лез за телом, тащил его на дамбу, поскальзываясь на бетонных квадратах, поросших мхом. Я и сам, как птица, вынужден был нагибаться и уклонятся от брани подоспевших деревенских трактористов, что по очереди несли носилки в сторону автобусной дороги. Сплюнув попавшие в рот слоги, обтерев воротник и пуговицы от мата, на другом конце дамбы я встал на развилке тропинки. Одна её нога уходила вниз, от пруда-озера, вдоль вонючего ручья, к лягушкам и маршруту цапли, вторая, более широкая, ложилась вдоль водной серизны к усам-рогам улитки. Я выбрал последнюю, поскольку деревья красиво наклонялись над ней, создавали тоннель, при том не тёмный как подземный ад кольцевой линии метро, или тень того дуба с повешенным, а светлый, пропускающий лучи, как оранжерея с ажурным перекрытием. Как сады Кью на открытке из несуществующей заграницы.
Тропинка вилась берегом воды, охватывая красивое своими синусоидами. Красивое расколотое дерево, огромную старую березу, максимальной высоты и возраста, в неё должно быть ударила молния. Красивый ковёр из вороньего глаза, с созревшей ягодой сине-чёрного цвета, подходивший к тропинке из тени елей. Красиво лежащий труп женщины-грибника, объевшейся этих ягод. Она весьма деликатно лежала вниз лицом чтобы путник не видел её отёки, пену и выпученные глаза. Крупный круп маскировал начавшееся вздутие живота, так что пострадавшую можно было принять за пьяную, уснувшую на муравейнике. Красота белок, пружинящих между стволами и спиралью поднимающихся по коре сосны при моём приближении. Красота цветков буквицы, что редко торчала на солнечных пятнах у берега, розово-фиолетовая, как мечты первоклассника. И вся эта красота была просто так. Красота живёт без цели. У красоты не может быть цели, лишь она появится, красота исчезнет. Цель убивает красоту, как много раз уж убеждались женщины, церкви и дизайнеры автомобилей.
В редкие моменты, когда надо мной не дышал тоннель ветвей, а проглядывало местное небо, настроение менялось. Потому что небо было дном консервной банки. Дном, видимым со стороны консервов. Взглядом кильки. Концентрические круги титана на олове, металла на гипсе, висели над лесом. Нас с белками завинтили в консервную баночку и оставили под кругами жести разбираться с мёртвой килькой и бычком, с кровью томатов. Стоило мне вновь уйти под кроны, чувство низкого неба исчезало. Новое небо дарили мне хвойные. Открывалась милость простых вещей. Подберезовиков, подосиновиков, лужи с тритонами и прочей совсем не консервной жизнью. Живой и масштабной. Значит не полностью мы упакованы в банки. Значит отдельные синапсы ещё торчат, направляют потоки впечатлений в главный мозг, и стоит ожидать что рано или поздно, решение придёт из него, в обратном направлении. Решение вскрыть банку, откинуть концентрические круги серого неба. Пока этот прорыв не произошёл, мне довольствовалось вести себя по тропинке. Продолжать свой путь. Потому как важно продолжать, важно вить свою тропинку, тем более в такие времена. Дело было сами понимаете в какой год, в месяце конца лета, в числе обычном, простом одиночном числе.
Я пружинил стопами к узкому месту запруженной воды, к тому, что с противоположного берега я принял за усы-глаза улитки. Втекающий ручей разглядеть было невозможно из-за ив, рогоза и общей мутной малоподвижных вод. На небольшом мысу, что был меж рогов, как лоб улитки, стояли два рыбака. Один часто закидывал удочку с невидимой мне леской и также часто дёргал, вытаскивал её назад. Леска не отсвечивала на солнце, потому как солнца не существовало над этим пятачком, отчего создавалась иллюзия ловли на магнит. Кончик удочки туда, кончик удочки назад, а на конце левитирует рыбка, удерживаемая магнитом. Подкручивая моток, первый рыбак в итоге всегда доставал рыбку. Небольшую, вероятно, для опытного рыбака, ординарную, с котёнка. Всё ж довольно большую, если смотреть на неприметную серость воды, от которой никак не ждёшь богатого рыбного хозяйства. Сколько гнили и водомерок должен съесть малёк чтобы превратиться в эдакого котёнка? Ни всплески, ни кружение чаек, ничто очевидно не выдавало в водоёме подарков рыбакам. Но всё ж магнит удочки работал. Раз за разом. Второй рыбак, пониже ростом стоял почти неподвижно и не доставал рыб. На первый взгляд удочка у него была точно такой, как у удачливого соседа. Когда я почти поравнялся с ними и размышлял какими словами поздороваться, произошло странное. Неудачливый низкий рыбак вдруг подошёл и забрал одну рыбу из ведра удачливого. Она уже не трепыхалась и тот спокойно бросил рыбину в своё ведро. Такую котёнковидную рыбу, как доставал раз за разом его сосед по берегу. Тот что повыше, обернулся, кстати, он был шире и старше, положил удочку на подставку-рогатку из ветки и набросился на второго с кулаками. Он кричал, что тот уже надоел красть рыбу и бил его по голове и корпусу кистями с собранными вместе пальцами. Меньший рыбак кукожился, закрывал голову руками, уронил удочку и потом вовсе упал на тонкую полоску песка меж водой и травяным бережком. Я остановился. Подумаешь рыб украл. Может это у них шутка такая. Может быть ведро переполнилось. Я набрал воздуха чтобы окрикнуть дерущихся, задержался на вдохе подвирая слова. Я-то знал, что слова мои останутся здесь навек, следует пользоваться правильно. Не выталкивать из себя всё подряд. Но в этот момент рыбак перестал бить рыбака. Лежащий не шевелился, валялся в какой-то гусеничной позе. Его, неподвижного, стоящий над ним компаньон, потащил за шиворот в воду. Дотолкал ногой в сапоге пока только задница меньшего показывалась над водой и вернулся к своей удочке. В этот момент, поворачиваясь к берегу он увидел меня с рюкзаком. Мы встретились глазами на секунду. Рыбак театрально развёл руками и пожал плечами. Мол, сам видел, какие дела. Взял свою удочку и начал крутить колёсико на ней, отчего рыбка поползла к магниту вверх и попала в руку рыбака. Затем она с мягким «мяу» шмякнулась в ведро. Рыбачащий больше не оборачивался. Второй, телом своим лежал в нескольких метрах от берега и не возражал. Навряд ли он проходил водогрязеводорослепланктонорыболечение. Скорее всего избитый, без сознания, он захлебнулся и лежал мёртвым. Я зашагал далее, теперь дорога уводила от воды в массив леса. Кстати или некстати, я вспомнил что давно не слышал кукушек. Кукушкин счёт здесь не наполнял пустоту. Здесь не принято было отсчитывать долготу жизни кукушкиным кашлем.
Дорога пошла в гору, медленно выпрямляясь, она почти потеряла следы колёс и стремилась сузится в одну плотную коричневую жилу. Из такой жилы в старину поэты добывали стихи, а крестьяне приметы. Временами эта жила сверху оказывалась обмазанной человечьей мыслью. Сразу за озером я учуял тоскливый разговор грибников, что имел место здесь год или два назад, судя по пересказанным событиям. Ветер почти не потрепал содержание разговора. Газ застоялся в ветвях. Я дышал им и проматывал до конца. Мужчина и женщина в этом эфире сравнивали людей с грибами, давая своим знакомым личины грибов. Кого-то назвали лисичкой, кого-то грибом-пердуном. Редкий интеллигентный разговор, к тому же так хорошо сохранившийся в здешнем газе увлёк меня, и я вспомнил, как и сам смеялся над людьми, сравнивал их то с животными, то с насекомыми. Это увлекательно, сравнивать одно с другим, искать связи неочевидные. Это развивает думалку на плечах. Это наблюдательность и гибкость мнения. Это сильная сторона всякого развитого человека, сравнивать несравнимое, сопоставлять хорошее с плохим. Внезапно, я вышел из зоны летающих мыслей, летающих в эфире сохранённых слов той пары. Стало даже немного обидно. Грибники растворились за моей спиной, я так и не узнал кому они отдали прозвище мухомора и зачем собирали эти красные грибы с особым азартом.
Лес загустел, деревьями, валежником. Но как ни пыжился, как ни хохлился, лес был дворняжным, не дворянским. Не было у него грамоты на княжение подпёртой вековыми стволами, не жили в лесу благородные звери. Вместо них, пока ещё тропинка была хожей, встречали меня салфетки да презервативы, брошенные жестяные мангалы и карандашные наборы коротких шампуров. Лужи старые, долгие и глубокими, наводили на мысли о другой колее. В ней склизкая грязь мелководья, оседала на стенках лужи от испарения воды и на этой границе зарождалась новая зелёная жизнь. Что ты, лес, не задавил прыщи людишек ходящих в тебя, что ж ты, лес, допустил раны почвы и мусор. Или не у тебя сука острого, или нет у тебя волка хитрого? Понимаю, лес, есть. А у людишек есть бензопилы и ружья, свалки и бульдозеры. Отделался лес компромиссом, стратегией, где проиграли все. Стало грустно от этого лесного горя. Стал лес скрывать себя от солнца волосами-деревьями.
В вышине свет перекрыли сосны. Этот участок был полностью хвойным. Внизу чистота земли под слоем иголок с редкими папоротниками и лещиной, в высоте густая молчаливая коллекция фракталов ветвей. Ничто не скрипело, не пело и не падало. Белки ушли. Грибы молчали. Кукушки, про кукушек я уже вспоминал. Место было сухим и пахло полезным: ягодой, фитонцидами. Я было собрался разбивать лагерь, чтобы успеть разложиться до заката, но мне помешали мысли какого-то человека, проходившего здесь много лет назад. Мысли висели на лещине и ползли вверх к ближайшей корабельной сосне, цеплялись за неё до середины и потом гирляндой скакали на следующее дерево. Молодой мужчина думал здесь о добре и зле. Очевидно сумасшедший, он расхаживал туда-сюда, пиная шишки, обдумывая что есть между добром и злом. Есть ли переходная фаза или миллиметр влево и зло, миллиметр вправо и добро. Какова ширина нейтральной полосы. Мысли сохранились фрагментарно, я сделал пару кругов, сойдя с тропинки чтобы поймать остатки слов. Мне стало интересно к чему пришёл бродивший тип. Находка оказалась интересной. Раскручивая налёт слов на сосны, я понял, что мужчина заключил. Он есть добро, а все остальные люди есть зло. Расстояние между ним и прочими есть нейтральная полоса. Чем она больше, чем лучше для носителя добра.
Я начал готовиться к ночлегу. Отойдя на сотню метров от тропки и от последнего места, где в газе витали человеческие слова, я поставил свой походный рюкзак на мох, открыл и чувствуя, как нега отдыха разливается по плечам, достал часть барахла. Вещицы были проверенные, из дорогих коллекций. С целью существования занимать как можно меньше места, быть невесомыми, но функциональными как швейцарский нож. Все эти вещи были не то что многоразовыми, могли бы перейти по наследству, так они были качественно изготовлены. На мох и иголки постепенно выходили: скрученный тёплый коврик, спальный мешок с внутренними карманами, раскладной нож, пропановый баллон, котелок, сухой паёк, аккумулятор для просушки обуви и кипячения влаги, ионизированная вода с антиоксидантами, прессованная курага с орехами, титановые столовые приборы и прочее снаряжение. Закат стоял высоко, но мне хотелось лечь и расслабить ноги и спину. Я всегда много ходил, по жизни, по работе, по хобби. Нынешний поход совершенно лёгкий, но тяжела его подноготная, вес миссии давит на синапсы. Как известно, устают не мышцы, истощается нервно-мышечная передача. Если выполнять работу нетяжёлую, но заморачиваться профессионально, решать ребусы в голове параллельно делу, отвлекать ацетилхолин на морщение ума, на разговоры с человеками, то устанешь даже от перекладывания бумаги с места на место. Ещё как устанешь. Синдром хронической усталости прихватишь, наклеишь себе на задницу знак, позволяющий парковаться на инвалидных катетах. Простое дело надлежит выполнять просто, по кратчайшей линии между точками задачи и результата. И моё дело сейчас простое. Переночёвка. Отдых с питанием. Смена носков. Так зачем усложнять? Лягу и буду спать, сытый, а после пробуждения буду в новых носках и в новом дне. Так прямыми несгибаемыми линиями похода я дойду до результата.
Кстати, лежать на земле я любил всегда. И без похода. Давно заметил, что у самой кромки почвы, на уровне грибов, муравьёв и опавших листьев, я не слышу слов людей. Мысли и слова, в особенности всякая дрянь, висят в газе высоко, начиная с метра и выше. Поднимаются с лифтами и с дымами кальянов до высоток и самолётов. Слова людей, как они верили всегда в сказочных домиках с картинками на стенах, действительно достигают неба. Мат ёмкий и причитающий плач, комментарии футбола, разборки за пустую бутылку, всё летит вверх, всё я слышу в вышине. К земле такое не опускается, человеческие слова далеки от земли. Муравьям ничего не слышно. Шмели обитают в земляных дырках, не ведая о вербальности человека. Если крикнуть что-нибудь яростное, а лучше проклятие сочинить, сдобрить его трёхэтажным, полетит такая филологичная конструкция прямиком в небо. Будет мне попадаться в голову, когда окажусь на высоком этаже или если запрокину лицо и долго буду вслушиваться не в забытые разговоры вокруг себя, а в точку в вышине. Не знаю отчего так, но небо полно человеческого слогового говна, слоговна. Обрывков стонов, хохота, злых шуток, проклятий и ёмких материных заключений. Небо как губка. Небо как помойка. Наши слова действительно достигают его, плохо цепляясь за землю. В небо и людей следует хоронить, а не в почву, раз уж там высоко такая свалка. Людей надо закапывать в небо. Вдоль земли, на мху, ничего подобного нет. Я люблю быть близко к земле. На таком уровне я не слышу прошлых человеческих мыслей и разговоров одних человеков о других. Поскольку разговоры и мысли эти всегда грязные, то я нахожу в отдыхе на земле покой и благость, негу и отдых. Ниже метра от почвы и всё будет хорошо. Одновременно с покраснением закатного солнца я завершил трапезу, перевернулся на бок и уснул в полной тишине. Тишине обезчеловеченной. Лёгкий вой веток, последнее кряхтение засыпающей птицы для меня не шум.
Сон не пришёл. Кости и мышцы отдохнули, но мозг не успел. Место для ночлега всё-таки оказалось неудачным. В отключённом моём состоянии ко мне пробрались мысли захороненного недалеко владельца комбината по отращиванию мяса на коровах с цехом отделения от этих коров жизни, шкуры и упомянутого мяса. Мужчина, весь лысый, потный, неопрятный сам вырыл себе могилу, потом долго с кем-то разговаривал с её дна, с человеком и с телефоном, потом опять с человеком. После что-то маленькое больное и горячее попало ему в грудь, он умер, упал на влажный суглинок дна ямы, был закидан невидимым собеседником землёй. Слова потного и мысли были разными, не стыковались, отчего слушать его мне было тяжело. Говорил мужчина про Любу, Клаву и Егора, про коров и дом. Думал всё это время про деньги и что-то неразборчивое для меня, в чём, вероятно, убиенный и сам не понимал, про некий криптобот. Лежал прежний мыслящий довольно глубоко, именно поэтому его слова до меня дошли только в ночи. Но дошли. Не помогла защита почвы, не помогли все те факторы, о которых я вспоминал перед сном. Относительно хозяина коров я был высоко и принял его мольбы и споры, отрывки нытья и угроз, как небо, как верхний слой над говорящим. Это интересно. Значит и шахтёрские сказанные речи я мог бы услышать. Есть ли здесь шахты, рудники? Однако, сон был испорчен. Терпеть не могу слышать слова мёртвых. Они такие же как у живых, только привязываются сильнее. Потом долго не можешь избавиться, как от песни застрявшей на функции реверса. С речи живых, соскакивашь быстро, их буквы рассыпаются, они знают, что ещё не раз соберутся в белиберду и отсрут её в небо. У мёртвых слов − моя голова − это конечная станция. Отсрут в неё и живые, и мёртвые. Но она же не резиновая! Как так можно, без спроса, во сне, ай-ай. Дохлый мужик, что ж ты творишь…
Собирая вещи утром в рюкзак, краем глаза я следил за тем, как за мной наблюдает ворон. Он был напряжён и готов начать сигнализировать духу леса своим хтоническим кашлем о моём приближении. Я ещё находился на нейтральной полосе, ещё не сделал тот шаг, после которого пора поднимать тревогу. Медленно наполняющийся рюкзак, сидел на лесной подложке, как пограничный камень, ещё не седлав меня. Ворон устал ждать мой шаг и первым покинул сцену. Перекличка прочих мелких очнувшихся птиц наполняла лес. После исчезновения ворона показалась белка с необычайно длинными и волосатыми ушами, она проводила меня до тропинки и тоже исчезла. У всех своё дело и у меня своё.
В рассветные часы я ощущаю ни с чем не сравнимое счастливое одиночество. В этот миг, когда после предрассветного «почти» наступает очевидное «уже», встаёт солнце, заливает мир свет, в это время я не способен слышать речи и мысли. Это только моё собственное время, пока выкатывается диск Ра, пока утро не отделилось от ночи и не стало предбанником дню. Лампочкой, сигналом, что чужое ещё не охотно вторгается в мой ум, является луна в голубом небе. Висит она, забывшая уйти поутру, значит я ещё один. Растворилась как белая смерть в чае, значит начинается трансляция. Таков мой распорядок. Встаю с первыми фотонами ближайшей звезды и живу краткие десятки минут в полной блаженной неге Робинзона Крузо. Кушаю под расширяющимся днём и улавливаю первые волны человеческой ауры, первые страницы пересказывающие ненужные жизни. Под исчезающей в голубом венчике Луной, громкость увеличивается, заступает дневной ди-джей и на меня выливается ведро комментариев о жизни давно умерших людей, хоть кое-кто из них ещё дышит. Это так, не знаю, мне всё равно. Раньше я любил размышлять об этой утренней паузе в слышимости людей. Приходил к тому, что утреннее солнце гасит волны ноосферы, что противостояние Луны и Солнца вводит хаос в небесную срань слов. Я придумывал всякие объяснения, читал про солнечный ветер, про корпускулы, несущиеся сквозь пространство, разные там каппа-мю, про озоновый слой. Так или иначе я не знаю отчего я не слышу мыслей и слов вокруг себя по утрам. Я счастлив не слышать их, я люблю это утреннее время, время таяния Луны в замёрзших за ночь облаках.
Слова и мысли, произведенные человеком, как кирпич, как мусор, как кострище, никуда не уходят. Они висят над нами, они входят в туго набитое небо, постепенно теряя окончания и смысл, навсегда покрывают мир сломанными коленцами букв и перемешанным смыслом. И, поскольку, люди думают и глаголят, преимущественно о боли, глупости и мечтах, о том, как ограничить ближнего и как оторвать от чужого хлеба горбушку, наш мир таков каков он. Полон жестокости, надежд и ошибок. Мы пишем этот апокалипсис. Мы ходим под шапкой полной нечистот. В них, в их большинстве, мы не замечаем ничего ценного, сказанного редкими пророками и творцами замечательных слов. Они должны быть. Однако я не слышу этого. Красота не прорывается через сито. Мы научились добывать из ископаемых недр нефть, из песка микрочипы, нам пора научиться добывать из ноосферы чистое слово. Заправлять им головы, книги, нейросети, качать лучшее от отживших и прекратить поток некачественного сырья, поставить фильтры на небо. Иначе наши потомки, научившись бурить вверх, как наши предки научились бурить вниз, не получат пользы. Не вспомнят нас хорошим словом. Скорее всего так и будет. У нас же были тренировки, поиск в библиотеках, браузер, словари, мы умеем сортировать. Пора обратиться к небу информации, поставить фильтр вверх. Иначе небо переполнится и с каким-нибудь дождём вниз полетят слова. Сначала тяжёлые градины проклятий, после крупные капли отчаяния и слёз, наконец, бесконечный дождь банальщины, пошлоты, лганья и злых помыслов. Живущие утонут в этом потоке. Наступит Великий потоп, головы переполнятся. Все утонут.
В таком самопояснении я встретил утро, завтрак и потерял из виду Луну. В тот же миг из пустого нехоженого леса ко мне влетели крики проходившего здесь в прошлом году человека. Убийцы зверей. Он пытался убежать от того, кого пытался убить. Суетливый потный и вонючий. Боялся сам всего на свете и лечил это в себе убийством беззащитных. Его вопль влетел в меня как электричка. Отчего-то он кричал, а не молчал, недоумевая заодно мысленно, что нельзя вот так причинять вред охотнику. Нельзя убивать убийц. Бежавший матерился и причитал какому-то Николаю, обещал построить храм, взять из дома без родителей в свой дом ребёнка, девочку. Обещал помочь хоспису. Обещал бросить любовницу. Что-то ещё, мысли его были скорыми. Что-то ещё… Потом он остановился, целился, стрелял, успокоился и отдышался. Николаю, по-видимому не досталось ничего, потому как после передышки мат и мольбы повторились. Хотя никто теперь не гнался за стрелявшим, он снова стал задыхаться, паниковать, браниться, молиться, хватался за грудь и кричал, что аж хрипел. Что-то про сердце, про боли, не пойми про что, не про боль кого-то убитого, про свою боль, кричал, кричал, надоел мне уже, засрал всю мою голову своими воплями, и, наконец-то, сдох. Кажется, такое называется острая коронарная смерть. Тупая коронарная смерть. Поток слов прекратился, я смог глубоко вздохнуть. Вещи в рюкзаке, мусор в рюкзаке, компас в руке. Дальше лучше идти не по тропинке людей, а по линиям физики.
Откуда я знал маршрут? Я совершенно его не знал. Неполные данные по координатам, намёки на время года и день, случайно услышанное название станции, догадки… Время ещё было такое, что только сиди да гадай. Год сами знаете который, месяц позднего лета, новый день… Это копилось и фильтровалось мной не один месяц, забывалось, записывалось и забывалось, терялись подсказки, приходили новые данные. Дело в том, что в особенных местах, где люди не боялись и не прятались, не замышляли злого и не плакали, я слышал голоса непохожие на человеческую бытовуху. В библиотеках, картинных галереях, театрах, нечасто, но пробивались сверху ко мне какие-то другие слова. Я начинал слышать песню, вернее, нерифмованное напевание, речитатив о том, что в одном времени, в одном месте, всё можно перенастроить. Можно перестать слышать людской срам и начать слышать иное, к примеру, ничего не слышать, тишину, как все прочие глухие к мыслям ушедших. Не слышать напичканные в небо слова, не отвлекаться от своих дум, бесконечным хит-парадом человеческих реплик. Мне приходила эта тайна из портретов лошадей в Третьяковке, со дна чашки кофе в «Пнине», из разных красивых мест, из таких, куда редко заходят плохие люди. Мне слышалось, можно начать жить обычную жизнь. Это было моё самое заветное желание. В парках, на воде, я вслушивался в бесконечно повторяющийся рецепт. Напевание, как мантру, о том куда идти и когда. Я разгадывал ребус с подсказками, кои были весьма сложны и иносказательны, несколько раз. Мне сообщали. Вплетали в меня рецепт с ингредиентами-координатами и датами. Но каждый такой раз, ребус дарил мне, что перенастройка находится слишком далеко, а дата, единственно возможная, слишком близка. К примеру, первый раз, когда я записал цифры из песнопения и догадался, что слова, это название отеля, выяснилось, что речь идёт об острове в Индийском океане. При всём желании я не мог попасть туда за два дня. Другой ребус содержал инструкцию относительно школы, того, что нужно написать на доске мелом, как сейчас помню, в католической начальной школе в Кении. Без комментариев. Срок всегда малый. Ни за два, ни за три дня, со своими ресурсами я не смогу добраться так далеко. Там только от аэропорта сутки ехать. Спасительный рецепт был недостижим и всё это стало походить на загадку без разгадки. Походить на осложнения того заболевания, что я получил незаслуженно, в угоду вероятности, по ошибке слепой эволюции. Но мне снова повезло. Всю весну шла информация на растущей Луне о широте в Северном полушарии, были многочисленные названия речушек, что соотносились у меня, то с Калужской, то с Московской областью. Я сидел в сельской библиотеке, где люди не умирали и не бранились и держа для вида книгу Паустовского, закрывал глаза и вслушивался. Ещё несколько вдохов нетипичной трансляции, в то время, когда молчат прохожие и библиотекарша тоже спокойно читает, я получил ключевые данные: дату, долготу и название предмета. Меня не смутило, что точка в лесу, не смутило, что на всё про всё у меня полтора дня. Подмосковье, это вам, это не индийский остров. Тем более мне, опытному туристу, что ранее приобрёл этот опыт наивно полагая, что сможет спрятаться от мыслей людей в малонаселённых местах, мне, сходить в лес летом под Москвой, это крохотная безделица.
Вооружённый и предупреждённый, пришедший заранее, даже переночевавший в лесу предмета перенастройки чтобы больше времени было следующим днём его отыскать, я был готов. Компас, телефон, запасной телефон, джи-пи-эс, ГЛОНАСС, опыт ориентирования и запасы на каждый случай в жизни в бездонном рюкзаке. У меня была даже свето-шумовая граната и топорик, на случай, если предмет бы охранялся. Но как я чуял, чуял по-звериному, шагая в ста метрах от перенастройки, ничьих слов и рядом не было. Последний метающий слова мертвец остался у могилы коровьего предпринимателя. Последние слова охотника растворились за елью-дикобразом. Тишина в эфире была предгрозовой, как пауза перед объявлением учителя о том, кто пойдёт к доске. Затихло, словно провалилось в утро, когда меж концом ночи и первым жирным лучом яичницы-ярила, кто-то выключает все речи в воздухе. Кто-то гасит слова-огни газом воздуха. Окислителем, что убивает в конце концов всё живое.
Шаг, шаг, новый шаг и я вышел к повалившемуся дому, практически землянке из фильмов после «Фитиля». Лопнувшая рама окна валялась рядом. Крыша провалилась и мох теперь давал больше укрытия дому, чем стропила и кровля. Всего одна комната, может быть существует подвал. Сгнившее крыльцо, сгнившие ставни единственного окна, сгнившее предназначение этой зимницы, сторожки или охотничьего домика, сгнившее всё. Шаг, шаг, я пришёл в точку назначения.
Чистота верха надо мной и чистота леса вокруг были потрясающими. Мыслей нет. Людей нет. Предмет был где-то недалеко. Что-то связанное с перенастройкой, что-то с чем можно производить действия. Дёрнулась в траве лягушка, ухнула птица, я пошумел, переворачивая чёрные доски и пытаясь войти через дыру в стене в остатки дома. Времени было до полудня, я мог бы за несколько часов перебрать все паззлы этого съеденного временем сарая и найти то, что нужно. Фонарик. Перчатки, чтобы не зацепиться о гвоздь. Топорик. Размашистое перекладывание трухи. Дом был внутри пустой, как вечно голодный живот зверя. Попалась алюминиевая ложка, разбитая бутылка, две. Что-то вроде буфета, раздавленное упавшим бревном, оказалось пустым. Паутина истлевших газет на стене не поддавалась чтению, дат не видно, ясно только, что среди них есть газета «Правда» с орденами на лацкане первой страницы. Я методично переворачивал всё тяжелое, поднимал лёгкое, переставлял по два раза редкие ящики чтобы увидеть то, что под ними. Тишина в голове. Тишина в доме. Пусто. Я достал складную лопату и начал поднимать ей доски пола. Через полчаса всё было разрушено, но ни подвала, ни тайника я не нашёл. Разломанную буржуйку я перебрал руками как кардиохирург сердце. В ней как раз были задвижечки, рычажок, что-то похожее на средства перенастройки. По подсказкам, я знал, что должен что-то подвигать-повертеть, изменить настройки. Открыл-закрыл дверцу каминной топки, шпингалет на раме, замок-молнию на полоске чего-то кожаного. Тщетная работа. Я вышел из дома и обошёл его снаружи. Маленький сарай позади, навес для дров и что-то вроде будки для собаки были мной полностью разрушены и по дощечке переложены с места на место. Попались наручные часы без стрелок и поворот колёсика сбоку ничего не менял. Я всё ж положил их в карман, как механизм, но пока не понимал, как ими можно себя перестроить. У рюкзака попил воды и съел энергетический батончик. Снова обошёл дом. Что ж, придётся лезть на труп крыши, снимать редкий шифер, отмыкать трубу. Искать так искать. Неужели моя разгадка неверная? Сколько до полудня? Газ пустой, ни песен, ни сопливых признаний, люди здесь если и бывали, то так давно, что слога рассыпались в прах. Или же, чем ближе к настройке, тем меньше дряни в небе? Постоянно проваливаясь ногами внутрь дома, я изучил крышу. Началось волнение. Я не мог найти настроечный предмет или не понимал, что его нашёл. Жить следующие годы, до нового счастливого совпадения с координатами, с полной головой дерьма от говорящих, нет. Я не могу терпеть говорящих людей, не могу выносить их диарею мёртвых слов. Нет, я сегодня решу этот вопрос. Я буду думать, что это мой единственный шанс. Я сделаю всё возможное. Тем не менее, с крыши пора было слезать. Она пуста. Труба валялась в траве просвеченная фонариком, рядом я бросил испачканные в золе перчатки и несколько, от досады разломанных досок. И только я собрался аккуратно покинуть крышу, я встретил кое-что необычное.
Это был зайчик. Округлый кусочек света отражённый чем-то и севший рядом со мной на край. Что-то, явно находящееся не в доме, а на территории леса, отбросило этот лучик. Вот оно что. Не в доме. Или не в этом доме. Рядом в зарослях есть что-то ещё. Я посмотрел на солнце, на зайчика и попробовал примерно понять, где источник отражения. Это оказалось не так просто. Свет едва проникал сквозь деревья, зайчик дрожал от ветра, что шевелили то ли ветви, то ли отражающий предмет. В конце концов я лёг на край остатка крыши так чтобы зайчик попадал мне в лицо. Вращая головой, ушибленный эти светом, я увидел вспышку в лесу. Вот оно, зеркало зайчиное, где-то рядом. В этот момент зайчик исчез. Оловянная туча закрыла меня в лесу как крышкой. Наступила темнота, то ли от ослепления глаз зайчиком, то ли перед дождём, перед грозой, но точно не собирающаяся дать мне второй шанс найти зеркало. Я спрыгнул и быстро пошёл к предполагаемому источнику отражения. Я очень боялся, что не найду без прямого солнечного света этот осколок в папоротниках и ёлках. Это возможно было всего только стекло часов или окошко землянки, всего только единственная их примета. Пока я шёл наугад в направлении увиденной с крыши вспышки, вторая волна страха пробежала по спине. Солнце, на которое я только что смотрел. Оно было так высоко. Полдень? Уже полдень? Моё время вышло? Часы в обоих телефонах говорили, что нет, не вышло, ещё есть полчаса. Но тут же оба телефона ехидно засветились, ну и долго же ты копался. За полчаса до полудня пришло заранее установленное мной напоминание. Почти всё истратил. Вернёшься значит к людским голосам, будешь от их дерьма голову три раза в день мыть стихами Барто.
Нет. Не буду! Я грубо откидывал ветки, перешагивал корни и, вдруг, облегчённо вздохнул. Не придётся тратить драгоценные полчаса на поиск кусочка стекла. Передо мной, зелёная от еловых иголок и вьюнка, от каких-то среднерусских лиан, заслонённая на половину малиной, стояла машина. Автомобиль. Что-то вроде послевоенного «Москвича» или трофейного «Опеля», или их общего американского предшественника. Машина стояла ко мне задом, без номера и колёс, но передом ко мне целыми двумя круглыми зеркалами заднего вида по бокам. Я открыл водительскую дверь, с большим трудом протиснулся внутрь, и сидя почти на земле, на сгнившем сидении и железке треугольного сечения с удовлетворением смотрел на перед собой. Радио. Так просто. Бегунок, из дебелого пластика слоновой кости цвета, колонка каких-то делений. Ничего не работало, но крутилось. Красная тонкая полоска перемещалась по горизонту шкалы ручкой. Я медленно крутил её и прислушивался к небесам.
В первом же положении бегунка я снова стал слышать людей. Гром децибел, как в обычный день. На станцию привезли беляши. Какая-то баба кричала, что они подорожали, а сама в это время думала, что нет, не подорожали, но ей очень хотелось скандала. Я как обычно слышал и слова, и мысли, и живущих, и мёртвых. Вероятно, я только увеличил радиус слышимости того, от чего желал избавиться. Увеличил до станции. До станции не близко. Затем колёсико дало мне тяжёлый гул. Голова наполнилось металлическим злым утробным уханьем, будто приближался подземный поезд или что-то не так было с самолётом. Слов не было, но я слышал переключение почти живых механизмов, отщёлкивание тумблера, чувствовал, как не хватает смазке чему-то огромному и вращающемуся. Может быть это был корабль. Что-то такое я смотрел по чёрно-белому телевизору много лет назад. Про колку льда носом ледокола, про гневный ветер, смысл идти вперёд не считаясь с жертвами. Пальцы продолжили вращать ручку радиоприёмника. Наступила очередь какой-то экскурсии в Суздаль. Мужчина перечислял сильные стороны местного монастыря, как защитного сооружения и монотонно рассказывал, что мне показалось очень странным, как он сам штурмовал этот монастырь, лез по приставной лестнице и такое прочее. Как он получил в лоб от противника. Его рассказ был увлекателен, он умудрялся вставлять что-то про метро, про магнитные бури, и всё это у него так ловко совмещалось с историей Суздаля, что я бы заслушался, но времени не было. На остальных остановках бегунок тоже выдавал речь или сильный шум. Перенастройка, как я догадывался, заключалась в выборе нового места шума для моей головы. Я нашёл своё текущее деление не сразу, но тем не менее, точка отсчёта состоялась. Я отличил его по особому тембру, бархатной подложке звуков. На моём делении радио ловило бормотание утопленного рыбака с озера. Оказывается, рыба ему нужна была чтобы менять её в местном доме-интернате на водку. Дети крали её в столовой, куда ту по ошибке аукциониста госзакупок снарядили вместо пропилового спирта-антисептика для обработки рук.
При уходе со своей частоты я всегда попадал на что-то худшее. Как ни крутил, не мог найти устраивавшей меня покойной тишины. Проваливался всей головой в каловую трясину речи людей. Череп трещал от воплей мертвецов, от страшного грома чего-то неземного или от шума падающей воды, чего я не мог терпеть даже двух секунд. Я стал крутить шершавый выступ настройки предельно медленно чтобы понять не пропустил ли я промежуточные деления, частоты не такие сильные, как это бывает при поиске радиостанции, не пропустил ли я что угодно иное. Нечто между шумом в голове и шумом в голове. Медленное вращение привело к тому, что мне приходилось заново и долго прослушивать всё то отвратительное на линейке авто, то что я уже прослушал. На очередном перекате подземного гула, я впитал крики и чуть не потерял сознание от боли в висках. В глазах поплыли фиолетовые круги. Далее, медленно, далее. Баба с беляшами получила по морде разносом. На её несчастье в самодельном деревянном разносе торчал гвоздь, впился ей в щёку и я, медленно следующий за волной, успел услышать весь её ужасный словесный ответ обидчику, хоть был он в прошлом, ещё во время прибытия девятичасового проходящего. Оказывается, стрелявший в хозяина коровника был братом высокого рыбака, он подумал о нём, когда закапывал могилу, потому что у трупа была похожая по цвету на рубашку брата кофта. Оказывается, огромная куропатка, на самом деле крашенная гуашью курица, разбившая лобовое стекло, была запущена из катапульты в доме интернате, детишками. Они подгадывали залп под проход общественного транспорта. Водитель грузовика же, что сбил мальчика, был сыном раненой гвоздём бабки, о ней он думал в момент столкновения, потому что, она… Телефон завизжал кошмарным предзнаменованием. 11:55. Я завёл будильник на 11:30 и на 11:55 чтобы знать, когда время выйдет. У меня текли слёзы и сопли от всего что мне пришлось поймать в себя за эти минуты без передышки, концентрированно и мощно. К горлу подступала рвота и вспотел лоб. Не так я представлял себе перенастройку. Однако всё оказалось правдой. Голоса вели меня, люди с картин показывали координаты, я обязательно изменю всё. Тонкое вращение ручки и вот, я погрузился в нечто новое. Огромное горячее мощное пульсировало и росло, наливалось изнутри невидимой силой и было готово треснуть, как спелость, как нарыв, как аневризма. Нечто шаровидное и жёлтое. Я впервые так чётко слышал цвет. Это было как одуванчик полный напряжения. Это молчало. Оно только пульсировало и, по-моему, совершало это в так пульсу моих висков. Это было как апельсин. Росло и напряжённо расширяло свою кожуру. Тоненькие трещины наметились на оболочке ЭТОГО. Огромное, гигантское, вошло мне в ум и пульсировало обжигающей пляской. Горячее как огонь. Из-под жёлтой кожи пробиралось наружу синее, или нет, бело-голубое, такое же раскалённое, но синее. Нет. У меня перед глазами висели голубые блики ворующие мою силу, моё время, моё желание перенастроить, мне едва хватило воли повернуть ручку дальше. Шар исчез, остался на другой частоте. Дальше, колёсико, ехало дальше, сдвигало красную полоску по доле миллиметра.
Я смогу. Пот после услышанного и увиденного жёлтого нарыва занавесом покрыл мне лицо и закатился в глаза. Брови не помогали остановить поток воды. Проморгался и слизнул одну каплю себя полную соли. Говорят, кровь солёная такая. Говорят. Как же я не хочу слышать то, что говорят. Вдруг, в ушах затихло. Если не считать звона от усталости и эха телефонного будильника в моей памяти, было тихо. Полминуты. Ещё чуть-чуть. Я поёрзал задом и убедился, что не оглох. Скрип остатков сидения подо мной состоялся. Свободной левой рукой я дал щелбан приборной доске, та крякнула в ответ. Внешние звуки здесь, а вот внутренних нет. Голова гоняет по профилированным поворотам черепной ямки только собственные переживания. Хотя, что-то капнуло, тикало в центре головы, заходило по касательной в висок. Но это совсем мало. Это неплохая перенастройка. Если бы так было всегда, то я бы отдыхал не только не рассвете. Время-то утекает. За минуту до полудня я согласен заменить хор на шепот. Прислушался в последний раз, не променять бы шило на мыло. Следующий миллиметр, как я уже запомнил, мог переключить меня на ледокол. Я бы сошёл с ума. Не шевелиться, слушать. У меня ещё есть несколько секунд. Слушаю. Слышу.
Вылезая из кабины я порвал штанину и кожу на голени. Ноги сковало напряжением. Я сидел внутри в неудобной позе, как мне показалось, полдня. Крови было немного, я поспешил присесть на куда как более удобный пень с подушкой из мха и грибов. Растёр бёдра, затем, колени, голени, стопы. Скинул сапоги и постарался потрогать пальцы на ногах, не дотянулся. Спину тоже свело. Взгляд привыкал к лесу заново. Фиолетовые круги отступили, пот высох. Последними пришли в чувства скрюченные пальцы, большой и указательный на правой кисти, что крутили колёсико перенастройки. Колесо моей жизни. Приятные покалывания через некоторое время известили о полном возвращении в себя. Я ополоснул небольшую рану антисептиком, наклеил пластырь, подвязал рваную штанину. Покидая место кратко осмотрел дом, не забыл ли чего, не выпал ли из меня нож или фонарь. Ничего. Ни на земле, ни в небе, ни в моей голове. Тот на чью волну я отныне настроен после полудня ещё не был слышен. Молчал. Его живая жизнь или его прошлая суета были скрыты от меня. Звук шёл, но был слаб и далёк. За стенами небесных городов, под поверхностью подземных озёр. И я шёл. Назад к улитке, к остановке, к станции мимо немых мёртвых людей. Я перестал слышать мир.
Моя новая частота береглась, не швыряла в мою макушку текстами объявлений или доминошными воплями. Кто-то тихий, далеко-далеко за небом или под пледом, спал. Я слышал редкие звуки скольжения его конечностей по паркету, вдох, чавканье, протяжное милое поскуливание. Кто-то спал и видел сон. Не торопился пересказывать его мне, а всего только вытягивал лапы, тихо шептал суставами и делал глубокий выдох после тоненького недовольного завывания. Кто-то спал много часов к ряду, спал днём. Кто-то гнался во сне за зайцем и иногда подбирал с пола выпавший язык.
