Читать книгу: «Через тернии к солнцу»

Жизнь состоит не в том, чтобы

найти себя. Жизнь сотоит в том

чтобы создать себя

Бернард Шоу

I

Илья ехал быстро, слишком быстро для человека, который привык держать себя в руках. Новый автомобиль слушался малейшего движения пальцев, мотор отзывался на нажатие педали с хищной готовностью, и город, казалось, раздвигался перед ним, уступая дорогу его нетерпению.

Илья был среднего роста, крепкий, с тем плотным спортивным сложением, которое выдаёт человека, привыкшего к дисциплине тела. Голубые глаза его смотрели прямо без излишней теплоты, но и без лукавства. В них редко отражалось настроение; чаще расчёт. Он жил не ощущениями, а задачами, и даже сейчас, когда машина легко подчинялась малейшему движению пальцев, он ощущал не восторг, а проверку себя и дороги.

Он ловил себя на том, что с трудом сдерживает порыв обогнать, проскочить, сократить. Мысль о возможной аварии мелькнула холодным предупреждением: сейчас, когда всё только начинает складываться, одно неверное движение может перечеркнуть больше, чем просто день. Усилием воли он притушил этот внутренний жар и, уже почти спокойно, свернул к заводоуправлению птицефабрики «Пригорская» - крупнейшей, как говорили, во всем регионе.

В юности он не раз испытывал это состояние напряжённой сосредоточенности, когда весь мир сужается до одного движения. Спортивная борьба научила его терпеть, идти до конца, не отвлекаясь на шум вокруг. Он вступал в негласные соревнования с сильнейшими - в школе, в институте, в зале. Не ради похвалы. Ради внутреннего превосходства над вчерашним собой. К окончанию школы он стал кандидатом в мастера спорта не по природной лёгкости, а по упрямству. Он умел выдерживать боль и паузы.

Пока машина остывала, в памяти всплыла его первая поездка сюда - та, что казалась тогда случайной и незначительной. Заместитель главы города попросил осмотреть систему теплоснабжения фабрики: котельную, тепловые пункты, сети. Директор, как сообщалось, желал избавиться от «непрофильной деятельности». Илья уже имел довольно немаленький опыт по обеспечению работоспособности тепловых электрических станций и городских котельных и его считали экспертом в своем деле. Микрорайон, который отапливала эта котельная, произвёл на Илью тяжёлое впечатление.

Панельные дома семидесятых годов, с потемневшими швами и облупившейся краской, стояли, будто уставшие от собственной долговечности. Асфальт во дворах вздувался неровными буграми; криво собранные крылечки подьездов выглядели так, словно их чинили наспех и без надежды на лучшее.

Илья мысленно вошёл в один из таких домов. Он видел низкие потолки, узкие проходные комнаты, крошечные кухни, где трудно развернуться двоим. Представлял себе запах старой штукатурки, детские велосипеды в подъезде, тихие разговоры за стеной. Центром посёлка служил магазин, облепленный киосками, где по вечерам собирались местные с бутылками, сигаретами и, вероятно, чем-то ещё, о чём предпочитали не говорить вслух.

На проходной его встретил теплотехник - суетливый, чрезмерно приветливый. Вероятно, он принял Илью за чиновника. Улыбка не сходила с его лица; слова лились бесконечным потоком, охватывая не только тепловые узлы, но и всю фабричную жизнь. Через некоторое время Илья почувствовал усталость от этой угодливой многословности и твёрдо попросил провести его к руководителю.

Техническим директором оказался высокий, немного сутулый человек с совершенно седыми волосами - Соколюк Александр Викторович. Сутулость его не была следствием слабости; скорее, привычкой человека, годами склонявшегося над отчётами и схемами. Держался он прямо усилием воли, словно дисциплина тела должна была компенсировать внутреннюю усталость.

Лицо его было узким, сухим; смуглая кожа придавала ему вид человека, закалённого ветром и холодом, но не солнцем. Взгляд - тяжёлый, внимательный, без тёплой искры. Слова он будто выдавливал из себя не от природной немоты, а от недоверия к самому факту разговора.

Одет он был всегда одинаково - строгий классический костюм, без случайных деталей. В его облике не было ничего личного, лишь аккуратная, почти аскетическая внешняя дисциплина.

Родился он в семье специалистов, эвакуированных в годы войны с украинскими заводами. Семья была пересажена, как с корнем вырванное дерево. Киев остался в рассказах, в старых словах, в привычках, но не в почве. Детство его прошло в атмосфере временности, которая так и не стала окончательно постоянной.

В школе он учился стабильно, без блеска. Одноклассники его не уважали. Он был из тех усердных мальчиков, чьё молчание раздражает, а аккуратность вызывает насмешку. Он рано привык к роли изгоя и заменил дружбу трудом. Возможно, именно тогда в нём сформировалось то внутреннее напряжение, которое не отпускало его всю жизнь.

В детстве тихий, застенчивый, нередко обиженный сверстниками. Учился ровно, без блеска, но упорно; окончил сельскохозяйственную академию. На птицефабрику пришёл зоотехником и остался здесь на всю жизнь.

Его карьера была не столько результатом амбиций, сколько следствием терпения. В девяностые, когда люди массово увольнялись из-за нищенских зарплат, он просто остался. Так постепенно и поднялся до технического директора. Он не ушёл не из преданности, а из осторожности. У него не было склонности к рывкам. Он предпочитал устойчивость хаосу, даже если устойчивость означала медленное выживание. Так, шаг за шагом, без громких решений, он оказался наверху не благодаря харизме, а благодаря отсутствию альтернатив и умению переждать. Здесь же женился на коллеге, вырастил двоих сыновей, которые, не отличаясь особыми талантами, разъехались по городам, словно стремясь уйти от скромной фабричной судьбы.

Долгое время предложение о продаже теплосетевого комплекса не занимало Илью. Но однажды без видимой причины мысль о нём вернулась. Что-то настойчиво шевельнулось внутри: «Позвони».

Соколюк будто ждал этого звонка. Он сразу предложил встречу и изложил условия: продажа котельной, трёх теплопунктов, десяти километров сетей - всё это, обслуживающее пятнадцать тысяч человек. И рассрочка на год с начала эксплуатации. Предложение звучало дерзко, почти неправдоподобно. Для Ильи начинался новый период деятельности, уже самостоятельной, без вторых учредителей в лице администрации города, по сути контролеров его работы или в «большой» энергетике где учредители были так далеко, что чувствуешь себя маленьким винтиком системы.

Коммерческий директор, Сергей Михайлович Машков, оказался полной противоположностью Соколюка. Чуть выше среднего роста, ещё молодой едва за тридцать, он производил впечатление человека, слишком рано вкусившего достатка. Бледное лицо, светлые волосы, ухоженные руки, всё говорило о благополучии, но не о внутренней работе над собой. Его трудовой путь был очерчен заранее. Отец - министр сельского хозяйства области обеспечил сыну безопасную траекторию. Машков не выбирал, за него выбирали. В этом заключалась его уверенность и его слабость, он не знал, что значит добиваться.

Возможно, поэтому он так остро нуждался в подтверждениях, в дорогих

костюмах, зарубежных поездках, цифрах на счётах.

Его внешний вид никогда не был случайным. Серые брюки с малиновыми вставками, пиджак в тон, белая рубашка с лёгким розоватым оттенком, красный галстук, тяжёлая кожаная обувь - дорогая, плотная, демонстративная. В нём чувствовалась потребность не просто одеваться, а быть замеченным.

Он не жалел комплиментов и повторял с настойчивой уверенностью:

— Илья, через десять лет вы будете очень богатым человеком.

Илья слушал, почти не меняясь в лице. Когда разговор уходил в сторону, его взгляд словно тускнел не из презрения, а из отсутствия интереса. Это задевало людей. Они принимали его сосредоточенность за холодность, даже за высокомерие. Он знал это, но не стремился сглаживать впечатление. Время и внимание он распределял так же бережно, как средства предприятия.

Машков отвлекал разговорами о своих зарубежных поездках. В его словах ощущалась не поддержка, а попытка купить расположение. Илья чувствовал это и внутренне сопротивлялся. Он даже обиделся не за предложение, а за тон, за эту излишнюю простоту воздействия.

— Галстук - триста долларов, Милан, магазин «Леонардо», — говорил он, приподнимая пёстрый шёлк. — Каждый год туда езжу. Пиджак и брюки оттуда же. — Он говорил об этом не как о воспоминании, а как о доказательстве.

Разговоры его неизменно вращались вокруг витрин, брендов, поездок. Его интерес к миру измерялся ценниками. Деньги для него были не средством, а подтверждением собственной значимости, постоянным внешним удостоверением того, что он принадлежит к миру «успешных».

В его позах было больше тщеславия, чем достоинства. Илью не покидал вопрос: откуда такие деньги у коммерческого директора сельхозпредприятия, чья продукция строго регулируется региональными властями? Позже он узнает о мутных схемах, о связях с банками, о молчаливом согласии директора и покровительстве отца из министерства.

Сам директор являл собой печальное сочетание былой значимости и угасающей силы. Невысокий, семидесяти двух лет, он казался меньше не по росту, а по тяжести пережитого. В его тусклых глазах постоянно читалось страдание, словно боль стала привычным фоном его существования и уже не требовала слов.

Одет он был безупречно. Тёмно-синий костюм сидел идеально, ткань дорогая, строгая, подчёркивающая статус. Обувь изысканная, отполированная до глухого блеска. Но эта ухоженность лишь сильнее оттеняла нездоровую бледность лица, сухость кожи, дрожь в пальцах.

По существу он был уже отстранён от дел. Предприятие жило усилиями заместителей; решения принимались без него, а ему оставалась роль подписи - формальной, но необходимой. Он редко вникал в детали, чаще молча кивал, словно берёг остатки сил для самого факта присутствия.

Жил он в элитном коттеджном посёлке неподалёку от дома губернатора. В узком кругу он упоминал об этом с подчёркнутой небрежностью, как будто случайность соседства служила доказательством прежнего веса. В этих словах сквозила не столько гордость, сколько попытка удержать ускользающее ощущение принадлежности к кругу значимых людей.

Договор был подписан быстро и отправлен на регистрацию. Но отопительный сезон уже начался. Фабрика стремилась избавиться от имущества, и Илье пришлось одновременно вводить в эксплуатацию, заключать договоры с потребителями и поставщиками. Среди потребителей была и сама птицефабрика.

Когда он пришел за проектом договора, который ранее был отдан на согласование к Машкову, тот холодно заявил, что документа у него нет. Однако вскоре Соколюк, взяв ключ у секретаря, обнаружил договор на столе Машкова внизу стопки бумаг.

На следующий день Машков, зло глядя на Соколюка, обрушился на Илью:

—Почему такая сумма? Мы же продали вам котельную.

— И что? — спокойно ответил Илья. — Это не означает, что тепло должно быть бесплатным. Ваше потребление тридцать процентов выручки.

— Я не подпишу. Снижайтесь.

В Машкове не было холодной суровости Соколюка. Его давление было иным почти обыденным, будто он просто отстаивал удобство. Он не воспринимал систему как совокупность правил; для него она была пространством возможностей. Ресурсы существовали затем, чтобы ими пользовались те, кто достаточно близок к источнику.

В этой лёгкости угадывалась зависимость от отцовской тени, от денег, от чужого одобрения. И именно она делала его опасным. Человек, не знающий границ собственного усилия, редко признаёт границы закона.

В этот момент Илья ясно понял всю уязвимость своего положения. Его оборудование находилось внутри охраняемой территории фабрики. Въезд транспорта, доступ персонала — всё зависело от воли прежних владельцев. И они не преминули этим воспользоваться.

Он оказался в ловушке, не юридической, а фактической. И, впервые ощутив холодное давление реальности, был вынужден пойти на уступки, уменьшив предъявленную сумму.

Так начиналась история, в которой расчёт и амбиция должны были постоянно бороться с человеческой слабостью, тщеславием и скрытой властью тех, кто привык держать в руках не только производство, но и судьбы других.

II

Родом он был из небольшого регионального города, где жизнь текла размеренно почти по сельскому распорядку. Дом детства - белый силикатный кирпич, тёмно-красная шатровая крыша, рядом гараж из того же белого камня строился почти десятилетие.

Подростком он проводил на стройке каждое свободное лето. Учился собирать опалубку, класть кирпич, месить раствор. Дед редко хвалил, чаще молча переделывал работу. Но короткое «пойдёт» звучало весомее любых похвал. К восемнадцати годам Илья знал: он не боится труда. Ни физического, ни умственного. Это знание стало его тихой опорой.

Будни на котельной начались без торжеств и без пауз на раздумья. Романтика сделки, если она вообще существовала, быстро уступила место бумагам, срокам и чужим характерам.

Прежде всего следовало зарегистрировать переход права собственности. директор фабрики направил Илью к специалисту производственного отдела некоему Владимиру Анатольевичу.

Владимир Анатольевич занимал в структуре предприятия положение, которое трудно было назвать необходимым, но невозможно случайным. Маленького роста, полный, с рыхлым, усталым лицом человека, давно переставшего спорить с временем, он двигался медленно, будто каждое действие требовало внутреннего усилия. В кабинете он словно растворялся среди бумаг, не управляя ими, сосуществуя с ними. Его связь с директором тянулась ещё с молодости; эта давнее знакомство и удерживало его на работе, когда возраст уже настойчиво требовал иного ритма. Ему нашли «тёплое место» не обременительное по форме, но тяжёлое по сути.

Владимир Анатольевич говорил отрешённо, словно обращаясь не к собеседнику, а к самому себе. Ум его словно притупился от времени. Новая информация давалась с трудом: он хмурил лоб, пытался сосредоточиться, повторял фамилии и названия отделов, но путался, забывал, ошибался. В его деятельности было больше старания, чем результата. Бумаги задерживались не из злого умысла, а из рассеянности; решения расплывались, детали ускользали.

Он не был ни злым, ни коварным, скорее, изжившим себя в системе, которая по привычке держала его на плаву. В нём ощущалась тихая усталость человека, оставшегося на месте дольше, чем позволяли силы. И потому он становился не опорой, а препятствием, хотя сам этого, возможно, уже не осознавал.

— Тут к Мансуровой идти… Мансурова всё согласует.

— А кто такая Мансурова? — терпеливо спросил Илья. — И что нужно согласовать?

Старик будто не слышал вопроса.

— Нет-нет… это у Басаргиной. Только она…

Илья понял, что логической нити в этом разговоре не найти. Он вышел из кабинета с ощущением, что столкнулся не с живым сопротивлением, а с медленной вязкостью времени. Здесь не противились, здесь задерживали. Не спорили - путали. И это было, пожалуй, труднее прямого отказа. Он принял решение действовать иначе.

Так в его жизни появился юрист Ташланов Дмитрий и его жена Полина. Дмитрий производил впечатление человека, который живёт не по правилам, а по лазейкам. Чуть выше среднего роста, худощавый, с белёсыми волосами и заметной лысиной, он казался одновременно неприметным и настораживающим. Лицо его не запоминалось разве что из-за бегающих глаз, редко задерживавшихся на собеседнике. Он словно всё время искал выход, даже когда вход был открыт.

Одет он был случайно и небрежно: одни и те же джинсы круглый год, безликая куртка, пальто, наброшенное как попало. В этом чувствовалось не бедность, а равнодушие к внешнему порядку, будто он считал форму лишней деталью в игре, где важны только ходы.

Они действовали резко, без сантиментов. Не дожидаясь, пока бумаги «отлежатся» в кабинете Владимира Анатольевича, Ташланов подал заявление в Арбитражный суд и добился регистрации через судебное решение. Сложные ситуации он воспринимал не как угрозу, а как задачу на смекалку. Закон для него был не границей, а лабиринтом, в котором выигрывает тот, кто быстрее находит обход. Он редко действовал прямо, а предпочитал скользить вдоль формулировок пользуясь неточностями и сроками. В нём не чувствовалось страсти к справедливости. Только расчёт.

Но именно тогда случился эпизод, который Илья долго не мог забыть.

Для оформления документов директор выдал Полине доверенность. И накануне получения последней справки выяснилось что срок её действия истёк. Всего один день. Один день и всё могло рассыпаться. Директор, раздражённый судебным процессом вряд ли бы подписал новую.

Илья всё чаще замечал в директоре странное раздвоение: внешний блеск и внутреннюю хрупкость. Если бы не дорогой костюм, не тщательно поддерживаемая оболочка благополучия, перед ним стоял бы просто дряхлый человек с глазами, затуманенными болью. И, возможно, именно этот контраст между роскошью одежды и угасающим телом был самой точной метафорой его положения: блеск, скрывающий истощение.

Ташланов не колебался. Он не колебался и это поразило Илью сильнее самого поступка. Для Ташланова просроченная подпись была не препятствием, а технической

деталью. Он подделал её аккуратно, почти спокойно, как человек, давно привыкший пересекать тонкие линии и не задаваться вопросом, что за ними. Вероломство в нём не было вспышкой, скорее привычкой. Если видел выгоду, действовал без внутренней паузы и почти всегда выходил сухим из воды.

Узнав, что директор в командировке, он подделал подпись на новой доверенности. Подделал так искусно, что секретарь, ставя печать, ничего не заметила. Сделка была зарегистрирована.

Илья узнал об этом позже и ощутил тревожную двойственность происходящего. С одной стороны, цель достигнута. С другой основание, на котором стояла эта победа, было зыбким. Илья вдруг ясно понял, что рядом с ним человек, для которого не существует различия между допустимым и удобным. Ташланов не испытывал ни сожаления, ни стыда, он лишь оценивал, выгодно ли. Эта бесцветность, отсутствие внутреннего тормоза тревожила сильнее открытой грубости.

Он взялся за договорную работу с горячностью человека, который чувствует, что времени мало. Деньги требовались немедленно - работа шла, топливо закупалось, люди работали. Чтобы ускорить процесс, он воспользовался образцами договоров с прежней работы из централизованной энергокомпании. Они не были адаптированы к местным реалиям, но Илья сознательно упростил детали, решив, что позже внесёт изменения.

Он лично встречался с потребителями, приобретающими тепловую энергию на нужды отопления и горячего водоснабжения, знакомился с руководством. Один из них - директор управляющей компании «Терем» Шаранов, обслуживающей жилые дома поселка птицефабрики: худощавый, несколько растерянный человек средних лет, подписал договор почти без обсуждений, не передав его юристам. Это было удобно, но Илью насторожило: лёгкость в таких делах редко свидетельствует о профессионализме.

Финансовая картина постепенно выправлялась. Но чтобы выплатить полную стоимость комплекса, нужно было снижать издержки. Здесь Илья чувствовал себя в своей стихии. Он погрузился в расчёты: гидравлические схемы, тепловые балансы, параметры оборудования. Дни проходили в цифрах и графиках. В памяти всплывали университетские лекции. Тогда он учился ради зачётов и оценок; теперь ради устойчивости предприятия. Он ловил себя на горькой мысли, что если бы тогда, в юности, он обладал этим же внутренним напряжением, этим пониманием цены знаний сколько бы успел постичь.

И он вспомнил о Владимире Микулайнене, однокурснике, оставшемся на кафедре «Электрические тепловые станции». Встреча оказалась тёплой. Владимир, высокий, с бледным лицом и густыми чёрными бровями, обрамлёнными курчавыми волосами, встретил его с искренней радостью.

— Рад видеть состоявшегося теплотехника! Ну, рассказывай.

Они говорили долго. Вспоминали прошлое.

— Ты знаешь, Бори больше нет, — вдруг сказал Владимир.

— Как? — Илья не сразу понял.

— Повесился. Что было на самом деле — никто не знает.

Борис П. в университете подавал надежды. Спортсмен, способный, из хорошей семьи. И всё закончилось так.

— Работа на криминальные структуры редко заканчивается иначе, — тихо произнёс Илья. — Но почему он не почувствовал опасность?

Ответа не было.

Владимир напоил его чаем из лесных трав и пообещал проверить расчёты в кафедральных программах. Он сдержал слово. В результате появился чёткий план модернизации. Илье пришлось вложиться: новое оборудование, подрядчики. Но эффект оказался ощутимым, издержки заметно сократились.

Именно тогда Машков узнал о результатах.

— Александр Викторович, — обратился он к Соколюку, — как так? Вы докладывали, что котельная убыточна, а у меня другие цифры.

Между ними давно тлело соперничество. Каждый знал о чужих «левых» схемах. Каждый завидовал и опасался другого. Теперь над Соколюком нависла угроза обвинений в неэффективности, а возможно и в большем. Ведь раньше фабрика сама производила тепло и могла зарабатывать. Теперь же она покупала его. Коллеги знали: в семидесяти километрах от города у него десять гектаров земли. Обрабатывались они техникой фабрики под прикрытием аккуратно оформленных документов. Об этом не говорили, но понимали все. В этом была вся его природа - действовать тихо, без показного риска, превращая служебное в личное так же бесшумно, как зима превращает воду в лёд. Он не выглядел жадным. Скорее предусмотрительным. Ему было достаточно ощущения, что система, пусть несовершенная, всё же подчиняется его невидимому влиянию.

Проблемы начались незаметно. В понедельник утром турникет на проходной не открылся. Охранница сухо сообщила:

— Всем ИТР «Теплоэнерго» пропуска заблокированы. Обращайтесь к руководству.

Соколюк объяснил:

—Вами систематически нарушались санитарные требования. Поэтому доступ запрещён. Пропускаем только операторов и слесарей.

Илья всё яснее понимал: Соколюк не человек прямой борьбы. Он не повышал голос, не шёл на открытый конфликт. Он действовал через структуру через порядок доступа, через подписи, через формальные основания. Его сила заключалась не в нападении, а в способности медленно сжимать пространство вокруг противника, оставляя тому всё меньше воздуха.

— Вы понимаете, что ставите под угрозу отопление поселка?

— Ничего не знаю.

Илья почувствовал, как внутри поднимается тревога. Логики в происходящем не было, только скрытая воля. Он понял: через суд - долго. Парализованное предприятие не выдержит месяцев ожидания. Он написал в прокуратуру и муниципалитет: «Недопуск специалистов к оборудованию приведёт к снижению надёжности теплоснабжения жилых зданий…». Один звонок главы муниципалитета и проход восстановили. Но настроение не улучшилось. Он чувствовал: это только начало.

Через неделю в офис пришла повестка в полицию. В кабинете следователя сердце билось так, будто готово было вырваться. Заявление подал директор о подделке документов при регистрации сделки. Илья понимал, что заявление в полицию подал не столько сам директор, сколько система, в которой тот давно уже перестал быть хозяином. Подпись принадлежала ему, но воля другим.

Речь шла о доверенности. Илья понял не сразу. Потом всё стало ясно. На следующий допрос он пришёл с Полиной. Молодой следователь разговаривал почти дружелюбно. Илья молчал, слушал. Полина отвечала активно. Постепенно Илья уловил главное - здесь главное вопрос ущерба.

— Фабрика ведь согласовала условия сделки? — спокойно сказал он. — директор подписал договор. Регистрация -это их обязанность. Полина выполнила работу, пусть и с просроченной доверенностью.

Следователь кивнул:

— Ущерба фабрике нет. Дело закрываем.

Илья вышел на улицу. День был пасмурный, редкие снежинки кружились в воздухе. Осень подходила к концу. Он шёл медленно, и внутри у него становилось легче. Напряжение последних недель отпускало. Впереди по-прежнему оставалось много дел, но теперь он знал - выдержит.

III

Прошли месяцы. Зима, казалось, уже выдохлась, но в конце февраля, внезапно, по-северному упрямо ударила большим снегом. Посёлок птицефабрики лежал в низине; говорили, что в старые времена здесь тянулись болота, и теперь холод держался крепче, чем в остальном городе на два, на три градуса ниже словно сама земля помнила сырость и не отпускала стужу.

Ночью снег повалил почти бесшумно. Мягкие хлопья кружились в темноте, и к утру мир оказался накрытым белым, сверкающим одеялом. Дороги и тротуары, вчера ещё очищенные техникой и дворниками, сегодня стали непроходимыми. Люди высыпали во дворы откапывать машины, освобождать их из снежного плена, ругаясь и смеясь одновременно, как всегда бывает в такие дни, когда беда общая и потому чуть легче переносится.

Из-за пробок и дорожных машин Илья задержался дома. Он сел за компьютер, открыл таблицы, отчёты и принялся разбирать финансово-экономическую картину так, как врач разбирает снимок: внимательнее к тёмным пятнам, чем к светлым.

За окном, на голых ветках вяза, сидели синицы: черноголовые, с белым пятном ниже глаза. Они ждали семечек, которые Илья каждое утро высыпал в кормушку, прикрученную к оконному отливу. Стоило ему отсыпать горсть как начиналась их мелкая суета: одна за другой птицы залетали в домик, хватали семечко и тут же исчезали, оставляя в воздухе короткий трепет крыльев, как мгновенный всплеск жизни.

Жил он бедно. Тратил только на самое необходимое и, странным образом, был счастлив. Ему нравилось дело, которым он занимался. После главных мероприятий и тех затрат, что пришлось вынести ради них, ситуация выровнялась. Он нащупал устойчивую модель: не богатую, не лёгкую, но работающую. Только долг перед поставщиками, взятый на старте, уходил медленно, как снег в тени. Илья ждал неприятностей и дождался.

Газоснабжающая организация прислала предупреждение об ограничении поставок и, не забыв о силе бумаги, продублировала уведомление в прокуратуру и муниципалитет. Разбирательство устроили в кабинете главы администрации.