Читать книгу: «Дед»

Я хочу написать простую историю. Такую, чтобы её можно было пересказать и взрослому, и ребёнку. С началом и концом. С лёгкой моралью и запоминающимися названиями мест и предметов. С минимумом персонажей и событий. Простую понятную важную и короткую. Историю, за которую будет не стыдно перед читателем кто бы он ни был. Будь то родители, друг, коллега или незнакомый человек. Чтобы история моя с легкостью была понята на любом языке и в любые времена. Это будет здорово. Это принесёт мне удовольствие, а читателю пользу. Но это будет не сегодня, не в этот раз. Потому что сейчас не время для таких историй. Потому что со мной случилась не простая история. Я не могу рассказать о ней за пивом и дружеским разговором. Она не для этого случая. История моя заковыристая и ухабистая, как сельская дорога. Мне неудобно пересказывать её близким. Она полна событий, над которыми я всё ещё размышляю. Я не знаю хорошие они или плохие и чему меня научила эта история. Поэтому я напишу её сухим текстом, стараясь несмотря на всю необычность, использовать простые понятия и сравнивать незнакомые вещи с привычными, а неясное целое разделять на понятные составляющие. Я не могу назвать всех участников по именам и в то же время не хочу путать сам себя присваивая ненастоящие имена персонажам. Тоже и с местами. Я пока не знаю, как выкручусь из ситуации и не знаю расскажу ли всю правду до самого конца. Потому что я всё ещё часть этого. Начиная настоящий текст, я допускаю, что он никогда не будет завершён. После него начнётся продолжение, второе продолжение, третье. По мере того, как я буду способен пересказать свою память вам. Это может быть новая история, которая будет уже не обо мне, но так же, как меня, поглотит другого человека. И если это может повториться, я хочу предупредить вас.

Я проживал тогда в Винтергарде. Небольшом городе, что вырос на середине пути из Свеев в Эллины в незапамятные времена. Где раньше зимовали норвеги, после волока по рекам и озёрам своих судов с севера, хранили товар, по весне смолили корабли заново и спускали на Днепр. Чтобы двигаться далее без остановки до порогов, до моря, до Полиса. Выросший на могилах пришельцев из Швеции, город всегда был во многом кладбищем. Монголам, мадьярам, полякам, германцам, а более всего русским. Людям от земли, рождавшимся здесь, работавшим на этой земле и в неё, чаще всего преждевременно, сходившим. От рождения до смерти была всего лишь пара десятков лет, а пространства, всего-то двор да проулок. Я проживал именно на такой улице. Улице-кладбище на месте бывших полей с трупами воинов, на месте курганов неизвестных предшественников и братских захоронений последней войны. На крутой, удобной весенним ручьям и ледянкам зимой, улице-убийце, улице, заставлявшей качать икроножные мышцы. Она вставала у острова огромной башни и вела вверх до остатка оборонительной стены. Мостовыми служили разбитые надгробные плиты с латинскими и славянскими буквами. Бордюр был из тёсаных булыжников, что притащил сюда и бросил небрежно норвежский ледник до начала самой первой человеческой войны. Подорожник, росший между всяким камнем, помнил подошвы пришлых племён. Он устал считать гостей и захватчиков. Путал их. Корнями своими пил кровь последней резни, а листьями ловил свет, отражённый от оцинкованного листа на крыше древней церкви. Та сияла этим ложным серебром в середине улицы. Пол храма был проломлен и разверзнут стволом мёртвого дуба. Его змеевидными ветвями были подняты плиты и отодвинуты колонны. Дерево выросло внутри, вероятно, в антирелигиозные годы, когда местный народец вдруг временно сбросил с себя ярмо рабства и иконопоклонничества. Когда на пол попадал дождь и солнечный свет, а ветер приносил семена. С ребятами, мы часто лазали к фундаменту поражаясь как глубок культурный слой города. Даже с самой нижней точки дна, казалось бы, на уровне исходной земли-фундамента, можно было найти щель и посветить фонариком ещё на полтысячи лет глубже. Ниже дуба, ниже холма города, ниже реки-перекрёстка всех культур. Там фонарик выхватывал продолжение дуба во тьме веков. Со средней школы мне казалось, что я живу в самом древнем месте России, где всё началось, вся история и сказка, всё это, а после, из-за множества войн и катастроф сначала притихло, остановилось, а затем плавно переехало в более счастливые города. Те стояли на более широких реках, покрывались более толстыми колосьями и жили в них более прозорливые и удачливые люди. Обманывавшие по совести и прощавшие по нужде. Там всё ещё верили в богов, золотили крыши и ладно плодились. Когда же на те города шла лавина зла, война, то она сначала налетала на Винтергард. Разбивалась о него, часто вместе с городом, с его церквями и стенами, и только опосля, слабая и вялая докатывалась в те жирные стоглавые столицы. Как-то так выходило, что каждая война проходила по моей улице. До меня, конечно, до моего существования, до всех моих родных. Даже до строительства моего дома и школы. Но всегда через нас. Сквозь древние ворота, встречавшие норвегов и греков внизу у воды. Была у Винтергарда такая судьба.

Вылезая из недр съеденной дубом церкви, я смотрел на расширяющийся над моей головой свет. Появлялся он через прорехи стен и купола, сквозь незнающие стёкол верхние окна с подоконниками из птичьих гнёзд. Когда глаза привыкали к проваливающемуся внутрь белому потоку, я различал изнутри между окон и на куполе, лица людей. Исключительно мужчин отчего-то. Длинноволосых и длинноносых, как состарившиеся вегетарианцы. Спокойных и бледных, как пациенты в хосписе. В латах или прочих странных одеяниях, никак не сочетающихся со свитками или моделями соборов у них в руках. Вылезая из ямы, возвращаясь к дворовому футболу и казакам-разбойникам, я тогда думал, что нет на свете большей ерунды, чем полагать, что эти рисунки кому-то могли помочь. Они были только образцом страданий, уговаривали идти этим путём, показывали, что за это, за дорогу из страданий, в самом конце, ты будешь красиво свешиваться разбитой штукатуркой на мальчика в испачканных грязью штанах. Страдай как мы. Страдай вместе с нами. Страдай лучше нас. Дуб имел больше смысла, чем фрески. Дуб когда-то мог давать тень и жёлуди, приютить птиц. Я скорее хотел быть как этот дуб, чем как святой. Я уходил на мостовую, а они оставались, ожидая перестройки, демократии, асимметричного ответа, олигархии, и, наконец, реставрации. Чтобы ни рисовали на стенах Винтегарда мои предки, стены эти, всегда оказывались разрушенными теми, кто может и не рисовал ничего у себя дома.

Не так много занятий на каникулах дарил мне город. Комиксы-фрески, школьная археология и… Отдельным видом медитации и внутреннего туризма была езда на трамваях. Они являлись основным средством транспорта в Винтергарде. Приучали первоклашек к шуму механизмов, вибрации, электрическому току и резким звонкам, чтобы затем быть стрессоустойчивыми рабочими на авиационном заводе. Многое, правда, здесь было мне неясно. Например, почему на авиационном заводе делают не самолёты, а снаряды. Почему в трамваях такие высокие ступеньки, что первоклашки не могут попасть внутрь на большинстве остановок. Почему шумный и медленный транспорт не заменить на троллейбус. Не имея ответов, я катался по кругу и наблюдал за взрослыми не задающими вопросов. Все маршруты были круговыми. Начинаясь в одной точке, проползая весь город, рельсы неизменно возвращали тебя на исходное место. Это занимало час или два. Это было любимым делом романтиков, философов и скучающих натуралистов. Трамвайный тур что-то стоил, но никто не платил. Он что-то объявлял, но все знали остановки наизусть. Так что внимание тратилось лишь на разглядывание новых проплешин штукатурки на «сталинках» и на наблюдения, как смешно падают с высоких ступенек неловкие пенсионеры и школьники. Отчего-то лазающие по ним в одно и то же утреннее время. Однажды мой приезжий двоюродный брат, из парчового ярмарочного города, рассказал странную вещь. Что можно сделать платформу остановок высокой, чтобы заходить в вагон без ступенек, это дешевле, чем покупать новые низкие трамваи. И что можно сделать бесплатным проезд для школьников в ранние школьные часы, а для пенсионеров позже, чтобы разделить потоки пассажиров. Якобы брат видел такое где-то. В журнале или газете. Но его никто не понял. Я представить себе не мог высокие остановки и платный проезд. Это была какая-то извращённая реальность. Может и в подъезд не делать ступени чтобы инвалиды могли легко пользоваться? Может в парк сделать платным вход чтобы хулиганы не собирались? Всё это походило, на что-то, что я не мог назвать. Потому что я знал только те слова, которые были в учебниках и подписных журналах. Потому что для жизни в Винтергарде мне больше ничего не было нужно. Ничего сверх. Потому я продолжал круговое движение по маршрутам, подмечая мёртвых голубей и упавшие тополя, забывая чужие истории. Время здесь жило по кругу. От катастрофы к катастрофе с семнадцатью остановками. Моя жизнь как раз пришлась на долгий период между катастрофами. Я не мог это изменить и родиться иначе.

Город показывался мне одними и теми же боками, в окно, в дверь трамвая, тряс меня и бросался листьями. Бывало, что и внутри происходили интересности. Например, одна одноклассница постоянно напрашивалась на поездку со мной. Я этого не любил, она садилась к окну и терялся весь смысл моей цикличности. Она сидела смирно, с руками на коленках, и словно чего-то ждала, могла внезапно выйти. Но я ей не мешал. Она не понимала, что мы с ней сейчас едем по костям предков. Что я родился не тогда, не для неё, я не должен был быть в одно время с ней. Или был ещё дружок-отличник, что непременно покупал билет у водителя, в отличии от всех. Отличник, одним словом. Когда, по его мнению, билетик оказывался «счастливым», одноклассник съедал его у меня на глазах. Это было отвратительно, смотреть как он жуёт прямоугольный зелёный сухой билет. Тот прилипал к языку и нёбу, и не хотел быть проглоченным. Чтобы увеличить своё «счастье», этот отличник каждый раз по-разному трактовал условия для билета. Шестизначный номер мог быть, по его меняющимся правилам счастливым, если первые три и вторые три цифры после сложения давали равенство. Или если все шесть располагались по возрастанию, или по убывания. Если встречались три одинаковые цифры, если все цифры были больше пятёрки. Если большинство чисел в билете оказывались простыми. Если билет начинался с ноля и так далее… Его покупка счастья была очень эффективной. Одноклассник виртуозно искал своё «счастье» и почти всегда его находил. Съедал билет. Доказав мне этим что-то, он выходил и не завершал полный круг. Выходил в свою незавершённую счастливую жизнь. В пространство между двух катастроф. А я завершал круг всегда. Я часто думал взять с собой термос с чаем, чтобы отличнику помочь. А лучше чтобы здесь подавали чай в гранёных стаканах, как в поезде. Чтобы запить своё «счастье». Был ли у него с годами безоаровый камень от этих билетов? Был ли он счастлив пропорционально съеденному количеству номеров? Мне счастье цифры дать не могли.

Иногда на конечной меня заставляли выйти, тогда я переходил дорогу и снова садился в этот же трамвай, когда он выруливал от кольца. Снова бесплатно и на тоже своё тёплое место у окна. Мы гремели по крутым склонам холмов города, по могилам панов и ханов, цепляясь за ветки древних деревьев под чьими корнями, я был уверен, лежал серебряный клад. Уж как минимум норвейская ладья. Я выходил освобождённый от мыслей на исходной остановке. Попадал под дождь или получал камнем по спине от кого-то, или становился в лужу. Тогда я включался с обычную жизнь, вспоминая трамвай, как буддийскую келью, мимо которой колесом проворачивается жизнь с редкими колокольчиками событий.

Кроме рельсового транспорта, луж и людей, на улицах моего хольмгарда были ещё и названия. Белые таблички с чёрными буквами. Я долго, до старших классов не обращал внимание что они значат. Для меня не было удивительным, что все улицы носят фамилии людей. Некоторых из них мы проходили в школе, другие были писателями. Так было на центральных улицах. Но улицы второго эшелона носили просто какие случайные ничего не значащие для меня имена-фамилии. Будто кто-то перенёс на вывески словарь мужских фамилий. Как-то раз, спрятавшись от ливня в библиотеке, открыв для себя этот чудный мир стен из книг, я посмотрел часть фамилий. Что они означали для мира, кому принадлежали. Это были сплошь фамилии убийц. Цареубийцы, убийцы губернаторов, убийцы врагов, знаменитые охотники, китобои, инквизиторы. Среди них были убийцы по умолчанию, вроде древних воинов, и убийцы недавние, осознанные, боровшиеся с предыдущей властью. Ещё интереснее оказалось то, что практически без исключения убийцы улиц были и сами убиты. Но убийцам убийц улиц не дарили. Выяснилось также, что до поименования улиц в честь убийц, те носили другие названия. Вроде Большая садовая или Благовещенская. Хотя бывали и Резницкая, Скотобойная, Проломная, что, вероятно, отражало тяжёлую историю города. Однако была ясно, что традиция называть стройные ряды дорог и домов имена убийц была устоявшейся. Может быть ровесницей моих дедов, может старше. Библиотека стала мной с тех пор любима за её ненавязчивую мудрость. Она носила имя всего-то убийцы нескольких букв алфавита и располагалась на площади имени убийцы одной реки, которая стала искусственным морем с гидроэлектростанцией. Однозначно, в Винтергарде это было самое мирное место. Книги домой я не брал. Это было бы странно, не место им там. Стал пролистывать регулярно, заходя в библиотеку, останавливаясь на случайных страницах. Засиживаться. Брать сразу три-четыре, потолще. Мне нравилось привлекать внимание полусонных библиотекарш, которые были удивительно красивы, тихи и услужливы. Словно их предупредили, что от того, как этот юноша проведёт здесь время, зависит их зарплата. Ещё книги пахли. Непонятно чем. Но напоминали ветер с хлебокомбината, тёплый и вкусный, желанный… Возможно так пахли те города, куда не добиралась война, зацепившаяся за мою улицу. Но скорее всего тома пахли весенним воздухом, который ворвался нечаянно в долго закрытую палатку путешественника.

Я не мог объяснить, не понимал, зачем действительно возвращаюсь в библиотеку. Ведь у меня были друзья, трамвайные круги, непромокаемые сапоги, яма в земле под церковью и ещё пара лет до окончания детской жизни. Всё что нужно и больше, чем у многих в городе. У меня был даже перочинный нож и коллекция палочек от мороженного с разными выжженными клеймами. Скоро в квартиру проведут телефон и будет просто великолепная жизнь. Под этими древними кронами, крышами, на стертых мостовых. Я полагал, что буду жить вечно. Мимо меня, как мимо Винтергарда, пройдут времена и люди, пролетят ветра и стукнувшись об опору моста проплывёт статуя древнего бога, вырезанная из цельного ствола. Она помашет нарисованным дядькам на стенах церкви палицей, а те в ответ побледнеют и сложат ладони в безропотный молельный домик. А я всё буду жить, смотреть, подниматься по переулкам и всё будет так или иначе, но всё будет хорошо. Память сохранит каждый из прожитых дней как образчик добротной жизни. У меня будет тысяча тысяч дней.

Жизнь в библиотечных книгах была жестокой и однонаправленной. Родился, попал в плен, сбежал, умер на чужбине. Или так: родился, женился, воевал, вырастил детей, был ими убит. Или просто воевал и умер. Или родился и умер. Всё кончалось смертью. Все книги были про смерть, как улицы города про убийц. Как зарубежный канал про природу по пятницам, где львы кого-то постоянно жрали. Ты родился чтобы жрать и как можно дольше избегать тех, кто питается тобой. Можно ли отдавать себя львам по частям чтобы прожить дольше? Мои прогулки через дыру в заборе монастыря или велоспуск по улице Войкова к мемориальному кладбищу не влезали в схему из книг. Такое ощущение, что родился в пустое нетипичное время. Родился в пробел. В пустоте без войн и эпидемий, без нашествия и призыва. Иногда по телевизору в кухне показывали сегодняшний день. С единичными жертвами наводнения в далёкой жаркой стране. Где-то где закончилось место и адское солнце жарило один на всех хлеб. Там яркие флаги и резкие крики напоминали библиотечные истории и случались убийства. Однако незнакомый язык, неизвестная даль, чёрная кожа и зелёные полумесяцы обесценивали это насилие. Мне было не страшно. Мне было всё равно. Я возвращался в библиотеку чтобы рассматривать литографии инквизиции и смотреть на таблицы с бесконечными именами погибших под стенами Винтергарда. У нас-то прошлое побоище было не чета вчерашнему телевизионному. Возвращаясь домой, я мечтал, что наш город снова примет удар нечисти и снова, на этот раз с моей помощью, с честью отстоит Россию. С честью и колоссальными потерями. Я однозначно выживу и буду велик и обаятелен. Или умру, но героем. С такими мыслями однажды я упёрся в закрытую дверь библиотеки. Оказалось, что по понедельникам она не работает. Я повертелся на месте и пошёл к парку, к его озеру, бывшему крепостному рву, к обвалившейся зубчатой стене, воротам, чтобы мысленно их отремонтировать, но улучшить, приделав захаб как на фото в книге про Средневековье.

Слово «парк» не вполне отражало то, где я находился. Это был зажатый между древними рвами, валами и стенами кусок ровного места, поросший деревьями без особенного плана. Люди, срезавшие здесь дорогу между большими улицами, протоптали широкие тропинки. Затем, в последнюю войну, захватчики заасфальтировали участки, где ходили люди. Порядок они любили больше, чем природу и людей. Затем освободители города поставили вдоль этих дорожек скамейки и урны. Деревья тем временем циклопически разрослись подпитанные трупами и накрыли всё это тенью и обиталищем птиц. Так возник парк нашего Винтергарда. Уже при мне в него встроили кафе, памятник космонавтам и ларёк с мороженным. Провели громкоговорители и по праздникам натягивали между стволов одни и те же слова, написанные на широких цветных лентах. Ленты путали и рвались, отчего под разным углом со скамеек можно было читать альтернативный текст: «Да здравствует 50-я годовщина счастливого детства!» или «Вечная память, труд, май!». Скамейки стали главным местом свиданий и оттого таким школьникам как я, практически были недоступны. Заняты и забронированы до ночи. Но в ранний каникулярный понедельник я наслаждался возможностью поёрзать на ребристых лавочках. Когда-нибудь я тоже буду здесь прижиматься к миниюбке и хохотать на весь парк. Может быть это мои последние каникулы с мечтами и библиотекой. Дальше всё будет ого-го!

Однако скука была совершенно знойной. Меня минута за минутой возвращало в фантазии прежних обрывочных мыслей о городе. Кривые камни дорожек, мне казались, кирпичами крепостной стены. Основание клумбы однозначно было могильной плитой с рунической надписью. Выступающий несимметричный дом напротив парка являлся для меня перестроенной башней. И, конечно же, из каждой лужи я ждал приближения ладьи или драккара. Может быть я родился не в то время? Не в том теле? Может быть это не лень учиться и не усталость дружить с ограниченными ребятами со двора. Это всё другое призвание? Как бы хотелось, чтобы всё это стало так. Но так не бывает. Я просто не нашёл дела по душе, забот и тревог. Я ещё школьник, неготовый променять книжные рассказы на реальность. Школьник в забытом городе. Пусть я родился не в своё время, зато однозначно в нужном месте. На этом, я решительно ушёл из культуры и отдыха на проулок пыли истории, спустился к разрушенной церкви, намереваясь там поковырять штукатурку с плоскими лицами или найти старинную монету. Она бы меня утешила, заменила бы мне и закрытую библиотеку, и друзей, отбывающих повинность на дачах с огурцами. Я почти бегом заскочил под свод храма и тут же остановился.

Внутри были люди, четверо мужчин в неопределённой униформе. Взрослых здесь я ещё не встречал. Похожие на дембелей. Достаточно молодые. В чём-то хаки-зелёном и песочном, сидели полукругом возле костра. Огонь был совсем небольшой, однако искры его высоко поднимались и таяли о лбы святых. Мужики сидели не в центре, у трупа дуба, а дальше, в глубине, где, наверное, был алтарь. Более того, они набросали земли и песка, полоской, между костром и разломанным дубом, чтобы тот не загорелся. Жгли они также не куски коры, как иногда делали мы с ребятами, а какие-то дощечки. Там и тут внутрь падал свет и перемешивался с дымком, дыханием людей, летящей мимо пылью и семенами-носиками. Сидящие сразу меня заметили, но виду не подали. Продолжали свой разговор. Мне было неприятно, что кто-то сидел в «моём» месте, но сделать я ничего не мог и теперь думал, как мне уйти, чтобы это не выглядело неловко или испуганно. Поэтому я вошёл внутрь, сделал десяток шагов вдоль стены к следующему разлому-двери в стене и собирался через неё неспешно выйти. Вроде как, я так и планировал, просто гуляю. Когда я уже повернулся спиной к нутру церкви и хотел выйти, меня окликнули. Всё-таки храм был старинным, небольшим, я оказался слишком близко к компании.

– Парень, эй! – сказал кто-то из незнакомцев и мне стало приятно, что я не «мальчик» и не «эй, ты», парнем меня отчего-то называли редко.

– Парень, можно попросить принести каких-нибудь досок ещё. Нам для огня, посидим немного здесь.

Не дождавшись моего быстрого ответа, тот же голос сказал:

– Мы тебе пива нальём.

– Отломайте от дуба кусок, вон там, где расколото, торчит из подвала, – я неточно показал рукой куда-то, – все так делают.

– Все так делают, а мы не будем, – вступил в разговор второй голос, – принеси, пожалуйста, только не пластик, не газеты, деревяшек сухих.

Я вышел в проём, как и планировал и зашагал от здания. С чего это я буду им палки приносить? Но я представил какая тоска сейчас дома, с родителями и новостями по выпуклому телевизору. Не дай бог, ещё соседка зайдёт трепаться на кухне. Мне и угла нет посидеть спокойно. Жарко ещё дома, не то что здесь под куполом. Такая прохлада, что огонёк кстати. Особенно если до вечера сидеть. Я направлялся будто домой, но руки мои сами подбирали что-то с земли. Когда мне было уже тяжело нести, я остановился с полной охапкой прутьев и коротких досок от ящиков. Развернулся и пошёл к мужикам. Они встретили меня подбадривая. Ясное дело, что они могли сами принести в сто раз больше, отчего-то им хотелось, чтобы нашёлся младший. Кажется, это называется дедовщиной. Мои дрова сразу пошли в дело. Огонь ожил и заговорил, зашипел. Далее стали происходить непривычные для меня вещи. Вместо того чтобы забыть о моём существовании, как сделал бы любой нормальный взрослый после выполнения его просьбы, мужчины расселились шире и пригласили меня в круг. Предлагали пиво, я отказался, похвалили и молчали, ожидая от меня что-то. Я на автомате потянулся к большому куску коры, висящему на мёртвом остатке дуба, потянул его с треском и хотел добавить к трофеям-палкам.

– А-ну, не тронь его, – жёстко, но без злобы сказал усатый дядька, старше других на вид.

– Это дерево никогда не трогай, а ещё лучше, следи чтобы и другие не трогали. Сможешь? Можно тебе такое поручить?

– Не грузи, парня, отстань, – вставил тот, кто попросил принести дрова. Сноп иск от новых деревяшек полетел вслед за треском под потолок.

– Оставь дуб, серьёзно.

– Да я просто… Ладно, – я скрестил руки на груди и смотрел как они передают бутылку пива.

– Ты же местный, паренёк? – усатый смотрел прямо мне в глаза, необычно и неприятно.

– Местный. Родился здесь. Живу.

Я вдруг увидел у одного из дембелей косу. Реально толстую косу волос, спускающуюся с затылка на спину, наверное, до лопаток. Я аж рот раскрыл. В тот же миг у четвёртого сидящего, поймала солнечный зайчик серьга в ухе. Такого я никогда раньше не видел.

– Знаешь, местный, отчего дуб трогать здесь нельзя? – спрашивал, как раз тот с серьгой. Он был лысый и то ли татуировка, то ли родимое пятно было на его лице.

Я осмелел и стал рассматривать мужиков, находя всё больше необычного. Почти у всех из-под ворота или длинного рукава на коже выступали рисунки-татуировки. Не тюремные, не надписи, а-ля смерть легавым от ножа, а какие-то сказочные части растений и животных, волны, лапы. Усатый имел тату на одной стороне шеи, неопределённый узор, обезображенный звёздчатым белым рубцом. Я видел такой у дядьки после ожога пламенем.

– Слышишь меня, парень, как зовут-то?

– Он тобой очаровался, татуировки рассматривает, – говорил мужик-коса.

– Дуб мёртвый, что его жалеть. А костёр лучше не палить, пепел и жар разрушит фрески, – я не сказал своё имя почему-то и посмотрел наверх, показывая подбородком на особенно тощего монаха в капюшоне с крестом.

Мужики разом засмеялись.

– Эти-то? Святые? Им дела до тебя нет, парень.

– Они же только на-ри-со-ван-ны-е, – сказал ближний мужик, самый мощный, с огромными бицепсами под рубашкой, он говорил с такой интонацией, словно я ребёнок-даун и мне захотелось уйти. Ни о чём кроме меня и дуба, гости разговаривать не собирались. Мне было не по себе. Бутылка путешествовала по кругу обходя меня. Опустев она не была разбита о стену, а аккуратно сложена в рюкзак мужика с серьгой.

– Они просто выдуманные, – глядя наверх произнёс он, достал новую бутылку.

Я встал, сделал пару шагов назад, что-то сказал вроде «мне пора», повернулся, шагнул к ближайшей дыре в стене. «Сами-то, кто такие», – подумал я уже у самого выхода, – «солдаты в самоволке».

– Солдаты мы, знаешь, сами себе на уме, приходи ещё посидеть, не обидим, – мне в спину громко сказал, по-моему, усатый. И это было очень странно. Я повернулся и злобно посмотрел на всех них. Но дым потянуло в мою сторону в эту самую секунду, он густо бросил в лицо сгоревшие ящики от овощей. Дым попал в глаза. Я не различил четыре фигуры, а вместо того, увидел, как луч солнца упал и подсветил на скрюченном стволе, когда-то росшего дуба, молодой побег. Прямой, с локоть высотой, он торчал прямо там, где я только что сидел. Несколько его листочков светились под лучом, проходившим через чью-то большую голову, нарисованную по центру единственного купола.

Утром следующего пустого дня я не пошёл проведать дуб, а продолжая анализировать свои мысли, поехал на трамвае в библиотеку. Там попросил скучающих и добрых тётенек-библиотекаш дать мне материал по истории города, про старые церкви. Я желал отыскать, что за храм является развалиной на нашей древней улице. Очень помогали гравюры. Довольно быстро я нашёл и ту церковь, и её историю. Переходя от книги к книге, как по цепочке, я выписывал основные моменты чтобы не потерять след. Сама церковь носила имя Спиридона, какого именно Спиридона я не понял, их жило немало, оказалась невероятно старой. Построенной на месте прежней деревянной и всегда бывшей внутри огороженного участка Винтергарда. Самая маленькая из самых старых каменных построек города, она была радикально перестроена и заново покрыта фресками в семнадцатом веке. Так что, можно сказать, что от той исходной старины мы имели сейчас только её место и размер. Спиридон, вероятно, утратил свою популярность, потому что церковь к двадцатому веку пришла в запустение сама собой. Её даже не пришлось взрывать при новой власти. Я вычислил примерно, что дуб мог начать расти в ней в двадцатых годах и перешёл после этого к книгам про деревья. Здесь меня ждали некоторые трудности поскольку конкретно про дубы книг не оказалось. Тёти искренне ходили в глубину зала, двигали там тяжёлые дверцы шкафов, но передо мной появлялись лишь энциклопедии и учебники с краткими описаниями, ненужной латынью или чёрно-белыми картинками дуба. Некрасивыми и неинформативными. Как быстро растёт дуб? Может ли он вырасти внутри дома? Отчего гибнет? Как определить возраст мёртвого дерева? Ничего из этого мне не удалось понять. А когда я наткнулся в журнале «Наука и жизнь» на описание дубов английского Ноттингема, запутался полностью. Если верить статье, мой церковный дуб, должен был быть значительно старше, чем 1920-е, так как его ствол превосходил почти все фотографии дубов, где якобы прятался Робин Гуд. Те дубы имели точную датировку, а британским учёным я отчаянно доверял.

Будучи единственным посетителем читального зала во вторник летних каникул, я собрал на себя заботу всех женщин этажа. К часу дня у меня стоял чай с печеньем, а книги не нужно было приносить и уносить. Всё делали проходящие мимо библиотекарши. Фыркнувшую на меня уборщицу осадили и выпроводили «чтобы мальчик не отвлекался». Я уже жалел, что не продолжал читать про убийц или нашествия врагов на город. Тема дуба в церкви не раскрывалась. В предыдущие мои походы, я так не уставал и уходил подпрыгивая, от того, что узнал очередную жёсткую правду о людях и нашем городе. А здесь… Спиридон… Старый дуб… С собой по билету я впервые взял книгу о знаменитых деревьях мира и пошёл домой через круг по трамвайному маршруту номер четыре. Спускаясь по лестнице всё-таки подпрыгнул разок. Доволен я был не своим поиском, а тем, что несколько женщин в библиотеке видели во мне что-то нужное и важное, были готовы помогать и делиться добротой. За таких и шли в битву мои предки.

Уже в вагоне, громыхая вниз по Борцам за революцию, собственно тем же убийцам, как на других улицах, я открыл книгу. Кстати. Всегда меня трогал такой вопрос. Отчего все эти борцы и партизаны, террористы и палачи выглядят на фото довольно солидными людьми. Я имею ввиду солидного возраста. В то время как табличка под их ФИО сообщает, что умерли они молодыми, многие чуть старше меня. Почему так? У них украли эту молодость, этот моложавый вид лица? Они променяли его на войну, на свой статус героя? Убийцы улиц были молоды только датами, но не имели этой середины жизни между геройской юностью и увесистым профилем на картине. Вряд есть определённый приказ старить изображения героев на портретах. Эта середина жизни сгорела в их делах… К книге, к чему-то по-настоящему новому, я обратился, как только закрылась дверь транспорта. По мнению автора, самыми знаменитыми деревьями на планете были гигантские кактусы в Мексике, баобабы Мадагаскара и секвойи Калифорнии. Только эти главы были написаны с чувством, богато иллюстрированы и снабжены ссылками. Остальные, десятки разделов, были краткими, как школьная энциклопедия. Они даже располагались в отталкивающем официозом алфавитном порядке. Я посмотрел буквы Р, Б, Ц, Х, в надежде найти что-либо про связь деревьев и «религии», «бога», «церкви», «храма». Пару раз открыл толстую книгу наугад и удивлялся тропическим растениям, пару раз с грохотом закрывал том, получая от этого удовольствия. Затем я вовсе утомился и стал ставить книгу на коленях вертикально, на её широкий корешок и ждать пока от прыжка трамвая она сама не раскроется в случайном месте. Я прочитывал, а иногда и нет, статью, что выходила после этого. Место про вяз из которого строят мосты потому что он не гниёт открылось три раза… На Героях панфиловцах в вагон зашёл наш завуч и я, не желая пересечься с ним взглядом, тут же наклонился и уставился в книгу, в случайном месте. Одновременно пытаясь боковым зрением увидеть где тот сел или встал. Эта зараза, прошёл по салону и похоже встал за моей спиной. Наверняка специально чтобы посмотреть, чем я занимаюсь или где выйду. В этот момент я был очень далеко от нашего района. Мне пришлось перевернуть страницу и начать читать, дожидаться своей остановки. Просто так смотреть в книгу не получалось. Только чтение помогло убить время.

«Мамврийский дуб. Дерево является последним из исчезнувшей дубравы Мамре и древнейшим свидетелем богоявления Аврааму на библейской земле. Дуб этот воспет в священных церковных канонах, в стихах и прозе, запечатленный на тысячах древних икон, гравюр и рисунков. Его засохшие ветви использовались для написания икон Святой Троицы и рассылались по всем уголкам царской России. Посещавшие дуб богомольцы собирали желуди и кусочки коры, срезали на память веточки, вырезали палки для посохов, а частички древесины хранились как священные реликвии. Из чернильных орешков (галлов) Мамврийского Дуба изготовляли черную краску, которую использовали исключительно для написания имен бога и священных текстов…».

– Внеклассное чтение? – за моей спиной поинтересовался мужчина. Конечно же то был завуч, – дома соседи мешают читать?

– Здравствуйте, Анатолий Степанович, хотите сесть?

– Нет, сиди, такая толстая книга у тебя, «Война и мир»? – он был в том же синем пиджаке, в каком ходил в школу.

– Это по биологии, про роль деревьев в истории.

– Нина Ивановна такое задаёт?

– Нет, на практике была студентка, Олеся Сергеевна, но Нина Ивановна тоже.

Завуч посмотрел на часы и в окно. Похоже, что ему скоро выходить.

– Вы знаете церковь на спуске? – отчего-то я спросил завуча, – там внутри вырос огромный дуб. Я пытался найти в библиотеке примерно, когда церковь забросили чтобы понять сколько дубу лет.

Завуч действительно двинулся к выходу ещё раз посмотрев в окно. Он всё-таки был очень ограниченным человеком и преподавал математику.

– Читай-читай, это облагораживает. Там же кольца должны быть, годовые, посчитай. Может сдаться, что церковь построили вокруг дуба, а не дуб пророс внутри, хе-хе.

Он взялся за поручень у выхода. Да, такие толстые и придирчивые не защищали наш город. Этот завуч только если предателем мог быть в истории.

– Считай кольца! До свидания! Не забудь первого сентября прийти.

Трамвай тряхануло перед торможением так, что старичок на первом сидении подпрыгнул и зашёлся кашлем. Завуч вышел на остановке и не посмотрел ни на меня, ни на транспорт, скоро зашагал по Ворошилова. Можно подумать я без него не знал про кольца. Там так сильно разломан ствол, и такой грязный от земли и пыли, что колец не видно. Максимум можно у ветки посчитать, есть там одна большая отпиленная. Возраст здания мне был теперь примерно известен, спасибо библиотекаршам, 1100 год, плюс минус. Домонгольская церковь перестраивалась много раз, возможно в ней не осталось ни одного кирпича той поры. Только если в фундаменте… Фундаменты вроде у них были из вертикальных сосновых столбов… Вдруг дубовых? Пророс один? Тогда и дуб может быть старше церкви. Удивительная идея завуча обрела смысл. Дуб Мамврийский, религиозная вещь, может его из жёлудя прорастили после паломничества в Палестину? Говорят, где-то в Подмосковье есть храм – полная копия храма из Святой земли. Почему бы людям в то время не привезти кроме мощей и частиц креста, жёлуди, к примеру. Для них это было важно. Я закрыл книгу и захотел есть. Сидел и мечтал об «Останкинских» пельменях. Мимо нас с вагоном проносились тысячелетние места Винтергарда. С их загадками и костями во много рядов под мостовой. С семенами из Израиля, стрелами печенегов, мечами тевтонцев. Такая богатая историей земля. Поем пельменей и пойду рассматривать подвал, где видно основание дуба.

Вооружённый фонариком и информацией, полученной от всезнающего дяди Коли, я спускался по мостовой переулка к разрушенной церкви. То, что она не сползла ниже, к обрыву, к набережной, было особенно странно при взгляде от крутой дороги. Здание держалось очевидно на мощном глубоком фундаменте. Древние строители, а ведь действительно очень древние, знали соответствующие секреты. Не торопясь возводили на тысячелетие. Ради модной маковки с комиксами на голубых стенах они вбили в край холма сотни свай-стволов, может тысячи. Возможно прикрепили всё это снизу к какому-то скальному основанию. Храм-гвоздь держал от оползня и всю нашу улицу.

Батареек могло хватить всего на полчаса, замены не было, так что я торопился спуститься до сумерек, чтобы дневной свет помогал мне на нижнем уровне. Пельменей во мне было предостаточно для долгой и физически отягощённой работы. Коля, который в среде моих родственников назывался «дядей», хотя вероятно им не был, рассказал мне о разных способах определения возраста деревьев. Один из них, показался мне особенно подходящим к ситуации. Нужно измерить диаметр ствола ближе к уровню земли, но не у самых корней и затем разделить на 1, 2 или 2,5 в зависимости от условий роста дерева. Дуб, как и другое крупное дерево, набирает до 2,5 сантиметров в ширину за год. При скромном освещении, питании, меньше, по 1 сантиметру, полтора или два. Зная ширину основания и примерный коэффициент роста можно умножив их получить возраст дерева. Верёвка, бывшая у меня также с собой, могла помочь при спуске, а могла и помочь измерить окружность ствола в подвале, у самых корней. Спасибо математике завуча, я мог вычислить диаметр зная окружность. Пи, квадрат, вот это всё. Поскольку выдвигающегося сантиметра-рулетки у нас дома не было, я заранее отметил на верёвке фломастером метры. На втором метре – две полоски, на третьем – три и так далее. Чувствуя себя искателем клада или Индианой Джонсом из фильма в видеосалоне, я легко дошёл до церкви и втиснулся через её низкое разрушенное окошко.

Сегодня свет падал из щелей стен и потолка под разными углами, в том числе, на искорёженное дерево почти в центре пола. Его серое и безжизненное тело как застывший динозавр выбиралось из недр земли и опершись на каменные плиты церкви, сдохло в незапамятные времена. Могучий верх, крона, отсутствовали и я мог только фантазировать о прошлой высоте дуба. Всё же срезали этот верх не так давно. Сухие сморщенные дубовые листочки покрывали по щиколотку половину храма. Они не успели сгнить или унестись с ветром. Сколько могли лежать листья в сухом скрытом от всего месте? Несколько лет? Дуб распили на дрова? Следов огня, кроме редких маленьких кострищ, на полу не было. Одна из ветвей, не самая крупная, была отпилена аккуратно. Остальные отломаны то ли под собственным весом, то ли внешним насилием. Морщины глубоких складок покрывали всю площадь коры. Местами она вздыбилась и треснула, показывая свои огромные раны. В каждую можно было просунуть ногу. Я посчитал годовые кольца единственного опила. Это оказалось непросто. Расстояния между полосками были маленькими и ближе к коре вовсе становились неразличимы. Попробовав несколько раз я был уверен, что колец по меньшей мере сто. Это не дало мне особенно ценной информации, любой, кто посмотрел бы на изогнутый волной, гигантский остов дуба, ответил бы, что ему двести, триста, пятьсот лет. Мысль о ста годах не могла возникнуть при взгляде на остаток исполинского основания. Книга про мамврийский дуб и идея, что церковь построена ради этого дерева или дуб удачно интегрирован в храм теперь крепла. Во всей этой истории несуразным гвоздём торчал один факт. На изгибе дерева зеленел росток и кажется он подрос с прошлого моего посещения. Это было более странно, чем увидеть одуванчик, проросший сквозь бетон. Настолько велика была разница между каменистостью мертвого ствола и юной зеленью побега. Сейчас мне некогда было рассматривать ожившее живое. Не терпелось включить фонарик и измерить дуб внизу. Я был уверен, что узнал что-то чего не знает ни один краевед и учитель истории Винтергарда. Что ж, оставалось только узнать ещё больше, и я полез в дыру. У кого-то в школе будет самый крутой рассказ, как он провёл это лето.

Там, где квадратные каменные плиты церковного пола были разрушены, имелось довольно большое многоугольное отверстие. Образовалось оно скорее всего по совокупности причин. Растущее дерево могло поднять часть камней, дождевая вода сквозь лишённые стекол окна размыть, вандалы и искатели сокровищ могли поднять часть пола. Так или иначе, держась за кору и ветки, мы с одноклассниками не раз спускались на пару метров вниз, где начиналась темнота, сырая земля и камни. Здесь можно было спрятаться или спрятать свой секрет. Мы мечтали найти здесь клад, хотя бы дупло в стволе ниже уровня пола, но ничего этого не было. Ствол выпрямлялся и уходил в темноту, в дно холма. Ноги дальше не лезли и упирались в каменную крошку и многолетний слой мусора. Теперь же, с фонарём и своей решимостью, я выбрасывал наверх часть мусора, а другую утаптывал в стены дыры. Я видел возможность спуститься ниже. Значительный проход был скрыт просто старыми ветками и несколькими автомобильными покрышками. С последними пришлось повозиться, они сужали путь, мне приходилось вытаскивать их по одной в церковь. И вот, спустя, шесть-семь ходок, я смог сползти на корточках ещё на один свой рост ниже, вдоль ствола. Полость в земле вокруг дуба немного расширилась и его можно было обойти кругом по новому нижнему ярусу. Однако оказалось, что ни фундамента из сосен, ни корней дерева я не нахожу. За стволом, ширина которого была здесь не менее четырёх метров, напротив того лаза, которым я спускался, был новый горизонтальный проход. В нём также был мусор. Фонарик выхватывал за горой скатившихся сюда бутылок и банок лаз ниже. Мне было неприятно, что теперь я не вижу свет от входа через пол над собой. Кроме того, было одно узкое место, в котором я пачкался о земляную стенку, цеплялся верёвкой. Выносить мусор было неудобно, приходилось прижиматься к коре, и я был весь в мелких царапинах. После второго рейса наверх, я уже не так охотно спустился в дальнюю точку, поскольку увидел, как осыпается вслед за мной моя дорожка по земляной стенке. Надёжнее всё-таки упираться спиной в дуб и подниматься отталкиваясь от стены лаза обувью. Не привязать ли мне наверху верёвку чтобы помогать себе подниматься, держась за неё? Я откинул несколько бутылок и стал тащить большую ветку, которая зигзагом застряла в новом проходе и её было ни перешагнуть, ни подлезть под ней. Когда я особенно сильно взялся за неё у меня выпал из-под подмышки фонарик и счастливо для меня упал к ногам, ровно лёг на «пол» прохода и осветил, не разбившись, ту глубокую часть, из которой я тянул ветку.

Точно в свете луча, передо мной стояла белка. Я никогда не видел белок так близко. Она была красивой и крупной, с рыжим телом и тёмно-рыжим, почти коричневым хвостом, и, она именно стояла. На задних лапках, подобрав передние к светлому животу, пялилась на меня чёрными глазами-бусинами, принюхивалась. Я замер и смотрел на зверька сверху вниз, мог дотянуться до него ботинком. В свете фонаря белка казалась размером с кошку и отбрасывала тень в проход. Нет, она определённо была больше белок в зоопарке, это была крыса? Енот? Нет же, белка. Уши с кисточками, конечно, белка. Хвост её дёрнулся, дёрнулась и мордочка и она прыгнула прямо на меня. От неожиданности я отпустил ветку, вскрикнул, закрыл ладонями лицо, защищая себя и втянул голову в плечи. Белка, ощутимо тяжёлая, с острыми когтями, пробежала по мне отталкиваясь от колена, плеча и моей головы и через секунду исчезла где-то вверху. Оттуда, где ствол выходил наружу, струйка земли или песка скатилась мне за шиворот. Я стал вылезать, чуть не забыв фонарь, который погас, как только я взял его в руку. Ускоряясь от страха, желая осмотреть себя, нет ли на мне крови, белки или ещё чего я проворно поднимался. Только на секунду перед самым светом я остановился, поскольку стирал что-то с лица. Эта была капля крови. От ранки, оставленной взбежавшей по мне белкой или я оцарапался при подъёме. Свет попал мне в глаза, и я увидел… Сначала огромное грустное лицо под куполом, а затем протянутую мне руку. Я взялся за мощную ладонь, которая помогла мне вылезти.

Я машинально отряхивал свою одежду и немного повертел головой вокруг. Около меня стояли вчерашние мужики.

– Вы не видели большую белку? Она должна была пробежать мимо вас.

– Белку? – высокий усатый дядька в выцветшей солдатской форме ухмыльнулся, – народ, вы белок здесь не встречали? – он обернулся к трём товарищам, всё тем же странным полудембелям, которых я встретил накануне. Те, каждый по-своему, весело отреагировали. Мужчина с косой так просто откровенно заржал.

Бицепс, Усатый, Коса и Лысый, так про себя я назвал четвёрку, снова усаживались у стены и начинали разводить огонь. На этот раз вместо пива в руках были котелок и какие-то упаковки из магазина. Было похоже, что они собираются варить суп, а может даже и пельмени. Они чувствовали себя как дома, нисколько не удивляясь ни худым святым вверху, ни мне, вылезшему из ямы. Не обращали внимания на зелёный росток, что, клянусь, вырос ещё немного с момента моего погружения под пол. Дрова они принесли сами и расселись полукругом, обращенным к дубу и ко мне. Пока я очищал одежду, а они что-то шаманили с огнём и котелком. В церковь пару раз заглянули случайные мальчишки. Однако дембеля грубо окрикнули их и даже послали матюгами так жёстко, что гости скрылись за стеной. Меня же не гнали, отпустили только пару шуток, что моя белка приходила после того как я понюхал пива. А если б выпил с ними, то белка привела бы ещё с собой других лесных зверей.

– Вы каждый день сюда приходите? – я осмелел и расхаживал от дуба до разгорающегося костра, попутно убедившись, что батарейки в фонарике сели.

– А, что тебе, парень? Может и ходим. Может не ходили, а теперь начнём, – Лысый отвечал и ломал принесённые сухие ветки.

– У тебя соли нет? – вдруг спросил у меня Усатый.

– Нет, но могу домой сгонять, принести.

– Принеси, будь другом, если недолго, – татуировка с драконом на руке Лысого привлекла моё внимание.

Усатый выглядел старше всех, но был также могуч, как остальные. Сегодня отчётливо было видно, что бицепсы и прочие мышцы перекатывались под рубашкой не только у Бицепса, но и у других пришедших в храм чрезмерно. Они были широки в плечах, без отвисших животов и оттого казалось, что их тела от молодых перекачанных спортсменов, а головы от более взрослых харизматичных мужиков. Актёров или моделей, если мужчины вообще бывают моделями. Более всего, они походили на исторических реконструкторов. Бородки, коса, усы, словно специально отращённые к историческому фестивалю. Подобный проходил у нас на реке, со сплавом ладьи, и, кстати, должен быть снова в конце августа, в последние дни моих каникул. Мне не нравилось, что фестиваль сводился с ярмарке-продаже свистулек и нескольким соревнованиям, на подобие перетягивания каната и метания топора, но за неимением лучшего, я посещал его каждый год. Мне хотелось хотя бы там почувствовать атмосферу старины, в которой наш город был важен и уважаем. Как и воины его населявшие.

Дома, стараясь не вызывать вопросов, я отсыпал в спичечный коробок соли, в другой перца, взял несколько картофелин, морковку и попавшийся под руку бумажный свёрток с сыром. Я должен был его съесть на обед, но сыр никогда не любил. Теперь же эта обязанность мне пригодится. Был сыр и нет его. На выходе во двор я встретил всезнающего дядю Колю. Он неожиданно проявил ко мне интерес и вспомнил про измерение дуба. Спросил, получилось ли у меня. Я ответил, что всё хорошо. После этой встречи, я вернулся в квартиру и захватил книгу с главой про мамврийский дуб и с историями о прочих знаменитых деревьях чтобы показать дембелям. Они нарочито игнорировали присутствие огромного разломанного ствола рядом с ними, при том, что не разрешили мне отломать и спалить его часть. Они могли быть такими же школьниками из этих мест в прошлом и что-то знать про церковь, дерево, а может и про всё на свете. Обойдя двором школьных ребят, я спускался к переулку с храмом. Навстречу, как назло, попадалось масса знакомого люда. Не желая останавливаться, я боком, а где и спиной поворачивался к ним, делая вид, что не замечаю, терял время на этом, завязывал шнурки, прятался, пока не столкнулся с прохожим. Это вышло ужасно неловко. Я ударил его плечом, и он в ответ также оттолкнул меня и что-то грубое сорвалось с его языка. Передо мной стоял пьяный дембель. Настоящий. Худой и лысый, в берете державшимся неизвестно как на самом затылке, весь в значках и белых аксельбантах, в расстёгнутой гимнастёрке и тельняшке в красную полоску. От него несло резким спиртным, он шатался, позвякивая бутафорскими медалями, значками и булавками. Я обошёл его, извинился, посмотрел сзади, как на его спине нашита масса непонятных эмблем и ремень весь увешан кортиками, патронниками и фляжками. Да, это был настоящий дембель. Клоун, отмечающий свой приезд, новогодняя ёлка, что завтра проспится, снимет с себя украшения и пойдёт устраиваться на авиационный завод. Вот это дембель. А те, кто сидят у костра в церкви, это совсем другие люди. Они скорее полковники из спортивного полка, чем вот это. Подтверждая мои сомнения, увешанный сувенирами солдат, что-то бурча под нос отошёл к дому и начал мочиться прямо под чьи-то окна. Я почти бегом прибыл под синий свод. Внутри уже никого не было. Погасший костёрок пускал последний дым в лоб склонившемуся над книгой старцу на синей стене. Мужиков след простыл. Солнце садилось. Возможно, я слишком долго ходил за солью. Без батареек опять лезть под плиты я не мог. Пошатался немного вдоль стен церкви, отметив, что нигде нет рисунка дерева, если не считать какой-то куст с яблоками, наполовину закрашенный эмблемой «Спартака».

Четыре метра. Примерно. Делить на два с половиной, как считает дядя Коля. Ну, примерно, скажем, на два. Дубу две тысячи лет? Вот он рос под крышей церкви, мог не получать достаточно света или воды от дождя, тогда его скорость роста снижалась. Делить на полтора, на один? Дубу что ли четыре тысячи лет? Четыре метра, возможно, это я от страха и волнения намерял. Пусть три. Пусть два с половиной. Всё равно складывалась нереальная картина. Не добравшись до корней, до начала дерева, так сказать, ни о чём уверенно нельзя судить. Я спрятал принесённые продукты и книгу под фрагмент упавшей колонны и пошёл домой. Мне чудилось, что все нарисованные святые рады, что я, как и четверо до меня, оставили их в покое.

Три следующих дня, как я не упрашивал родителей, оказались потеряны в гостях у дальних родственников. Они жили на конечной остановке трёхзначного автобуса и весьма под вопросом могли считаться городскими. Рядом с ними стоял колхоз им. Куйбышева. Я не был уверен убийца ли он, так что возможно, это было первое место в округе названное в честь какого-то полезного и неопасного члена общества. Вокруг колхоза я и бродил эти дни, скучая по приключению с церковью Спиридона Какого-то. Родные выпивали, ходили в магазин и выпивали снова. Тихо, но продолжительно. Детей в той семье не было, вернее они уехали учиться в другой город, я был предоставлен сам себе. Уехать в квартиру мне не разрешили. Каникулы кончаются, а мы вот не были ещё у Петрачковых. Что ж. Вы не были, так езжайте, я здесь при чём? Петрачковы, особенно необъятная их женщина, пытали меня вопросами, кем я решил стать. Ответы типа историком, архитектором, строителем её не устраивали. Она всё напирала на то, что военные, это есть соль земли, только ради них женщины выходят на улицу показать себя. Не было бы военных, лежали бы под простынями до вечера. Муж её, хромой и беззубый, когда-то служил, но даже и сам не вспоминал об этом. Ибо служба охранником склада ГСМ, вероятно, не совсем то, что следовало рассказывать. Он имел всё же три медали: «За 10 лет безупречной службы», «70 лет Вооружённых сил» и ещё какую-то тоже красно-оранжевую. Всезнающий дядя Коля, что кстати тоже заехал выпить на халяву, научил меня различать ценные или боевые и всякие неценные юбилейные медали у военных. Главной приметой был цвет ткани. Коля говорил, что если медаль оранжевая, то это ведомственная пустышка. Серьёзные медали серые или иного окраса, с красными полосками. Таких у нашего хозяина не было.

Так разница между просто служивым и героем состоит в цвете маленького пятиугольника на котором болтается монета-медаль. Серебристый – герой, охряный – просто чтобы не было обидно за потерянные годы. Может кресты и нимбы у святых в разрушенной церкви – это тоже своего рода медали? У кого-то боевые с золотом, у кого-то хозяйственные, серебристые. С крестом, текстом, у всех свой ранжир. Вот у норвеев были татуировки и шрамирование, это будет посерьёзнее. Не кресты с медалями. Я бы так хотел иметь что-то настоящее, доказательство своих подвигов. Руку-крюк? Нет, это неудобно. Можно и без этого обойтись. Шрам, тату?

Я уходил от вопросов о моём будущем предназначении за дом, в поле, бродил у поломанных ворот колхоза, обходя подозревающих во мне врага баранов и коз. Шерсть животных была увенчала цветным репеем, медалями своего рода, но это ничего для них не означало. Бараны за медали не геройствуют, только люди. За этих несколько прогулок в голове оформились все мысли относительно четырёх недембелей и дуба. Я вспомнил все детали разговора, их татуировки, покрой солдатской формы, зарубки на стволе, рыжую белку и сутулых святых. Припомнил и тексты библиотечных книг. Мне отчаянно захотелось вернуться к незнакомым мощным дядькам, к которым я не испытывал никакого страха в отличие от любого первого встреченного мной на улице мужика. От Усатого исходила уверенность и сила. Он, мне верилось, не из тех, кто обижает детей. И все они, вчетвером, явно что-то задумали и неслучайно проводили время в заброшенном здании. В своих фэнтезийных иллюзиях я уже дошёл до того, что решил, что они монахи тайного ордена и приехали выкрасть мамврийский дуб. Здесь, в Винтергарде, он был посажен паломником тысячу лет назад и вокруг него воздвигли неприметный храм. Для отвода глаз. Необходимо вернуть дерево на Святую землю, поскольку оригинал засох. Монахи охраняют дуб, растят молодой побег, удобряют золой своего костра и пивом, и позже скроются, как их не бывало. Где-то на этом месте, когда я ещё не перешёл к мечтам уехать вместе с ними, мы стали собираться на автобус домой. Такой же бесплатный и шумный, как городской трамвай. По Мамаеву шоссе, дороге с откровенно кровожадным названием.

Стоит ли говорить, что первое, что я совершил после доставки в квартиру усталых родителей, это пробежка до храма. Было скользкое последождье. Первый намёк на приближающуюся осень. Я скользил как фристайлер на выпуклых мокрых булыжниках и забежав за угол с трудом притормозил своими кедами. Передо мной стоял свежий забор, а выше него ещё и плотная зелёная сетка, растянутая на арматуре, вместе они были высотой с двухэтажный дом, полностью закрывая церковь. Некрашеная дверь на петлях ведущая внутрь ограды была закрыта. На заборе висел плоский план церкви, фото гравюры с ней из старой книги и информация, что кооператив «Сюрнес» является подрядчиком «Госархреконструкции» по ремонту храма. Ремонт завершится, я не поверил своим глазам, через шесть лет. Были ещё какие-то фамилии и номера телефонов… Я обошёл глухой пахнущий сосной забор. Нашлись пожарный щит с багром и ведром, ворота для автотранспорта, также закрытые, и куча песка с торчащей из неё лопатой. Через щели ворот было видно, что никаких рабочих внутри нет, перед входом стоит небольшая бетономешалка, к ней и к вагончику вдали вели на невысоких столбах толстые чёрные электрические кабели, провисавшие местами до роста человека. В общем, добавить битого стекла, грязи и карбида в лужу и будет типовая стройка нашего города.

– Твоя книга, парень? – сзади меня оказался мужик с косой, тот самый Коса в моей классификации, один из «монахов». Он был одет по-новому. В серую грязную строительную робу, высокие резиновые сапоги и шапку сварщика, с такими странными шнурками.

– Твоя? Возьми, запачкается, – он протянул мне толстую книгу про деревья, обёрнутую в газету.

– Моя. Библиотечная. Нашли сыр? – я забрал книгу и чувствовал себя обманутым забором и всем миром.

– Съели уже, спасибо, – Коса начал отступать, будто закончил со мной разговор.

– Стойте! Вы будете церковь реставрировать? В вагончике жить?

Он не ответил.

– Это всё из-за мамврийского дуба? – я пошёл за Косой ступая след в след за ним, – вы приехали чтобы возродить реликвию Святой земли?

Коса обернулся и показал мне рукой следовать за ним, по-прежнему ничего не говорил. Мы дошли до калитки, проникли внутрь огороженного участка и затем попали в вагончик. Стандартный строительный, с одним окном, столом и электропечкой внутри. За столом сидел Усатый. В углу Бицепс нарезал лук и зелень в мини-кухне. Кромсал овощи на разделочной доске шумно и с большой амплитудой, будто делал ампутацию. Его мышцы могли порвать рубашку в любой момент. До чего же они все были здоровые. Включая сидевшего за столом их явного лидера – Усатого.

– Чай будешь, парень? – Старший наливал себе в гранёный стакан землисто-коричневый горячий напиток из двухлитрового чайника.

– Вам тут ещё надо повестить график дежурств и огнетушитель для пущей маскировки. Ещё такой красный вымпел за ударный труд. И значок на него приколоть – «Заслуженный строитель области». Вы же не реставраторы. Вам же…

– Погоди, малец, – Усатый наливал себе и мне во второй стакан, – присядь.

– Сахар? – из-за спины спросил Коса.

– Не надо мне ваш сахар, – я сказал неприятным тоном, меня не слушали. Хотя и не гнали.

– Конфет нет. Без сахара не так вкусно, – Коса сел на табурет в дальнем углу. Оказалось, у него там тоже стоит кружка. Минутную тишину нарушал только стук ножа о разделочную доску. Усатый мешал ложкой чай. Я сел, сомкнул ладони на своём стакане, от него шёл жар.

– Святая земля, кхе, – будто сам себе говорил Усатый, – они ещё не родились, когда мы… Кхе… Мымра какая-то…

В окно бытовки постучали. Усатый открыл одну половину окна внутрь. К нам заглянул Лысый. С ним в бытовку заглянула и голова дракона, вытатуированная на его шее с моей стороны. А дальше, ещё интереснее. На другом плече мужчины, полускрытая от меня лысой головой, сидела белка. Она привставала и потом снова садилась, ставила лапки на лысину и задирая головку нюхала воздух. Крупная, рыжая, с кисточками на ушах, это точно была та самая, напугавшая меня под землёй.

– Будем что передавать наверх? – Лысый смотрел на Усатого положив подбородок на своё предплечье.

– Сегодня нет, пусть уходит, – Усатый говоря это показал Лысому на стакан чая.

– Не-а, потом нормально пообедаю, – Лысый с белкой вернули свои головы на улицу и чуть прикрыли раму.

Я ещё успел увидеть, как белка сбежала вниз по туловищу облачённого в рабочую одежду Лысого и запрыгала в сторону церкви. Усатый шумно втянул в себя чай, неприлично громко даже для разнорабочего, после чего поставил стакан и стал добавлять в него кубики рафинада из коробочки. В его огромных ладонях всё казалось маленьким, и стакан, и ложка, и бело-синяя коробочка прессованного сахара. Перед ним Бицепс поставил тарелку салата и отдельно нарезанные яблоки.

– Парень, – начал как-то задумчиво Усатый, – ты же догадываешься, что всё это неспроста.

– Да я вам говорю же, вы меня не слушаете. Конечно, неспроста, – изумлённый своей храбростью я взял четвертинку яблока, говорил поспешно – у меня есть версия, что вы из тайного ордена и всё это связано с древним дубом. Святой Авраам…

– Ну-у-у, что за святые такие опять? – громко перебил меня Бицепс.

Ложка Усатого вернулась в стакан и начала перемешивать мутный от избытка сахара чай.

– Мы тебя не гоним, только потому что ты свой. Наш. Понимаешь?

– Свой? – я выпрямился на табуретке.

– Да, ты такой как мы. Просто тебе ничего не объясняли. Некому тебе объяснять. Тут же одни мертвецы.

– Про что объяснять? Про дуб?

– Про мир. Как всё устроено, – Усатый показал указательным пальцем вверх, а затем вниз.

– Задумывался почему тут война всегда? – из угла спросил Коса.

– Не гони, Сверр, – Усатый посмотрел прямо на меня, не зло и не добро, каким-то новым, ранее не встречавшимся мне способом.

– Войны нет. Есть путь. Не знаю, парень, как тебе сказать. Но скажу просто, по правде. Мы здесь по делу. Нанимаем мертвецов на битву. Здесь можно. Здесь такая земля, знаешь, ты же чувствуешь это, так? Здесь есть связь.

– Здесь много мертвецов, – сказал я что-то странное.

– Их дуб привлекает. Он связывает миры. Низ, верх, понимаешь. На этот дуб ваш город нанизан. Всякий пытается от него силу взять. Вот церковь вокруг построили, а до этого было капище, а до того священный лес и так дальше, – Усатый смотрел на меня словно гипнотизировал.

– За ним и наши предки пришли – Норвеи. Проходили в школе? Вот и мы пришли. Мы восстановим этот дуб. Это Иггдрасиль.

– Вы викинги норвейские? Из прошлого? – негромко спросил я.

– Это ты из прошлого, – Усатый улыбнулся, – викинг – это не национальность, это профессия, можешь и так нас называть, если хочешь. У нас несколько профессий. Людей нанимаем в том числе на работу. За деревом ухаживать умеем. Реставрируем вот.

– Смотри, вот какой он будет, дуб, когда оправится – Бицепс задрал свою робу и показал огромную татуху на боку, переходящую ему на живот и спину. Дерево с симметричной кроной округлой формы и повторяющие эту форму ветвистые корни. В центре по стволу бежала белка.

Следя за моим взглядом, Бицепс прокомментировал: «Рататоск, ну, вы уже знакомы». И тут он ткнул мне в висок своим пальцем, туда, где ещё виднелась небольшая корочка на месте царапины от взбежавшей на меня белки.

– Пока Иггдрасиль вернёт свой вид, мы будем здесь шесть лет нанимать мертвецов. Отправлять их в Верхний мир чтобы отражать атаку великанов, – Усатый потрогал свои подковообразные усы.

Это не прозвучало странно или смешно. Усатый, сам вполне великан, говорил с интонацией ветерана в школе, который вспоминал Сталинградскую битву. Мне не хотелось ничего спрашивать, вернее, я изо всех сил скрывал, что именно я хочу сейчас спросить.

– Спрашивай, – Бицепс вернул свою робу на торс, – спрашивай, ты такой же как мы, в тебе наша кровь. Она в тебе проросла от наших предков.

– Ну и? – Усатый опять смотрел прямо мне в глаза.

– Почему мертвецы? – сначала я спросил совсем не то, что хотел.

– Потому что вы живёте перед нами, для нас ты и все остальные здесь – мертвецы – вас можно нанять на битву ради спасения нашей земли. Так это работает. Живых нам уже не хватает. Такая большая битва. Но ты – особенный мертвец. Если тебя нанять, то… То будешь как мы.

– Мы можем переходить по дубу в другие миры и везде великанов доставать, – Коса тоже смотрел мне прямо в глаза.

– Ты мечтал когда-нибудь стать героем? – Усатый наклонился ко мне.

Мне не в первый раз показалось, что они читают мои мысли. После этого, я спросил то, что имел ввиду викинг, когда намекал на мой основной вопрос.

– Задай его, не утаивай, – Усатый замер.

– Можно с вами? – я отпил полстакана чая словно это была чаша из черепа врага полная крови. Чем больше я отпивал, глотал, тем больше мне хотелось знать, – можно с вами туда, где герои и сражения?

– Мы можем отправить тебя на битву хоть сейчас. Ты станешь героем. У тебя получится. Ещё раз повторяю – ты один из нас. Это просто какая-то ошибка, что ты живешь раньше, чем мы. Ты наш. Битва, о которой я тебе рассказал, уже идёт и тебе придётся перейти туда и после победы остаться или вернутся в своё время. Героем. Мечтал о таком? Конечно, мечтал!

– Что для этого нужно делать? – я спросил, не получил ответа, затем также нечаянно шумно, как Усатый до того, отпил ещё чая из своего стакана. А они продолжали в упор смотреть на меня. Я так никогда и не вспомнил, что они ответили и поставил я стакан на стол или нет…

Сами великаны Йотунхейма не показывались нам. По сути воевали мы с такими же людьми, какими являлись сами. Говорили на одном с ними языке. Носили похожую одежду, волосы, цвет глаз. Только где-то далеко за нашими спинами стояли конунги и асы, а противникам приказы отдавали великаны. Так говорили конунги. Мой первый бой начался по колено в холодной воде. Говорят, что нельзя забыть первую любовь, первый поцелуй и всё такое прочее. Я точно не смогу забыть ту первую битву. Мы едва успели выпрыгнуть из драккаров севших на песок устья реки, как из-за кустов на нас полетели стрелы и побежали враги. Первый из толпы нападавших ринулся точно на меня, потому что я отчего-то оказался впереди остальных шагающих по воде к берегу. Не зная, как быть, я просто изо всей силы запустил в бегущего на меня волосатого мужика чем-то бывшим у меня в правой руке. Короткий топор с небольшой рубящей частью улетел в голову нападавшему. Тот не просто остановился, его ноги подлетели из песка вверх и тело рухнуло назад словно его сбил грузовик. Я посмотрел на свою правую ладонь и предплечье. Они были плотными и твёрдыми как ветвь дерева, покрытые большими венами и перевязанные широким кожаным браслетом. Опустив подбородок, я увидел, что весь я словно олимпийский бог, сочленение мышц и кожаных ремней, на могучих голенях, стоящих в воде. Я вдохнул от удивления и мой вдох, наверное, вмещал ведро воздуха. Второй подбегающий ударил меня дубиной, но не попал и только осаднил моё плечо. Машинально я выхватил что-то из-за пояса, другой топор, и далее, махал им, по тех пор, пока не сломал деревянную рукоять. Тело второго врага превращалось с каждым ударом в тушу, какие висели на Колхозном рынке. Тупую окровавленную тушу свиньи, у которой не разберёшь, где перед, а где зад. Дальше я бил других подобранным мечом, а после тяжёлым копьём с набалдашником. Мы гнали напавших до холма, и я бы бежал за ним ещё целый день, но кто-то крикнул возвращаться на корабли. Пленных убили. Умирая они кричали что пришли из тех же мест, что и мы. Что мы с одной улицы, из одного города, из одной школы. Я никого не узнавал среди усатых и кучерявых мужчин, и втыкал копьё им в грудь, как и остальные. Крики стихали. Тела медленно подхватывала вода. Мы, воины, сели за вёсла и с нас капала кровь на скамьи. И никто точно не знал наша ли это кровь или вражеская. Она была внутри у всех одинаковой. Мы гребли не спрашивая, подчиняясь ритмичным командам кого-то сзади. Только вечером я заметил в бедре рану и вытащил с помощью товарища обломанный наконечник стрелы. Прижёг раскалённым ножом. После этого моё сердце перестало бешено колотиться, и я осознал, что хочу пить и есть.

Утром я осмотрел себя в отражении спокойной воды. Я был по меньшей мере двадцатипятилетним мужчиной с развитым телом и волосами везде, где только они могут быть. Я не умел бриться, и также не имел достаточно нежного лезвия для этого, отчего первые месяцы носил бороду. Я постоянно ел жареное мясо, которое наш повар приправлял какими-то травами и грибами. Мы пели песни на незнакомом языке, однако легко запоминали слова. Мы оплакивали погибших, лечили раненых и обожали громко орать и показывать пальцем, когда вдали, за рядами врагов в поле сражения, показывались тени великанов. Не имея каких-то знамён или знаков отличия, медалей, званий, мы все интуитивно понимали, кто главный, кто опытный. Это было как звериное чутьё, как свет. Как волки мы вдыхали воздух и сразу всё становилось ясным. Где свой, где чужой. Ничего не нужно было объяснять. В нас текла одна и та же жажда отстоять Асгард и победить. Хотя никто не знал, что такое Асгард и лично не был там. Вместе с однополчанами и конунгом я много раз высаживался на незнакомых берегах, бился в чистом поле или штурмовал крепости. Наша дружина теснила наёмников великанов везде, где встречала. Мы были непобедимы, неделя за неделей я был частью этой победы. Я перестал слушать пленных, называвших знакомые книги и рок-группы. Это была магия великанов. У нас была одна бесконечная война. Только по периодически появлявшемуся снегу можно было отмерить время. И на шестую зиму меня всё-таки тяжело ранили.

Великаны бросили в тот раз на нас не людей, а чудовищ. Огромных ящериц, похожих на варанов или крокодилов из телевизионной передачи Дроздова. Конунг предупредил, что они плюются ядом и укус их смертелен. Твари прижимались к земле и ловко маскировались, замирая у камня или в сугробе. Она из тварей выпрыгнула из снега, когда я стоял на посту, охраняя лагерь и с ужасным хрустом откусила мне ногу. Особой боли я не ощутил, впрочем, как обычно, но сил стоять или бить чудовище у меня не стало. Меня оттащили воины, заколовшие монстра. Отнесли на носилках моё замирающее тело. Красивые девушки выхаживали меня в шатре, где-то далеко, куда отвёз корабль. Истекая гноем и мазями, собственной рвотой и мочой, я часто бредил. Мне мерещилось, что я в библиотеке ищу книгу по медицине, рецепт как сделать из желудей лекарство. Обаятельные тёти в очках вместо этих важных книг всё приносят и приносят мне из-за своих укромных углов чай в гранёном стакане…

Когда настала весна, вместе с теплом и ароматом травы ко мне в шатёр пришёл Усатый. Он был без одного глаза. Через пол-лица проходил белый шрам в форме буквы V. Он взял меня за плечо и долго говорил. Если вкратце, то о том, что мне снова повезло. Ящерица откусила ногу и большая часть яда ушла с плотью, в меня попало чуть-чуть. Усатый повязал мне что-то у изголовья на память и сказал, что обо мне сложат легенды. Я – герой. Он незаметно ушёл пока меня забивал кашель. Затем я стал тихонько лежать и вдыхать свежий воздух из-под незакрытого полога, воздух пах чем-то приятным. Пахнуть мог и пучок травы, привязанный Усатым к моей кровати. Позже я привстал, опёрся на край постели и решил, что ко мне вернулся бред. Я был уже не в шатре, а в душном маленьком помещении, один на один с тусклым светом лампочки и досадной мухой, метавшейся вокруг неё.

Мне оставалось только смотреть через пыльное стекло на пыль, поднятую грузовиками, везущими до обеда пыль, а после обеда пустой воздух. В чужом незнакомом городе, который весь пропах стоячей водой. На первом этаже, над разномастной острой травой без цветов и бабочек. На переулке без фамилии убийцы в названии. До меня долетали незнакомые пошлые песни с улицы, крики толстых некрасивых женщин из коридора и куски грязи от колёс проезжающих пустых коробок самосвалов. Это было пустое место, и я оказался пустой человек в нём. Дважды в день ко мне наведывалась с миской или хлебом самая некрасивая и крикливая баба на свете, которая считала, что я её отец и приволакивала периодически какого-то мальчугана. Худого как спичка и тупого как баран. Она, имени её я не знал, она говорила, что я виноват, что мальчик остался без отца и теперь этот мой внук – моя ответственность. Мальчишка убегал, баба орала, в окно летел ком грязи, солнце садилось через смог и алкогольные пары за густой кусок крапивы, и всё повторялось назавтра. Пыль слой за слоем лакировала оконное стекло. Без ноги мне тяжело было уходить из комнаты. Я не знал куда ковылять поскольку город был огромный и чужой. И время было чужое. И люди. И не было трамваев, храмов и библиотек. И умопомрачительно чужим был жилистый старик с рубцами и татуировками, седой как облако, смотревший на меня из зеркала. У меня была одна татуировка, сюжет которой не встретился мне во времена битв. Что-то моё собственное. Это была то ли буква, то ли символ молнии. Мне раздражало, что я не помнил откуда это на мне и что означает. Бесило также, что все называли меня по фамилии, совершенно не моей по внутреннему ощущению, и никто по имени. Прежнее своё имя я забыл и часами придумывал как меня могли звать до битв и морских походов.

Через месяц или около того, когда я начал с тоски и непонимания реальности пить спирт с соседом-зэком, ко мне пришёл Рататоск. Он спустился по деревянной обшивке нашего трёхэтажного барака, вдоль водостока, как по голубому дереву досок, откуда-то с неба и передал мне послание. На бересте. Совершенно удивительно почему я смог прочитать незнакомый текст, с острыми угловатыми как топорики буквами. Прочитал и тут же разучился его читать. Не смог повторить. В бересте говорилось, что зимой, когда драккары станут на покой до новой смолы, ко мне приедут гости. Четверо сослуживцев. Привезут новости из Верхнего мира и подарки. В момент чтения последнего слова я видел уже только закорючки, такие же мне неясные как китайские иероглифы. Береста полетела под шкаф. Туда я бросал всё якобы принадлежавшее мне, но не моё. Ждать холодов. Мне оставалась только не повеситься на торчащей над туалетом трубе и рассчитывать, что правда, меня посетят те, те самые, кто что-то может объяснить. Хотя бы сколько мне лет. Куда исчезла моя жизнь. Кто победил в битве. Где мой город. До зимы оказалось далеко, особенно судя по высокой зелёной траве лишённой всяких бутонов, и я злился на свою единственных ногу, дочь и внука, одинаково мне отвратительных. И только вырванные иногда с комом земли части человеческих костей, прилетающие мне в окно после грохота уличного грузовика, напоминали мне родной Винтергард. Город-кладбище. Город с историей всех битв. Тот, что держался на высоком холме и не съезжал в реку исключительно благодаря бесконечно глубоким корням Иггдрасиля. Эти корни, питавшиеся жертвами всех войн, прошедших через город, делали великий дуб куда ближе к Нифлхейму, Нижнем миру, чем к тому, за который я бился рука об руку с товарищами. Моя память, как пыльное стекло, отделявшее меня от чудовищ-грузовиков, редко пропускала свет внутрь разума. Ещё до первой встречи с сослуживцами я перестал пытаться понять о чём я действительно могу рассказать. О чём моя история, длившаяся столько лет.

Маясь от тоски и дефицита общения, я обходил на костылях наш странный дом. Дом, полный деревянных лестниц и сломанных перил, населённый людьми, совершенно не заботящими о нём. Здесь в порядке вещей было выбить окно на общей площадке или поджечь соседу дверь. Люди, стали дикими, громкими, вонючими, я никогда не видел столько непонятной злости и усталости на лицах. На моей войне с великанами такого не было. Жильцов не били, не отбирали еду и вещи, не заставляли платить за кров, не пугали тюрьмой и не заставляли работать. Однако, мои соседи, бесконечно устраивали споры, переходящие в погромы, пьянки, заканчивающиеся мордобитием и ныли о злом государстве и роке, висящем над ними. Мне хотелось прекратить всё это, силой навести порядок, но энергии у меня не было. Я практически голодал, поскольку дочь кормила меня очень скудно, она была бедна. И в этом, тоже каким-то образом был виновен я. Мышцы мои были дряблыми, спина постоянно гудела, плохое зрение подводило, я часто падал с костылей по совокупности этих причин. В конце концов, с наступлением поздней осени, мой мир уменьшился до кровати у тёплой батареи и подоконника, через который я познавал свой новый унылый мир. Я так сильно ждал зиму. Пусть придут мои викинги, расскажут о великанах и драконах, пусть исцелят меня или похитят и отнесут на драккар. Пусть я буду тем же немощным, но стану дышать морским воздухом. Пусть я перестану жить воспоминаниями.

Однажды на уличную сторону подоконника лёг снег. Белее потолка и моей седины. Не растаял, лёг основательно, до конца местной зимы. Тогда, далеко за дверями лабиринта маленьких комнат затопали сапоги. Игнорируя визг дочки и плач мальчика, ко мне ввалились четверо крупных мужчин. Они заняли всё место от стены до стены не только своей массой, но и запахами. Они пахли морозом, алкоголем и дымом, а ещё чем-то откровенно мужским. Тем, что отпугивает трусов и лесных хищников. Такой смесью здорового пота, молодой крови и запретного курева. Они без спросу взяли стулья и стол, нарезали и налили. А дальше, дальше они пели и хохотали, трепали меня за плечи и даже носили на руках. Тыкали пальцами в мои татуировки и рассказывали что-то, о чём я не помнил. Мне было грустно и одиноко даже рядом с ними, такими разгорячёнными и пришедшими исключительно чтобы провести время со мной. Первые мои гости в этой новой жизни. Потому что гости это были совсем не те, которых я ждал. Рататоск вселил в меня ложную надежду, обманул? Четверо мужчин не были Усатым, Лысым, Косой и Бицепсом. Не были они и никем их тех, кто являлся мне в снах о битвах и разделе добычи после набега на лагерь наёмников великанов. Четвёрка была компанией отставных военных, помладше меня. Без кос и татуировок, без странных имён. Они оставляли после себя пол уставленный выпитыми бутылками и ещё столько же мне в подарок полных. Прочие припасы и одежду могли положить в шкаф или под кровать. Сколько бы они не приносили добра и историй, они оставались мне чужими. Я абсолютно не помнил их. Я не подбивал с ними танки, не разминировал минные поля, не сбивал летающие следящие устройства, ничего из этого. Из их рассказов. Я не знал и не помнил ничего. Они говорили, что я был в будущем их напарником, командиром, что мы воевали с русскими и это их совсем не смущало. Они говорили и говорили. Их речи были для меня бессмысленными. Когда я пытался вставить что-то про бои на топорах, они заливались смехом и наливали. Они всегда мне наливали…

После ухода четвёрки, они приезжали специально ко мне из разных городов в годовщину чего-то мне непонятного, я проваливался в глубокую тоску. Я не знал о судьбе своих настоящих родных в Винтергарде, не знал кто есть те люди, живущие со мной сейчас, не помнил гостей, что были будто самые лучшие мои друзья. Однополчане. Засыпая, видел, что ко мне всё так же летели стрелы и волна била о борт, накрывая брызгами. Вспоминал дуб с молодым ростком, ждал Рататоска с новой берестой. Всё, что я считал моей жизнью была эта война, неизвестно где и неизвестно ради чего. Я желал какого-то объяснения как я прожил свою жизнь. Просыпался от шума падающих бутылок, что собирала дочь или от стука в окно. Засыпал, роняя недопитую бутылку на деревянный пол, крашенный в сто слоёв коричневой краской…

Одно лишь мне приходило на ум и становилось всё яснее. Это то, что сторона на которой я жил, не важно, с мечами или танками, против великанов или русских, эта сторона проиграла. Мне нужно найти в себе волю, не дать этому проигрышу доломать меня. Мне нужно предупредить людей, что в будущем будет война и эта плохая затея. Война – зло. Это потеря жизни даже для тех, кто выжил. Такая потеря, как у меня. Герои – это убийцы. Великанов и Асгард никто не видел, существуют ли они… Я должен с чего-то начать и предотвратить ошибки у других, зная, что моя жизнь утрачена. Начать хоть с этого дома, хотя бы с этого, так называемого, моего внука. Я старался уснуть чтобы меньше думать обо всём этом. Особенно о том, что я вполне мог убить отца этого мальчугана, если он тоже был мертвецом-наёмником на той битве. Может быть об этом мне постоянно кричала баба-дочь?

Теперь я хочу рассказывать простые истории. О долгой пологой жизни в семье довольной буднями и праздниками. О спорах по пустякам, о долгом выборе места отпуска, о футболе. Мне нужна моя история спокойного невзрачного поколения. С музыкой и танцами, с комедиями и семейным сервизом. Про странную моду внезапно охватившую город или про то как впервые сделали то да сё… Такая история, чтобы слушатель уснул от скуки. Чтобы он решил – любая другая история интереснее, чем моя. Рассказывать простую историю, такая у меня теперь мечта. Но, всё, что я могу рассказать приведёт меня к боли или к рецепту психиатра. Мне не с кем поделиться воспоминаниями о прошлом и будущем. Похоже, что я никогда не вернусь с войны. Потому как после неё я уже не я. Да и война эта, моя особенная, которой ни у кого больше не было. Вряд ли когда-либо я перескажу в деталях тот промежуток своей жизни между ездой в трамвае по кругу и стуканьем костыля о закрытую дверь туалета. Меня не защитили святые на фресках, меня не переехал трамвай, не убили убийцы в честь которых называют улицы. Меня пригласили на войну и я её добровольно прошёл. Я пришёл оттуда к комнате полной костылей, бутылок и соплей плачущего мальчика. Хоть бы больше никогда не приходили эти четверо незнакомцев и те четверо знакомых, никогда бы больше не видеть Рататоска… Так, моя реальность хотя бы просто бред. Без них. Просто. Простая история бредящего старика. Я надеюсь, что они больше меня не побеспокоят.