Читать книгу: «Абсурд»

Абсурд

Да, это были они: обидчики, враги – те четверо, а с ними ещё трое, незнакомые. Чибис узнал бы их в любой толпе и на любом расстоянии. Особенно этих двоих: бородатого толстяка, что шёл впереди, размахивая свободной рукой, и что-то гоготал басом; и носатого белобрысого верзилу, что лыбился щербатым ртом. Да и этот, кудреватый, запомнился своей ухмылкой. Они прошли совсем рядом, шагах в десяти, и, наверное, заметили Чибиса, оторопевшего за кустами ивняка, но даже не глянули. А может и не заметили, занятые своим разговором, довольно шумным. Каждого из них Чибис готов был душить своими короткопалыми, мозолистыми руками, душить до тех пор, пока глаза их не вылезут из орбит. «Падлы лохматые, шакалы…» – злоба подпирала Чибиса, рвалась наружу. За сорок лет его жизни не было обидчика, которому он не отплатил бы сполна, часто вдвойне и втройне. Но то было до сегодняшнего дня. Сегодня утром он получил самое страшное оскорбление в своей жизни, и оно оставалось неотмщённым.

День был какой-то проклятый, недаром тринадцатое число. Всё пошло кувырком с самого утра. Проснулся Чибис около девяти с привычной похмельной тоской и тяжестью во всём теле. Нынче похмелье было совсем уже невмочь. На то причина: обычно регулярные запои у Чибиса заканчивались через неделю, а тут уже две считай – как с Первого Мая начал, так и не просыхал почти. В хозяйстве был полный развал – до праздника Чибис задумал менять сгнившие нижние венцы у двора, да так и бросил; да и забор вдоль усадьбы кой-где завалился, горбыль на сарай привезён – валяется, не убран. В самом доме стояла грязь непролазная – в запое Чибис не имел обыкновения снимать сапоги при входе. Ульяна, жена Чибиса, с лихвой изучившая повадки мужа за шестнадцать лет совместной жизни, уже и не прибирала в доме, только убрала подальше всё ценное бьющееся, да дорогое пачкающееся. Дети – Колька и Ленка – старались батьке на глаза не попадаться, – заест пьяными разговорами, и пропадали где-то по селу, порой не появляясь и на ночь. Из правления колхоза приходили урезонивать Чибиса, но получили короткий, сдобренный отборным матом ответ: у меня отгулы. Что верно, то верно: отгулов перед календарным запоем Чибис всегда успевал поднакопить.

Скверно было на душе у Чибиса, скверно было и в грязной, неубранной избе. Всё скверно. Взъерошенный, помятый, как спал – в грязном пиджаке и сапогах, отдуваясь, добрался до шкапа за переборкой, достал трёхлитровую банку с квасом, долго пил взахлёб. Полегчало. Но первый же взгляд в окно вернул прежнее муторное состояние – глаз попал на беспорядочно сваленный горбыль. Вспомнился сразу и разобранный двор, и упавший забор.

«Нет, надо завязывать с пьянкой этой», – сказал себе Чибис, не выносивший развала в хозяйстве. И неуверенно предположил: «Сегодня примусь за двор».

Но уже через минуту знал, что ни за двор, ни за что ещё он сегодня не примется, – настолько одолела слабость. И от беспомощности своей, от того что надо – а не может, Чибис даже застонал, скрипнул зубами и начал полушёпотом скороговоркой материться. По жилам поползло раздражение, всё накапливающееся. Сорвать было не на ком: Ульяны в доме нигде не слышно, хотя вроде уже должна прийти с утренней дойки, ребята в школе, а может и не в школе, бес их знает. О делах уже не думалось. Голова заработала только в одном направлении – опохмелиться. Полез смотреть: под столом, на полках, – не осталось ли чего. Краем уха услышал шебуршанье на крыльце – видно, Ульяна пришла; и в тот же миг глаз схватил среди батареи пустых бутылок наполовину заполненную. Есть таки… С полегчавшим сердцем плеснул изрядную долю в кружку, в похмельной жажде глотнул, не принюхиваясь…

Ульяна, в сердцах скрёбшая крыльцо мокрым жёстким веником, сначала услышала хриплый рык, а спустя чуть и сам муж объявился перед ней: всклокоченный, рот разинут, рука у горла. Увидев жену, хотел что-то сказать, но не получилось. Ульяна сразу поняла:

– Что, дряни какой-то наглотался, окаянная твоя душа! – двухнедельная мужнина пьянка вконец сломала её терпение. – Шары-то свои бесстыжие разуй: в доме всё прахом идёт, робята бог знает где пропадают, а ему всё одно – лишь бы вино жрать. Деньги-то все пропил, паразит, в доме не копейки, хлеба не на…

– Т-ты, с-сука, – глаза Чибиса враз стали бешеными. – Отравить хотела… Убью! – Зыркнув по стене, сорвал с гвоздя кусок сыромятины. – Н-на, – хлыст жёстко отпечатался на плече Ульяны, потом ещё, ещё… Чибис как с цепи сорвался: маленький, вёрткий, прыгал по просторному крытому крыльцу перед полногрудой осанистой Ульяной, взвизгивал что-то несуразное и бил, бил…

Ульяна вырвалась, голося выскочила на улицу. Чибис, совсем уже остервеневший, – не зря на селе прозывали его ещё Васькой Бешеным, – бросился вдогонку, уже без крика, но попавший навстречу степенный дед Иван чуть в канаву не прыгнул, – так испугало его перекошенное злобой лицо Чибиса. Расстояние между ним и женой быстро сокращалось, и не один кровавый рубец появился бы ещё на теле Ульяны…

И вот тут случилось то самое, при воспоминании о чём кровь стыла в жилах Василия Чибисова, крутой нрав которого был известен и за пределами Кержи. Первое ощущение – что он завис в воздухе. Так оно и было: две пары жёстких рук с двух сторон как куклу подняли Чибиса в воздух:

– Куда спешишь, мужичё, и надо ли так быстро, – круглая бородатая ряшка заслонила Чибису спину Ульяны.

– Дядя, не рви так, упадёшь, – осклабилась вторая, носатая.

Чибис не успел ни понять что-либо, ни даже выругаться: его, дёргающегося, понесли. И пронеся несколько шагов, неожиданно, резко задрав ему ноги, посадили в глубокую, жирную весеннюю лужу, что торжественно красовалась в центре села.

– Вам удобно? – кудреватый пижон с издёвкой склонился перед Чибисом, подмигнул. Дружно хохотнув, троица, не оборачиваясь, пошла дальше.

Чибис хорошо помнил, что за всё это время не сказал ни слова, ошеломлённый. И ещё помнил, что так и сидел некоторое время в луже: молча и, наверное, с разинутым ртом. Запомнил так же любопытные взгляды баб из сельповской конторы, что окнами как раз и выходила на эту лужу.

Он не побежал вслед за обидчиками, не бросился в драку, – бешенство схлынуло, понял, что получит ещё, если ввяжется. Но уже тогда он знал, что найдёт их и отомстит. Отомстит жестоко. Знал, что это пришлые сплавщики и будут они в кержацких краях ещё несколько дней. А тогда просто бездумно пошёл куда глаза глядят, – чтобы успокоиться. Так же бездумно залез в кузов ЗИЛа, который полз по разбитой дороге в сторону лесопункта, что в десяти километрах от Кержи. В тряском кузове опять засвербила насущная необходимость опохмелки. Доехав, зашёл в поселковый магазин, – там продавщицей была жена свояка, выпросил у неё в долг бутылку красного. Выпив полбутылки, бесцельно пошатался по пустому посёлку – день был рабочий, – и затем угрюмо поплёлся по лесной дороге обратно в Кержу. И тут – эта встреча…

Всё: злоба, боль унижения, нутряная звериная жажда мести – всё разом проснулось, когда Чибис смотрел в спины семерым сплавщикам. И вместе с этим пришло спокойствие, холодная решимость и расчёт, всегда выручавшие Чибиса в сложные минуты: и когда он в половодье спасал колхозный скот из затопленной фермы; и когда он с неописуемой наглостью уходил на своей «Казанке» от рыбнадзора; и когда с голыми руками шёл на ножи вербованных. И не зря его прозвали Бешеным – наступи Чибису на мозоль, то хоть калёным железом его жги – от своего не отступится. Полтора года назад по приморозку запрягал норовистого Вольного, тот взбрыкивал, не давался. Чибис, вспылив, хлестнул супонью по лошадиной морде. Гордый жеребец, вздыбившись, рванул, понёс, – постромки отлетели, но Чибис успел схватиться за вожжи. С версту Вольный галопом волочил Чибиса по смёрзшейся кочковатой дороге. Наконец, остановился у фермы. Сбежавшиеся бабы ахнули, запричитали – вместо Васьки Чибиса увидели что-то бесформенное, кровавое. Чибис был почти без памяти, но пальцы по-прежнему железной хваткой сжимали вожжи, волочи его ещё версту – не разожмёт. Неделю после того Чибис отлёживался и домашние, а вместе с ними и рассудительная фельдшарица с коровьими добрыми глазами, изошли от чибисовой матерщины. А когда боль совсем донимала, Чибис на весь большой дом голосил блатные песни.

Да, быстро подвернулся час расплаты и Чибис не был бы самим собой, если бы упустил его. «Твари вербованные, схватите у меня сегодня горя…», – голова работала спокойно, превращая увиденное и услышанное в план действий. Сплавщики шли вверх по течению Сони, а в километре отсюда по этому берегу стояла изба, в которой обычно останавливались сплавщики во время прогона моля и окатки. Ясно, и эти там остановятся. Из отрывка разговора Чибис понял, что прошлую ночь они не спали, разбирая затор, а следующий лес пойдёт по реке где-то через сутки. Так что всё ясно: через пару часов эти твари, заглотив по стакану на рыло, и наоравшись песен (поскольку за спиной у одного была гитара), будут дрыхнуть, как убитые, – хоть режь их, хоть жги. При этой мысли у Чибиса даже челюсть стала подрагивать от предвкушения.

Что он сделает, как отомстит, – Чибис пока не знал. Мелькнула подленькая мысль забрать все деньги и ценное, что подвернётся, когда уснут, но эту мысль Чибис тут же отогнал. Бывали в Керже кровавые драки, пьяные мстительные разборки, но воровство – никогда. На селе и замков-то ни у кого не было, уходили из дома хоть на день, хоть на неделю, – просто приставляли к дверям любой батог наискось: знак, что дома никого нет, и всё. И даже сейчас, когда понаехало пришлого народа за длинным северным рублём – не запирались, поскольку пришлые, хоть и жуликоватый порой народец, тянуть руки к чужому боялись: поскольку в глухих этих краях весь Уголовный кодекс помещался в одной строке: закон – тайга, прокурор – медведь. И действовал этот закон с завидной неотвратимостью.

Взрывы хохота, доносившиеся из обиталища сплавщиков, только разжигали нетерпеливую злобу у Чибиса. Он – в похмельной тоске, голодный, жалкий, униженный; те – молодые, здоровые, сытые, пьяные, и наверняка не помнят уже, что сегодня утром в грязь втоптали его, Василия Чибисова, душу. «Да, душу, – повторил себе, всё распаляясь, Чибис, – душу мою в грязь втоптали, твари бешеные. И заплатят…».

В избе стихло. Чибис весь подобрался и потихоньку двинулся к становищу, держа наготове увесистый сук, что подобрал, когда шёл вслед за сплавщиками. Но когда до избы оставалось шагов тридцать, он ясно услышал разговор. Остановился в нерешительности: «Шевелятся ещё, паскуды…». Но так силён был порыв если не утолить сию минуту жажду мести, то хотя бы увидеть вплотную врагов, что, подумав чуть, крадучись двинулся к избе. Поставлено становище было на краю поляны, дверями на Соню. Небольшое окно, точнее просто проём – поскольку стекла не было: от летнего гнуса закрывались сеткой, в холода, чтобы тепло не уходило, дверцей – располагался на противоположной от входа стене, к которой почти вплотную подступал густой березняк. К этой стене и подкрался Чибис. Прижался, выжидая. Невнятный говор, доносившийся через открытый проём, стих. Волнение ушло, осталась мутная, тупая злоба. Выждав ещё немного, потянулся к окну, чтобы заглянуть внутрь.

– Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю,

И в разъярённом океане

Средь грозных волн и бурной тьмы…

– сильный, взволнованный голос рванулся навстречу лицу Чибиса, заставив отпрянуть, вжаться в стену. То, что враги не спали, рушило его план, уже почти сложившийся. Но странность, необычность услышанного заставили перебороть опаску выдать себя, и он заглянул в избу.

– Итак – хвала тебе, чума!

Нам не страшна могилы тьма…

– это был кудреватый. Он стоял на залитой ясным майским светом середине избы, вполоборота к Чибису, лицом к остальным, сидевшим на грубо сколоченных скамьях. Только тот, бородатый, расположился в стороне: он стоял у раскрытых дверей, через которые блестела на солнце разгулявшаяся в половодье Соня, в летние месяцы неширокая, очень мирная. Бородатый тоже внимательно смотрел на кудреватого. Тот, прервав странную речь, обратился к одному из сидящих: «Ну, теперь как, Андрей?». «Неплохо, Костя, только пафоса многовато, – Андреем оказался худощавый, светловолосый сплавщик лет сорока. – Давай-ка ещё раз этот кусок». Кудреватый кивнул, сосредоточенно уставился в пол. И, поиграв губами, продолжил:

– Всё, всё что гибелью грозит

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья…

Если что и ощущал Чибис, слушая это, – так оторопь. Перед ним было то, что понять в данную минуту он был не в состоянии.

– Безбожный пир, безбожные безумцы

Вы пиршеством и песнями разврата

Ругаетесь над мрачной тишиной…

– ударил гневный, густой бас бородатого. И столько гнева, боли и ужаса было в его страстном голосе и преображённом вдохновенной игрой колоритном лице, что Чибис, забыв осторожность, почти влез головой в проём, – настолько захватило его происходящее. Он уже забыл, зачем сюда пришёл. «Да они что – спектакль играют, что ли? Ну, чудят!…».

– Ты ль это, Вальсингам? Ты ль самый тот

Кто три тому недели на коленях

Труп матери, рыдая, обнимал

И с воплем бился над его могилой…

– метался, страдал, негодовал голос бородатого, внося сумятицу и странный восторг в душу Чибиса.

Стоял тихий, прозрачный, прохладный майский вечер. По пустынной лесной дороге шёл человек в помятом пиджаке и грязных кирзовых сапогах, с глуповатой улыбкой на заросшем, с нездоровой синевой лице. Шёл странно: то резко взмахивая руками, то вдруг останавливался и бормотал что-то вроде «Ты ль это, Вальсингам, ты ль самый тот…», при этом странно жестикулируя.

Дома Чибиса ждали. Когда он вошёл, вся семья была в сборе, сидела за столом. Судя по всему, только что был большой разговор о нём. Ульяна, Колька, Ленка – все разом подняли на него глаза и тут же напряжённо отвели их в стороны. Никто не проронил ни слова. Но Чибис как-будто и не обращал на семью внимания, и вообще повёл себя как-то странно. Ульяну удивило уже то, что муж, споткнувшись при входе о порог, не выматерился. Ещё более удивилась, когда тот снял у порога чисто вымытые сапоги и пошёл к умывальнику. Долго мылся, отдуваясь, и что-то бормоча про себя. Вытершись, устало плюхнулся на стул: «Ну что, мать, пожрать-то есть что у нас?». Ульяна не ответила. Ленка, добрая душа, шустро побежала к плите. Ел Чибис молча и очень задумчиво, порой не попадая ложкой в миску. Наконец, перестав жевать, уставился в стол, пощипывая многодневную щетину, и неожиданно сказал громко и странно: «Абсурд!». Ульяна испуганно вздрогнула.

После еды Чибис постоял в нерешительности у плиты, затем сказал: «Колька, пошли со мной, поможешь, горбыль приберём». Колька скривился, но ничего не сказал, стал одеваться. Около часу молча складывали тяжёлые доски. После запоя Чибису было тяжко, но крепился. Однако усталость брала своё, вместе с усталостью пошла и горячка, прикрикнул на Кольку. Тот, ловко поправив развернувшийся комель, опёрся на штабель и, глядя в начавшее звездиться небо, сказал ломаным баском: «Ты, батя, вот чего… Ты пить брось, хватит уже. И мать перестань бить, чего она тебе сделала-то…».

Чибиса аж передёрнуло, с изумлением вскинулся на Кольку. Но увидев всего сына: сумрачного, нескладного, нарочито взрослого, – вдруг смяк, отошёл сердцем, внутри шевельнулся щемящий кусочек отцовской нежности: «Растёт мужик…». Виновато сказал: «Ну ладно, Колюха, чего там… Бывает. Да я… Ну, в общем, давай, берись…».

На другой день после работы Чибис свернул с привычной дороги в сторону «домиков» – так звали небольшой посёлок из двухквартирных типовых домов, что построены были для приезжих. Постояв в нерешительности около дома, отданного учителям, выбросил недокуренную сигарету и решительно шагнул на крыльцо.

Вера Ивановна, молоденькая учительница, приехавшая в Кержу по распределению после института, смотрела на Чибиса вопросительно-испуганно: вот уж кого точно не ожидала и не хотела она увидеть, так это отца Коли Чибисова. С Василием Петровичем Чибисовым она разговаривала всего один раз, пару месяцев назад, когда тот зашёл на родительское собрание (случалась у Чибиса такая блажь). Говорила, что Коля – способный мальчик, но дисциплина хромает, надо родителям обратить на это внимание. Чибис взъелся: решил, что эта пацанка учит его жизни; выругался и ушёл. После этого Вера Ивановна более всего боялась, что Чибисов опять придёт на собрание. И вот он перед ней…

«Извиняюсь за беспокойство, Вера Ивановна, может, не вовремя… я это… спросить хотел, – Чибис замялся, глядя в пол. Извиняющийся тон так не шёл к тому человеку, которого запомнила на собрании, что Вера Ивановна на секунду решила – обозналась, это не Чибисов, кто-то другой, похожий. Но нет, это он, Василий Чибисов – Чибис, Васька Бешеный – он самый. «Вы литературе учите, – поднял Чибис глаза, – может, знаете, откуда это, – Чибис замолк, собрался и медленно повёл, помогая необычным словам круговыми движениями правой руки: – Ты ль это, Вальсингам? Ты ль самый тот, кто три тому недели на коленях, труп матери, рыдая, обнимал…»

Если бы Чибис сейчас сделал стойку на голове, или прошёлся по потолку, или предложил Вере Ивановне стать его женой, – она бы не столь изумилась. «Я вот ещё помню, – видя замешательство учительницы, продолжил Чибис: – Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю… Так знаете?

Вопрос пробил завесу непонимания. «Да-да, знаю, – торопливо заговорила Вера Ивановна, – это Пушкин, «Маленькие трагедии», четыре пьесы. А то, что Вы… цитировали… это «Пир во время чумы». А Вам… а Вы… это зачем?». Чибис вздохнул, развёл руками и ответил просто: «Да почитать бы. А что спрашивать – не знал. Теперь знаю, спасибо Вам. Схожу в библиотеку». «Не надо в библиотеку, – остановила повернувшегося уходить Чибиса Вера Ивановна. – У меня есть эта книга, я Вам сейчас принесу, – и засмеялась вдруг: легко, приветливо, – знаете, это просто замечательно, что Вы пришли».

В доме уже все улеглись, когда Чибис пришёл со двора – менял подгнившие столбы забора. Осторожно, чтобы не шуметь, разулся, прошёл за заборку – на кухню. Согрел кипятильником чай, погуще заварив, с наслаждением выпил большую полулитровую кружку. Потом некоторое время сидел в задумчивости, посасывая потухшую сигарету. Встал, босой прошёлся по комнате. В избе было тепло от протопленной печи, свежо от намытых полов, через полуоткрытую створку окна шёл сильный, чистый запах короткой, полупрозрачной майской ночи. Все спали. Ленка, свернувшись калачиком на расшатанном старом диванчике, тихо сопела в подушку. Колька богатырски разметался на раскладушке, которая была ему мала – неприкрытые ноги торчали в разные стороны. Ульяна спала покойно, устало откинув больные, натруженные руки, густая прядь её русых, рано поседевших волос касалась обветренных, потрескавшихся губ. Чибис потихоньку прикрыл окно, натянул одеяло на худенькое ленкино плечико. Затем прошёл за переборку, к столу, где Колька с Ленкой обычно делали уроки, включил настольную лампу. Задёрнув ситцевую занавеску на окне, открыл ящик старого комода и достал оттуда книгу в чистом переплёте. Внимательно посмотрел на неё, пристроил на край стола, аккуратно сложил в стопку кольки-ленкины учебники, отодвинул их. Рукавом тщательно протёр клеёнку стола, но этого показалось мало: взял газету, развернув её внутренней стороной, постелил на стол, книгу положил сверху. Сел, тщательно вытирая пальцы рук о расстёгнутый ворот рубахи, прислушался. Тишина. Только молодой тополь за окном, вздрагивая от свежего ветерка, задевал порой краешком ветки за стекло. Чибис глубоко вздохнул, провёл языком по губам и, придвинувшись плотнее к столу, бережно раскрыл книгу.

Заблудились

Милан – отличный город. Я довольно часто бываю здесь по делам своего института, и каждый раз уезжаю с некоторым сожалением. Но на этот раз хотелось побыстрее уехать: двое суток сижу в аэропорту, не могу улететь из-за непогоды – Альпы обложили Милан снегопадом. Только что нужный мне рейс на Берлин в очередной раз отложили на неопределённое время, и я вновь задремал в кресле зала ожидания, а потом и вовсе уснул.

Приснилось, что я бегу по аэродрому, догоняю убегающий от меня самолёт; за самолётом волочится верёвка, за которую я пытаюсь уцепиться, чтобы удержать самолёт, но никак не могу ухватить кончик…

Разбудил взрыв хохота. Вздрогнул, осмотрелся. От души веселились четверо молодых испанцев, показывая в сторону взлётной полосы, хорошо видимой через стеклянную стену. Я посмотрел туда и невольно улыбнулся. Рядом со зданием аэропорта приземлился невесть откуда взявшийся, несмотря на метель, маленький самолёт, похожий на наш АН-2. Но при торможении пилот, видимо, не справился с управлением на скользкой полосе и самолётик врезался в снежную гору, что накидала снегоуборочная машина; врезался так, что ушёл в снег наполовину. Пилот, барахтаясь в снегу, выбрался из машины; выбравшись, предстал совершенно знаком вопроса: молча стоял перед снежной горой, из которой торчал его самолёт, почёсывая затылок, – картина и впрямь была комичная.

К веселящимся испанцам прибавилось ещё несколько зевак, вроде, датчане, потом к веселью присоединились канадцы… Но я уже не смотрел. Другая картина выплыла из глубин памяти – мутноватая вначале, прояснялась всё более и более.

Давно это было, лет тридцать пять, наверное, нет, уже тридцать восемь назад. И много разных событий, и гораздо более значительных, казалось бы, случилось после, но это происшествие вспомнилось до мельчайших подробностей.

Глава 1. Ошибка «инженера Феди»

Нас было четверо, оказавшихся в тот мартовский морозный день в неуютном, холодном салоне двенадцатиместной «аннушки», что должна была лететь по маршруту Верхняя Паденьга – Кулига. Я, зелёный первокурсник, недавно сдал свою первую сессию и теперь добирался из столицы к родителям, имея в запасе десять дней. Дорога уже порядком измотала, и добраться до дому казалось верхом желаний.

Попутчики все были немного знакомы мне. И они, казалось, узнали меня, но поздоровался лишь один: худощавый, с живыми глазами на скуластом лице. Помнил, что на селе его звали Гришка Князь. И ещё одного помнил по прозвищу – маленького коренастого мужичка с шапкой огненно-рыжих волос на веснушчатой голове; его так и прозывали – Коля Рыжик. Ближе других знал я Павла Артюхова, широкоплечего рослого богатыря с постоянно невозмутимым выражением лица. Все трое были близко знакомы между собой и все, судя по разговорам, находились в райцентре по делам и теперь возвращались домой. Наш самолёт на Кулигу должен был улететь утром, но рейс всё переносили и вот, наконец, всё же дали посадку. Сидели в самолёте мы уже довольно долго, но почему-то не было лётчиков.

Пилот появился, когда все, особенно я, уже порядком намёрзлись в холодном металлическом чреве, а Князь успел пару раз громко и недвусмысленно выразиться насчёт порядков в районном аэропорту.

– Здорово, мужики! Заждались? Сейчас полетим, – грузное тело лётчика протиснулось во внутрь самолёта. Одутловатое, с мазутным пятном на щеке лицо его быстро повернулось туда-сюда, как бы оценивая вверенное ему хозяйство, но не выразило ни удовлетворения, ни досады.

– Я, мужики, с вами не должен был лететь, – уже из кабины, как бы извиняясь за наше ожидание, объяснял он. – Только ваш экипаж на другом рейсе, вот меня и подняли. Видите, даже без второго лечу. Ну ничего, скоро будете в своей Кулиге.

Потом самолёт долго, натужно ревел двигателем, затем медленно, скрипя и трясясь, выруливал на взлётную полосу. Наконец, как-то жалобно взвыв, нехотя сорвался для разбега, взлетел.

Было холодно, особенно ногам. Да и куртка, что была на мне, была явно не рассчитана на подобные экспедиции. Земляки мои, в своих полушубках и унтах, чувствовали себя гораздо уютнее. Павел, как взлетели, почти сразу уснул, а Князь, попеременно заглядывая то в иллюминатор, то в раскрытую кабину пилота, оживлённо рассказывал что-то, неразборчивое за рёвом мотора, Рыжику, конопатое личико которого, слегка запрокинувшись, старательно внимало Князю.

Потихоньку я всё же задремал. Проснулся от короткого толчка – приземлились. Самолёт, подпрыгивая, прокатился положенный ему путь, встал.

– Приехали, мужики, – бодро крикнул пилот, когда стих шум двигателя. – Давай, открывайте дверь. Да почту помогите мне выгрузить.

Князь дверь уже открывал. А открыв, почему-то застыл на некоторое время, вглядываясь. Потом повернулся навстречу выходившему из кабины пилоту и сказал странным голосом:

– Слушай, лётчик, ты куда нас привёз?

–А ты что – на радостях деревню свою не узнал? – неподвижное, одутловатое лицо тронула тень усмешки.

– Да уж… я бы узнал. Было бы чего… – Князь отрывисто хохотнул, так, словно его неожиданно ткнули под дых.

Я и Рыжик дружно сунулись к двери. Григорий был прав – мы приземлились не в Кулиге. Там самолёт садился на лугу возле села, здесь же мы оказались посреди большого поля, и никаких признаков жилья рядом в помине не было. Поле, правда, было укатано, и все обозначения стояли, как и полагающаяся такого рода аэропорту будка. Но если и ждали здесь самолёт, то никак не в это время – ни одной живой души на поле не появилось. Я взглянул на часы – вместо положенных двадцати пяти минут летели почти сорок.

– Н-ну, и что теперя делать будем, – Князь молодцевато выскочил на укатанный снег, фертом прошёлся около самолёта. – А, авиация, где мы находимся-то, хоть скажи? Или ты на нюх летел, без компаса?

– Да нет, мужики, всё как положено шёл, по приборам. Сам не знаю, как такой номер вышел. Я вообще-то первый раз в вашем районе, – лётчик в замешательстве растирал мазутное пятно по всей щеке.

– Может, по рации с районом связаться? – несмело вставил Рыжик.

– Да не работает рация, – безнадёжно махнул рукой пилот. – Надо обратно в район лететь, не попасть нам в Кулигу вашу.

– Какой район, какой район! – взвился Князь. – Ты это брось! У меня по программе сегодня в пять баня, а в семь я должен на свадьбе быть. Так что давай в Кулигу.

– Да я бы рад, – усмехнулся лётчик, – только вот в какую сторону лететь…

– Слышь, парень, звать-то тебя как? – шагнул вплотную к лётчику Князь.

– Фёдором…

– Так вот, Федя, слушай сюда. Место это я узнал – Залужье, отсюда до Кулиги рукой подать. Как взлетаем – сразу вправо забирай, тут тебе и Кулига. Так что давай, Фёдор. А то время уже три часа.

– Ох, не знаю, мужики…

– Чего не знаю? Чего не знаю-то!? Давай-давай, Федя. Всё путём.

Фёдор обошёл вокруг самолёта, осмотрелся.

– Мужики, не вырулить мне тут на взлёт, вон та хламина мешает.

На пути самолёта стояли тракторные сани. С какой целью они были тут оставлены, трудно было догадаться.

– Это какая хламина? Сани, что ли? Так мы их сейчас уберём. Ну-ка, Коля, подсоби. А ты, Володька, стой тут, куртку порвёшь, – Князь уверенно двинулся к саням. Но остановился. – А где Пашка? Эй, Артюха! – Он подбежал к самолёту, заглянул во внутрь. – Во, даёт! Спит, сурок! Си-илён! Артюха, не спи, замёрзнешь, рейс закончен и трап подали. Не-е, вот что значит бабу молодую заиметь: в Паденьгу летели – спал, обратно летим – опять спит…

– Чего шумим? – благодушная физиономия Павла зависла над Князем. Заспанные глаза, щурясь от мартовского солнца, не спеша оглядели окрестности.

– Иди сани двигать, чуда ты дремотная. Видишь, мужики пересажаются…

Фёдор с Рыжиком как раз в это время взялись за угол саней и тщетно пытались хоть чуть приподнять их.

– Так мы это чего, не в Кулиге, что ли? – ещё раз неторопливо оглядевшись, спросил Павел ровным голосом.

– Силён, Артюха, соображаешь. В точку попал – не в Кулиге мы, – хохотнул Князь. – Ошибка инженера Феди – летели в Кулигу, а увидели фигу.

– А-а, – понимающе протянул Павел, не выразив, однако, никакого беспокойства по поводу услышанного. Он ещё некоторое время постоял в задумчивости, а затем, вроде как нехотя, его высокая, сутулая фигура вывалилась наружу и вразвалку зашагала к пыхтящим над неподъёмными санями мужикам.

– Эй, ребята, вы не так, не так делаете! – крикнул Князь. – Так не взять, подважить надо. Федя, дай-ка топор, вагу вырубить. Топор у тебя в самолёте есть?

Фёдор, сразу отпустившись от саней, взглянул на Князя почти оскорблённо:

– Ты чего, паря. Откуда. Ты бы ещё вилы попросил…

– Ну ты, лётчик, даёшь! Топора – и того нет. Да как же ты летаешь, без топора-то?

Мазутная щёка пилота даже дёрнулась от возмущения:

– Это же са-мо-лёт, Гриша, а не телега с лошадью. Что мне делать, топором твоим, в самолёте? Если только некоторым пассажирам мозги обухом вправлять…

– Чего-о! Разговорчив, я гляжу, ты стал! – Князь выпрямился: грудь колесом, взгляд в упор.

– Эй, куда сани поставить? – отвлёк ссорящихся бас Артюхова. Все оглянулись. Павел, пока шли эти пререкания, подошёл к саням и, взяв за переднюю поперечину, без особого усилия поднял их. Теперь стоял, держа передок на уровне пояса.

– Ну ты герой, Артюха! Здоровья в тебе! – восхищённо выдохнул после общей паузы Князь. Рыжик, между тем, подскочил, засуетился вокруг Павла, приговаривая: «Паша, пособлю сейчас, Паша, пособлю». Быстро снова взялся за сани Фёдор, подскочил и я, но поскользнулся, упал, и падая, повалил Рыжика.

– Сюда, давай сюда, Артюха, – уже распоряжался в стороне Князь решительным голосом, и Павел с Фёдором послушно потащили сани в указанную сторону.

– Всё, не мешают больше, – отпустился Фёдор. Павел протащил ещё немного, резко бросил. Закурили.

– Так что – тронули, – щелчком отбросив окурок, Фёдор решительно зашагал к машине, мы за ним.

– Как взлетим – вправо, Фёдор, забирай, вправо. Точь в Кулиге будем. Пять минут, и я в бане, – наставлял его сзади Григорий.

– Только предупреждаю, мужики: у меня топлива мало, не до разлётов, – через плечо бросил Фёдор, влезая в кабину.

Вновь трясло, болтало, скрипело, ревело на взлёте. Ко всему прибавилось ещё какое-то странное дребезжанье, доносившееся из кабины пилота. Казалось, сейчас начнут отлетать с пульта многочисленные приборы и покатятся через раскрытую дверь по грязному полу пассажирского салона.

Князь, севший впереди, только взлетели – всё крутил головой, глядя то в один, то в другой иллюминаторы, а затем решительно полез в кабину пилота. Что он говорил Фёдору – было не разобрать, только всё показывал рукой вправо. Выйдя от пилота, что-то объяснял Рыжику. Тот согласно кивал. Я тоже суетился вначале, то и дело поглядывая вниз на бесконечное однолесье, щедро прорезанное причудливыми изгибами речушек, да прямотой редких просек и дорог, белевших среди лесного многоточья. Но холод вновь дал о себе знать, и вскоре я опять был занят лишь своими совершенно закаменевшими ступнями. Да и села никакого внизу всё не было видно.

Глава 2. Князь

– Это, что ли, твоя Кулига? – донёсся сквозь рёв мотора голос Фёдора, обращённый к Григорию. Тот захлопотал опять, прильнул к окну, затем снова влез к лётчику и зарокотал там, размахивая руками. Чувствуя, как радостно толкнуло сердце, сразу забыв про бесчувственные ступни, я жадно ткнулся в стекло, предвкушая знакомые пейзажи родного села, но при этом отметил краем глаза недоумение на лицах Павла и Рыжика.

Разглядеть толком ничего не успел, а вскоре взгляд скользил уже по верхушкам густого осинника. Через несколько секунд сильно тряхнуло – приземлились. Пока самолёт замедлял бег, я увидел, как от аэропортовской будки отделилась небольшая фигура в шубе до пят и направилась к нам. Самолёт встал, винт выключенного двигателя, утихая, допевал свою монотонную песню. Фигурка между тем приблизилась и оказалась дедом в очках, имевшем, кроме шубы, из-под полы которой торчали подшитые валенки-баржи не по ноге, ещё и странную шапку-ушанку с татарским верхом. Князь, с явно растерянным видом, пошёл открывать дверь, бормоча: «Что это мы, не долетели, что ли …».

– Эй, дед! – крикнул он, запустив во внутрь волну холодного, но приветливого мартовского света. – Какая станция?

– Чево? – дед потянулся к раскрытой двери левым ухом, сдвинув набекрень остроконечный верх.

– Деревня, говорю, какая, пень глухой!

– Чево? А-а, деревня-та… Так Усть-Ляльма будет.

– Как!?

– Усть-Ляльма, говорю, – насколько хватило сил, выдохнул дед слабеньким голосом.

Стало тихо. По задумчиво-напряжённым лицам моих земляков можно было понять, что каждый из них пытается вспомнить: слышал ли он когда-либо это название. И, судя по затянувшемуся молчанию, никто не вспомнил.

– Район-то какой, дед? – первым догадался спросить я и напрягся, чувствуя ответ.

– Чево? Район-то? Это наш-то? Да Лешаконский район, Лешаконский, какой ещё… Да вы откуль, робята, будете?

Князь длинно присвистнул, покрывая последние слова деда. Неожиданное местоположение наше в Лешаконском районе означало, что от родной Кулиги мы находимся, самое малое, за триста километров.

– Всё выше, и выше, и выше стремим мы полёт… – дурашливо затянул Князь. – Ой, мамоньки мои, до чего же дошла наша родная авиация – запад с востоком путает. Запад, Феденька, это там, где солнце заходит – видишь, во-от туда катится. А восток – там солнце всходит…

– Молчал бы, трепло барабанное! – гневно загудел Фёдор, подавшись всем телом из кабины пилота. – Из-за тебя всё! Вправо, вправо забирай… Вот и дозабирались, теперь как выбраться…

Князь ехидно сморщился:

– Слушай, ты, застёжка от Чкалова. Тебе для чего руль в руки даден? Чтобы над тобой указчик стоял? Ты в какой школе летать учился, в церковно-приходской, что ли?

– Не руль, а штурвал, дура! А в какой школе я учился, то туда таких как ты и близко…

– Так мы куда сейчас полетим? – ровный голос Павла остановил петушившихся. – Или ночевать тут будем?

– Какое ночевать, какое ночевать! – взвился Князь.– Вы чего, мужики!? Давай взлетаем: в район, что ли, обратно, а там, может, доберёмся ещё. Чёрт с ней, с баней, хоть бы на свадьбу успеть…

– На чём лететь? Я же говорю – горючее на исходе. Не дозаправили в Паденьге, может не хватить. Э-эх… – устало махнул рукой Фёдор и отвернулся.

– Ну вот, теперь горючки у него нет, – насупился Князь. Но тут же оживился: – А вот дед – он же начальник аэродрома. Что, у него горючего нет? Должно быть. Дед, эй, дед, у тебя горючее есть?

– Чево?

– Горючее, говорю, топливо?

– Топливо-то? Оно есть. Солярки целая бочка, вон, за избушкой. Трактористы оставили. Я ей печку в будке растопляю.

– Во, видишь, есть! Пилот, бочки хватит? – резво повернулся Князь, и осекся, поняв, что в запальчивости дал большого маху.

– Ну и дуб же ты, Гриша! – с неприкрытым удовлетворением раздельно выговорил Фёдор. – Где же ты видел, чтобы самолёты на солярке летали? Нам бензин – и то особенный надо. Это же самолёт, а не трактор. А то, может, ты в своей Кулиге и трактора-то не видел? Так уж запомни, Гриша, не полетит самолёт на солярке, не по-ле-тит. Понял!

Не найдя, чем ответить, Князь сел на мешки с почтой. Но, не привыкший оставлять последнее слово за другим, пробурчал в угол: «Не полетит, не полетит… А ты попробуй, сначала, может ещё и полетит…».

– В общем, так: Павел прав – ночевать здесь будем, – решительно подвёл итог разговору Фёдор. – Я сейчас на почту схожу, позвоню в Паденьгу или Лешаконь, чтобы самолёт для дозаправки прислали.

– Так откуль будете-то, робята? – спросило сухонькое, с редкой бородой лицо деда, несмело просунувшись в проём.

– Ой, не спрашивай, дед…

– Где же ты, Маруся, с кем теперь гуляешь… – Князь сумрачно отбивал такт. – Слушай, дед, в Ляльме вашей вдовы есть?

– Чево?

– Бабы без мужика в деревне есть, глухарь ты лешаконский! На ночлег чтобы пристать.

– Бабы-то? Бабы есть. И которые без мужиков – тоже. Только ежели вам на ночлег, так зачем вам бабы? Вы у меня ночуйте. Дом большой – вот рядом стоит, живу один с жонкой. Места всем хватит. Да вы откуль, робята, будете-то?

– Странная у тебя логика, дед, – внимательно посмотрел на собеседника Князь. – А я вот считал – раз на ночлег, то непременно к бабе надо. Но вижу – ошибался. Идём к тебе, дед! Тем более, что по твоим надёжным глазам я вижу, что твоя жонка лучше всех в Ляльме умеет варить щи, а у тебя в углу всегда наготове ведро браги. Веди, дед!

Через минуту мы неспешно тянулись гуськом за дедом, семенящим по хорошо утоптанной тропинке, что вела через неширокий речной пролив, отделявший луг, на котором расположился деревенский аэропорт, от села, прямо к дому деда. Дом – могучий двухэтажный пятистенок, вольно расположился на отлогом берегу и всей дюжиной окон фасада смотрел прямо на взлётное поле.

– А я пошёл в избушке своей прибрать немного, гляжу – самолёт садится. Чей это, думаю? Наш-то, лешаконский, с утра был, а больше к нам в Ляльму никаких самолётов не летает, – словоохотливо объяснял дед. – Да вы откуль, робята, будете-то?

– С Верхней Паденьги мы, дед. Заблудились, – коротко бросил Фёдор, занятый своими мыслями.

– А-а… – объяснение это, вроде, удовлетворило деда. Но, немного погодя, спросил опять: – Так вы, может, на Новую Землю летели? Сейчас туда, слышал, экспедиции отправляют.

– Верно заметил, дед, – хохотнул Князь, – туда путь держали. Только вот с горючкой не рассчитали немного.

– Молчал бы… – беззлобно огрызнулся Фёдор.

Павел с Рыжиком шли молча сзади Фёдора и впереди меня, замыкавшего колонну. Павел порой оглядывался – не отстали ли мы – и я видел, что он благодушно улыбается чему-то своему; Рыжик же, семеня за ним, с интересом разглядывал село. Оно и впрямь напоминало Кулигу, а взлётное поле на лугу было прямо копией кулижского. Так что ошибка Григория, поначалу принявшего Усть-Ляльму за Кулигу, становилась понятной. Была суббота. Повсюду топились бани и дым их аккуратными столбиками тянулся в ясное мартовское небо, бледно-прозрачное, звонкое от последнего в этой зиме мороза.

– Тебя как звать-то, дед? – спросил Князь.

– Меня-то? Ермаком. А по батьке Поликарповичем.

– Ого! – чувствовалось, что Григорий с интересом разглядывает тщедушную фигуру деда. – А этот, который Тимофеевич, покоритель Сибири, тебе что – родственник, или как?

– Не, не родственник, – серьёзно ответил дед. – По моим сведеньям род мой идёт от купцов Строгановых, тех, что Ермака послали Сибирь воевать. Моя и фамиль такая – Строгановы.

– Ух ты! – в голосе Князя слышалось неприкрытое восхищение. – А то я думаю – откуда у тебя, дед, такая шапка? А это, значит, Ермак, который Сибирь воевал, с какого-то хана снял, с Кучума, что ли, и хозяевам своим в дар отдал. А от тех по наследству тебе досталась. Так?

– Шапку-то? Не-е… То жонка моя смастрачила. А вот и она. Федосья, принимай гостей.

Федосья оказалась полной, спокойной женщиной лет пятидесяти пяти. Встретилась она нам около калитки с авоськой в руках.

– Гостям-то рады, – нараспев сказала она. Некоторое время разглядывала нас, пропуская вперёд.

– Лётчики это, – объяснил ей дед. – Из экспедиции. На ночлег надо расположить. Давай, ставь чай.

Вошли в просторную, чистую избу. Направо от входа стояла широкая скамья вдоль русской печи, напротив, у стены – старинный буфет, почерневший от времени; далее массивный стол с витыми ножками, две длинных лавки по стенам, два тяжёлых стула с высокими спинками. В простенке напротив входа висели встретившие нас кукушкой громадные старинные гиревые часы, мерно отмерявшие ход времени широким маятником. Над часами разместились простенькие фотографии в рамках. В углу, где сходились лавки, под потолком на специальной полке – божнице – стояла ухоженная небольшая икона. Пахнуло теплом и свежим хлебом.

– Тогда в баню-то побольше подкинуть, Еремей. Может, гости с дороги помоются? – спросила Федосья.

– Непременно, мать, – с готовностью подтвердил Князь. – У меня по сегодняшнему расписанию баня в семнадцать ноль-ноль. А свадьбы у вас тут вечером нет?

– Свадьбы-то? Сегодня нету. Прошлой субботой была.

– Жаль. А то у меня после бани по плану свадьба.

– Мне, Ермак Поликарпович, надо бы до почты дойти. Объясни, где тут у вас, далеко? – спросил Фёдор.

Дед объяснил. Князь, расспросив также насчёт магазина, увязался за Фёдором.

– Пойду и я, пожалуй, прогуляюсь, – поднялся и Павел.

Дед ушёл смотреть за баней. Я и Николай остались около хлопотавшей хозяйки. Кто мы, откуда – она не расспрашивала, ведя разговор о своих хозяйских делах. Николай поддерживал разговор, я отмалчивался – закаменевшие на морозе ноги в тепле стали отходить, и острая боль ломила пальцы.

– Ты, парень, сними ботинки. Я тебе катаньки дам, вот, тёплые, – сказала Федосья, снимая с печи валенки.

– Надень, надень, Вовка, отойдут ноги-то, – поддержал Рыжик.

Я стянул ботинки, с удовольствием одел тёплые, мягкие валенки.

Пришёл дед. Вскоре появились и мужики

– Так, порядок, – с порога заговорил заметно повеселевший Фёдор. – Дозвонился, заправят нас. Завтра улетим.

– Да, читали ему лекцию по телефону, – Князь вынимал из карманов водку, – Федя наш аж вспотел, по стойке смирно стоя.

– Вспотеешь тут … – полное мазутное лицо Фёдора расплылось в улыбке.

– Значит, в порядке всё? Ну, тогда давайте чай пить, – захлопотал дед.

– У нас-то всё в порядке, а вот у тебя, дед, в хозяйстве полный развал, – Князь встал посреди избы, и по его позе можно было понять, что у него очередной приступ словоохотливости. И по всему чувствовалось – от недавнего недовольства у Григория не осталось и следа. Он был доволен предстоящей баней, доволен тем, что достали водки и будет возможность хорошо посидеть в компании после парилки. Но более всего был он доволен тем не совсем обычным приключением, в которое попал. А люди такого склада, как я теперь понял, органически не переносят ровной, спокойной, как говорят – нормальной жизни. Они в ней дичают, дурят, портя жизнь себе и, особенно, близким.

– Ты объясни мне, – продолжал наседать на деда Князь, – почему это к твоему дому пройти невозможно? Что это у тебя на самом проходе дрова лежат не распиленные? Как тёмно настанет – ноги можно поломать, через них шагая. Что ж ты за хозяин такой, а ещё купеческого роду?

– Да куда ему распилить, хозяину моему, слабый он, – вступилась за мужа Федосья. – Пила стоит в сарае и бензин есть. Да не справиться Еремею, в последний год совсем хворый. А попросить кого – не соберусь.

– То верно говорит Федосья, худо могу с пилой управляться, здоровья-то нету уж…– согласился Еремей (судя по всему, именно так его звали на селе).

– Ну, дед… Ты же купеческого роду. Неужто артель себе не сколотишь? Да вот хоть нас возьми! – загорелся вдруг Князь. – А ну-ка, дай пилу! Я коряги твои в айн момент распластаю. Цепи есть?

– Да чаю попейте сначала, – пропела Федосья, ставя на стол большую кастрюлю с ухой. Она явно была не против того, чтобы гости управились с дровами.

– Потом чай. Тут работы немного, Гриша верно говорит, – первым потянулся к выходу Павел.

Через минуту уже ревела в ловких руках Князя бензопила, а мы разворачивали стволы под распиловку, оттаскивали и укладывали под навес берёзовые и осиновые чураки. Спустя полчаса работа была кончена.

– Ну спасибо, ребятушки, уж до чего помогли. Только вот грех гостям работать. Да ещё не евши, – встретила нас в избе Федосья. Она стояла у стола, и сквозь полноту её рябоватого лица пробивалась довольная хитринка. – А то, может, обиделись?

– Ты, хозяйка, поменьше разговаривай – разогревай уху. А мы в баню, – скомандовал Князь.

Глава 3. Павел и ведьма

Выпив по маленькой, раздобревшие, всей артелью пошли в баню, благо, была она просторна, сделана основательно, – судя по всему, Еремей, до хворобы своей, мастером был знатным. Долго хлестались в жестоком пару. Я, правда, больше времени провёл в предбаннике, отходя после первого захода. Когда, распаренные, обессилевшие, ввалились в избу, у Федосьи густо парил на столе самовар, а рядом стояла бутылка питьевого спирта, которого давненько уже не было в продаже.

Выпили – теперь уже по большой. Мне тоже поднесли равную со всеми долю – солидно наполненный гранёный стакан водки. Я стал неловко отказываться, на что Князь коротко сказал: «Помалкивай, студент, и делай, как старшие», а Рыжик начал уговаривать: «Выпей, Вовка, легче станет». От чего мне должно стать легче – я не понял, так как никакой тяжести не ощущал, но, не дожидаясь дальнейших уговоров, водку выпил. А затем, закусив, полулёжа на лавке у печи, чуть в стороне от застольной компании, блаженно внимал то неторопливо-обстоятельным, то порывистым речам моих собратьев по странному путешествию.

Разговорился молчаливый Павел. Выпитая водка и интересная беседа оживили его крупное, правильное, но обычно малоподвижное лицо, и это придало особый колорит всей его богатырской фигуре, облачённой в мягкий серый свитер, на ворот которого волнами спадали густые светло-русые волосы.

Павла я хорошо помнил с малых лет, жили Артюховы недалеко от нас. Да и просто в том возрасте и при том строении мальчишеской души, когда более всего на свете тебя волнует, что Спартаку так и не удалось со своими гладиаторами переправиться в Сицилию и пришлось принять неравный бой с Крассом, – такие колоритные люди, как Павел, всегда на виду и в памяти. Один эпизод из его жизни, свидетелем которого довелось стать, особенно запомнился.

Было мне тогда лет десять, и по мальчишескому любопытству летним вечером попал я с парой сверстников на размашистую гулянку, вернее, во двор того дома, где гулянка проходила. Там и увидели мы Павла, разговаривавшего с высоким, черноволосым мужиком, про которого я знал лишь, что на селе его звали Цыганом. Разговор был резкий.

– Дурень ты, Петька, наслушался брехни бабьей, – увещевал Павел мужика.

– Брехни, говоришь… Виляешь, Артюха, падла, – злобно наступал тот, – знаю – ты мою бабу грел, пока я лагерной баландой кишки полоскал. – И взвизгнул: – Не прощу, понял! Лыбишься, с-сука…

Павел не замечал, а мы увидели из-за угла дома, как Цыган, стоявший к Павлу левым боком, вынул из-под пиджака правую руку с зажатым в ней коротким ножом. А затем этот нож по рукоятку вошёл в тело Павла. Тот охнул и, скорчившись, привалился к поленнице. Мы, перепуганные, бросились в дом с криком: «Дядю Пашу убили!». Однако только лишь мы начали наперебой рассказывать, что видели, как в двери появился сам убийца. «Вяжите меня, я Пашку Артюхова зарезал!», – крикнул он дурным голосом, вошёл в избу и застыл, затравленно глядя. Пока хмельные головы осмысливали увиденное, за спиной Цыгана появился Павел. Держась обеими руками за бок, откуда торчала рукоятка ножа, тяжело шагнул за порог:

– Ты что ж так… не веришь, Пётр… За шкоду меня принял. Эх, ты… – и медленно обломился на пол.

Сейчас, невольно любуясь Павлом, я подумал: чуть в сторону тот пьяный удар и не довелось бы слушать этот неторопливый, мягкий голос. Павел не то чтобы спорил, – скорее, уговаривал, и было интересно видеть, как этот большой, очень сильный и смелый человек, мягко убеждает, боясь войти в запальчивость и обидеть собеседника.

– Зря ты говоришь, Гриша, что всё это россказни бабьи – про домовых, про всякие исцеления, – рассказывал Павел. – Бабы тоже не всегда врут. Насчёт исцеления я тебе могу доподлинный случай поведать. Три года назад было. Тимохе, двоюродному моему, – вот, Коля его хорошо знает, – деревом на валке спину повредило. Не согнуться совсем было человеку. Куда мы его только не возили: в область, в Москву, – всё худо, полный инвалид. Так и сказали нам врачи: надежды никакой. Я уж не помню, кто надоумил к Чубасихе везти, есть такая баба в Вознесенье, тридцать километров от нас по реке. Я, надо сказать, веры не держал, а вот тимофеева Зинаида загорелась: повезём, вылечит Чубасиха. Ну, сели в лодку, поехали. Дом у Чубасихи на отшибе, чуть не в лесу, но нашли скоро – в Вознесенье её всякий знает. Дом-то и не дом, так, избушка, передок чуть не по окна в землю врос. Зашли с Зинаидой, так со свету и не разберём ничего, в избе хоть глаз выколи, окна завешены. Да и дух такой, что с ног валит. Встали мы около порога, тут она и голос подала: «Чего рты разинули, садитесь на лавку». Сели, присмотрелись – стоит она сама возле плиты, плита аж докрасна, на плите чугун полуведёрный, там какое-то варево бурлит, а Чубасиха это варево прямо рукой размешивает…

– Ну, это ты уже сбрехнул, Артюха, – спокойно сказал Князь. – Давай ближе к теме.

– …Так вот, размешивает это варево, – тем же ровным голосом продолжил Павел, – а сама как есть ведьма: космы седые, растрёпанные, нос крючком, во рту два клыка торчат, на голове тряпка какая-то завязана, как у пирата. А вокруг ней поросёнок бегает, ещё грязнее Чубасихи. Зинаида прямо в ноги к бабке кинулась, чуть порося не задавила: «Спаси, Кузьминишна, пропадает мужик». Чубасиха расспросила, какого мы роду-племени. Оказалось, деда моего она ещё пацаном хорошо знала. Прикинул я тогда, сколько ей годов – получилось ближе к ста. А когда она прадеда моего вспомнила, да сказала, как он выглядел, – тут уж я понял, что мало годов бабке дал. Ну, она долго не рассусоливала, приговорила: «Хорошие у вас в роду мужики были, а бабы стервы», потом пнула порося, он залаял…

– Опять брешешь, – вставил Князь.

– …Истинный бог, говорю, – залаял дурным голосом да прыгнул на лежанку. «Тащите, – говорит бабка, – Тимоху вашего, посмотрю. Уважу Никиту, прадеда твоего, да и Егора, деда тоже. А то я нынче редко кому хворь вывожу: мелкий и паскудный пошёл народишко, хоть все перемрут – не жалко». Принёс я Тимофея. Чубасиха велела раздеть его совсем и на лавку животом положить. Мы с Зинаидой сделали то, ну и стоим, ждём, когда выхаживать начнёт. А она как зыркнет: «А вы чего стали? Чтобы духу вашего в избе не было!». Выгнала. Как вышли мы, то сразу двери не закрыла, а взяла веник из какой-то травы, окунула его в то варево на плите и ходила по избе, веником тем махала. Вроде как в самом деле дух наш выгоняла. Потом закрыла дверь с той стороны на засов. Только и слышали мы после того, как Тимоха там покрикивал. Я около крыльца на бугорок сел, курю, Зинаида рядом ходит, сама не своя баба, последняя надежда ведь. Может, с полчаса прошло, я на время-то не смотрел, – слышу, брякнул засов и дверь заскрипела. Оглядываюсь: в дверях Тимофей наш – в одних портках, рот раскрыт, и глаза сумасшедшие. Постоял, и на нас пошёл. Зинаида на радостях в рёв бросилась. Я, по правде, тоже слезу пустил. «Тимоха, – кричу, – ожил, чертяка!». И от счастья такого – хрясь его по плечу, голова моя дубовая. Он – кувырк через бугорок, и ноги кверху. Меня в пот бросило: только излечился, думаю, человек, а я его опять нарушил. Однако, гляжу – встаёт он, как ни в чём не бывало, и хохочет во всю глотку. Потом рассказал, как его Чубасиха лечила. «Лежу, – говорит, – а она в меня какую-то мазь втирает. Долго втирала. Потом отошла чуток и стала что-то шептать, быстро так. А затем как крикнет: чего разлёгся, вставай, – и кастрюлю воды горячей на меня выплеснула. Я и вскочил…». Вот такие дела бывают. Ежели мне не верите – Николая сейчас спросите, он Тимофея знает, – закончил Павел своё повествование.

– Точно, мужики, – подтвердил Рыжик. – На моих глазах было: Тимофея туда недвижимого увезли, а обратно сам лодкой правил. Я осинесь в бригаде был с ним – тянет за двоих, не подумаешь, что спина ломана была.

– М-да, чудеса… – протянул Фёдор.

Глава 4. Чумной и Галя

Григорий отмахнулся:

– Да чего вы разговор завели: ведьмы, колдуны… Других тем нету. Хоть про баб, что ли. Вон, Володька на лавке лежит, улыбается, – не иначе девок вспомнил. Дед, а, дед, у тебя невесты нету? А то сразу и женим парня. Зря, что ли, он в вашу Ляльму попал. Давайте, хозяева, невесту!

– Была невеста, – вздохнув сказала Федосья. Да и жених был, ладный жених, Серёжа наш… Теперь вот только одна фотокарточка осталась, – посмотрела она поверх часов, туда, где в самой нарядной рамке висела фотография широколицего, улыбающегося парня.

– А что с ним? – проследив за взглядом Федосьи, спросил Князь.

– Да как что? Убили сыночка в армии. Уж пятый год тому пошёл…

– Где?

– Известно, где… В заграницу посылают, смерть-то искать. Было у нас горя… – голос Федосьи дрогнул, она отвернулась, обиженно скривившись. – Письмо прислали, что сын наш погиб, долг какой-то там исполняя, и наградили, мол, его… И привезли нам сыночка – в гробу… Потом орден этот пришёл…

Помолчали.

– Какой орден-то? – поинтересовался Князь.

– Да я что – знаю, – нехотя ответила Федосья.

– Посмотреть можно, мать, награду?

Федосья молчала, глядя в пол. Еремей заёрзал, как бы желая что-то сказать, но не решаясь.

– Да выкинула я орден этот, – равнодушно сказала, наконец, Федосья.

– Как выкинула!?

– Точно, выкинула, – ответил за Федосью Еремей.– Она каждый день ревела, как узнала про смерть Серёжи. А уж как убивалась на могиле-то, эх… А тут этот орден пришёл. Смотрела, смотрела на него Федось моя, да как накатило на неё: «Это, говорит, для железки такой сына моего на смерть послали? Да глаза бы мои на неё не смотрели!». Окно открыла, да и выкинула орден на дорогу. Дождь как раз о ту пору лил, а у нас на дороге по осени глины до колена. И трактор ещё гусеничный по дороге прошёл, пока я хватился, да побежал… В общем, не нашёл я орден.

– Может, зря это так, – тихо сказал Фёдор. – Всё же боевая награда.

– Зря, говоришь? – напевный голос Федосьи стал каменным. – А ответь ты мне: что нам – своей земли мало, что в чужую ползём? Орденом, вишь, за сына откупились…

– У нас первый-то сынок помер в малолетстве, – тихо сказал Еремей. – И когда Серёжа народился – боялись мы очень, как бы опять такое не случилось. Да слава Богу, вырос парень на загляденье. И дочка хорошая росла. Уж жить бы да жить, да вот…

Снова все замолчали. Князь разлил ещё по одной. Выпили молча.

– Да-а, – неопределённо протянул Князь. – Ну, а дочка? С ней что за беда приключилась?

– Да беда не беда, а горя воз, – вздохнула Федосья. – Как замуж два года назад вышла, у неё не жизнь, а каторга настала. Галя у нас тихая из себя, слабая. И чего она за Чумного пошла? Хуже волка мужик. Как в Ляльме жил, так только и знал, что вино да драки. Доброго слова от него не услышишь. А пристал к Гале – не отвяжется. Поженились, увёз в Кержу. Мы с отцом отговаривали, так ни в какую. Он меня любит, говорит, он только с виду такой. Любит…На Новый год приехала, в баню пошли. Она как разделась, я так и ахнула. «Чем бил?» – спрашиваю. Молчит. Но я всё же выпытала. Оказалось, гад такой, плётку специальну завёл, с женой говорить. Это после того, как она нонешним летом с маленькой у нас была: Оленьку показать, да так чем помочь. Кержа ведь недалёко, за рекой, по прямой километров сорок, не боле.. Только что дороги прямой нет, в окружную надо. Так вот, Чумной прознал, что к ней как-то летом Толя приходил. Хороший парень, раньше ухаживать за Галей начинал, да Чумной перебил. То правда – приходил: поговорили да и разошлись. А тот, дикарь, приревновал. Вот и завёл плётку. Да и раньше бил. А после того совсем ополоумел. Я как про всё это узнала, сразу сказала: не езди к нему, оставайся дома. А она: куда я теперь денусь? Не поеду – он приедет, вас побьёт, да ещё и дом сожгёт – он ведь бешеный. Уехала. За это время рубцов-то Гале добавил, идол, – всхлипнула Федосья.

Мужики дружно и возмущённо загалдели – видно было, что их сильно тронуло горе стариков.

– Слушай, Федосья, – сказал Князь, когда поутихла разноголосица, – а этот, Толик, без рук, что ли, – не может Галину защитить? Или не любовь больше?

– Любит, наверное, – вздохнула Федосья. – Да толку что? Не велела ему Галя даже показываться в Керже. Боится она.

– Что значит – боится? Что мы – в Турции, что ли… – пробурчал Фёдор.

– Вы, Федосья Павловна и Ермак Поликарпович, забирайте дочь – обязательно. Не будет у неё жизни с этим Чумным, не будет, я вам говорю, – Рыжик, заметно было, ближе остальных принял к сердцу рассказ Федосьи и всё порывался высказаться, пока, наконец, не уловил минуту. – Если он её бьёт, то человека в ней не видит. Врут, когда говорят: бьёт, значит, любит. Забирайте, забирайте Галину…

– Рады бы, да как? – вздохнул Еремей.

– Эх, вездеход бы сюда, что у нас в экспедиции был, – стукнул по столу кулаком Князь. – Рванули бы напрямую в эту Кержу. Па-адъехали бы под окна – встречай, Чумной, гостей! Самого бы его плёткой этой, Гальку вашу с барахлом в кабину – пишите… Эх, красиво бы было!

– А зачем вездеход? – гулко выговорил до сих пор молчавший Павел. – У нас самолёт есть.

Все разом стихли и посмотрели на Фёдора. Тот, поперхнувшись, перестал жевать и испуганно обвёл взглядом смотревших на него:

– Вы чего, мужики!?

– Так что, поможешь, Фёдор, человека из беды выручить? – с надеждой спросил Рыжик.

– Помоги старикам, Федя, – поддержал Павел.

– Помоги, браток, на тебя вся надёжа, – загорелся Князь. – Завтра с утра заправим самолёт – и рванём до Кержи. Морду набьём Чумному, Гальку заберём – и обратно. Всё будет в лучшем виде, не робей!

– Да вы что, чудаки! Вы что… Да… Вот… Ну… – Фёдор от возмущения потерял речь. – Да я же в тюрьму сяду, чудилы!

– Да кто узнает-то, – робко попытался возразить Рыжик.

– Во даёт! Он собирается посреди бела дня на деревне из самолёта десант высаживать, и чтобы никто не заметил…

Снова все замолчали, теперь как-то неловко, не зная, что сказать.

– М-да, не получается. А было бы лихо, – поскрёб небритый подбородок Князь.

Налили ещё. Фёдор угрюмо смотрел в угол.

– Эх! – вдруг ударил по коленке он. – Где наша не пропадала! Полетим. В случае чего, выкручусь как-нибудь.

Все разом оживились, особенно Рыжик.

– Только, чур, мужики, поутру решений не менять. А то сейчас вроде как выпивши. Давайте всё по совести делать, – раздельно проговорил Павел.

– Гадом буду, если не полетим, – заверил Фёдор, со стуком поставив на стол пустой стакан. – Как, Павловна, не передумала дочку вызволять?

– Да я-то нет… Лишь бы у вас худо не было…

– Не будет. Аэродром, я слышал, там есть, функционирует. А больше нам не надо ничего. Только такие дела на свежую голову делаются. Так что спирт оставим – пошли спать.

Глава 5. Риск

На сон расположились кто где. Впрочем, с достаточными удобствами: у Федосьи в запасе оказалась куча тюфяков, одеял, полушубков – было что постелить и чем укрыться. Погасили свет. Мужики быстро засыпали. Даже Князь, поначалу заведший разговор с Фёдором, потихоньку замолк и вскоре негромко захрапел. Я уснул позже всех, взволнованный предстоящим приключением. Последнее, что отложилось в утомлённом мозгу, это долетевший сквозь дремоту вздох Еремея: «Эх, судьба, судьба…». Старики не спали, ворочались, шептались о чём-то и, думаю, долго ещё не смыкали глаз, вслушиваясь в тяжёлое дыхание крепко спящих, незнакомых им до сегодняшнего дня случайных людей, которые завтра собираются круто вторгнуться в жизнь их семьи.

– … А где может быть Толик этот, который с Галиной вашей знался? Если у него серьёзный настрой, то, думаю, его надо с собой взять, – голос Князя был первым, который я услышал, пробудившись.

– Да где ему быть? Дома, наверное, сегодня же воскресенье, – ответила Федосья.

К стыду своему я обнаружил, что все уже давно встали.

– А-а, студент вольной жизни проснулся. Вставай, Владимир, чай стынет, – Князь поставил на плиту подогреваться большой чайник. – А ты, Федосья, сходи-ка до Толика. Пусть придёт, потолкуем.

Пока Федосья ходила за Толей, в дом вкатился запыхавшийся мальчуган лет шести-семи со сбившейся на глаза шапкой:

– Дедушка Елемей велел сказать, что самолёт плилетит в девять солок пять, – выпалил он радостно с порога.

– Герой, мужик, вовремя сообщил. Угощайся, – протянул ему горсть конфет Князь.

– Не, я лутсе молока, – сказал посыльный, шмыгнув носом.

– Как хочешь. Наше дело предложить, – Григорий подвинул ко краю стола почти полную литровую банку молока.

– Я сичас, – мальчуган зубами снял рукавички, подошёл к столу и почти без передыху выпил всю банку. Поставил пустую на стол, важно вытер рот рукавом. – Пасибо, я пошёл.

– Важнеющий пацан, – засмеялся Князь. – Слышь, Артюха, тебе замена растёт – видел, как он эту банку боднул?

– Пускай себе, – Павел был более обычного задумчив, как и сидящий рядом Рыжик.

– Ну, я пойду к самолёту, вы тут с парнем без меня разбирайтесь, – сказал Фёдор.

Вскоре пришла Федосья с Толей, который оказался круглолицым невысоким крепышом лет двадцати пяти.

– Та-ак, это, значит, ты Анатолием будешь? – окинул его изучающим взглядом Князь. – Это как же ты, друг милый Толя, допустил, что Галину твою какой-то Чумной плёткой ласкает? Ты мужик, или как? Боишься Чумного?

– Кто боится? Я? Не брехал бы… – растерянно набычился Толя.

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал Князь, – давай о деле. Тебе Павловна, я думаю, по дороге обстановку объяснила?

Анатолий кивнул.

– Так летишь?

–Да.

– Ну и добре. Теперь так: кто ещё полетит?

– Я лечу! – я постарался придать своему голосу как можно больше твёрдости.

– Да все летим, – сказал Рыжик, – сила может пригодиться. А Володя – он грамотный, в случае чего – знает, куда и как писать.

– Ясно. Я думаю, и деда надо взять. Он там по-свойски с начальником аэропорта договорится, чтобы шуму лишнего не было. Да и отец всё же.

Послышался нарастающий гул самолёта. Из окна было видно, как он приземлился и подрулил к машине Фёдора, как выходили пассажиры, разгружалась почта, как беседовал Фёдор с прилетевшими лётчиками. Меня оставили помочь Федосье: принести воды, дров и когда я пришёл на поле, прилетевший самолёт уже разбегался для взлёта.

– Ну что – порядок, мужики. Горючее есть, можно на штурм! – бодро пригласил на посадку Фёдор.

Мы – все шестеро – вошли в самолёт, закрыли дверь. Фёдор запустил двигатель и машина долго надрывно выла на месте. Ждали, когда тронемся и начнём выруливать для взлёта. Но вместо этого мотор стих. Фёдор, от дверей в кабину пилота, глядя в сторону, сказал:

– Мужики, что-то с машиной не в порядке…

– Вот те раз! Опять двадцать пять… – сплюнул Князь. И исподлобья глянул на Фёдора. – Лётчик, ты, часом, не сдрейфил? Так и скажи, что лететь не хочешь.

– Ты из меня шута не делай! – голос Фёдора сорвался на крик. – Говорю – машина не в порядке!

– А что: что-нибудь случиться может? – осторожно спросил Рыжик.

– Случиться, – хмыкнул Фёдор. – Может, Коля, может. Гробануться можем, вот что может случиться.

Замолчали. Паузу прервал бодрый голос деда:

– Слушай, Фёдор, так у тебя…это самое…парашюты есть?

Фёдор странно дёрнулся от слов деда, внимательно посмотрел на него: видимо, представлял Еремея с парашютом за спиной. Но промолчал, только рукой махнул. Потом обвёл всю нашу компанию откровенным взглядом и неожиданно засмеялся широко – чистым, заливистым смехом, от чего одутловатое лицо его засветилось.

– Черти вы двухголовые! С вами не гробанешься, так в тюрьму сядешь – всё одно. Эх, жизнь моя жестянка – взлетаем! Крутанусь пару раз над полем, если что – сразу на посадку.

– Стоп! Тогда сделаем так: дед, и ты, Володька, выйдите, – голос Князя не терпел возражений. – Мало ли что может случиться. Вчетвером справимся.

Я всё же пытался спорить, но Князя поддержал Павел и я нехотя вылез из самолёта вслед за Еремеем. Отошли в сторону, закурили. Когда самолёт, неуклюже разбежавшись, взлетел, я замер: нехорошее предчувствие захолодило около сердца. Но самолёт поднялся, сделал два круга над полем и, долго видимый в ясном небе, потянулся за реку. Мы оба облегчённо вздохнули.

– Ну и слава Богу. Хоть бы у них всё хорошо вышло, – сказал Еремей. Он постоял немного и пошёл колоть дрова, что лежали за избушкой. Я посмотрел, как он втыкает топор в неподатливое дерево, и подошёл помочь. Я колол, дед аккуратно складывал колотые дрова в поленницу. Мы ни о чём не говорили, но каждый знал, что так и будет на поле, пока не вернутся улетевшие. Да и вернутся ли? Опять в голову полезли назойливые, неприятные мысли.

Все дрова были расколоты и уложены, в избушке вычищено, и даже вымыто снегом, и взлётное поле раз пять нами было вдоль и поперёк пройдено, когда появился самолёт. Он как-то неожиданно вынырнул из-за аккуратной стены ближнего леса, и через минуту уже подруливал к избушке.

Глава 6. Возвращение

Первым из самолёта вышел ошалело сияющий Анатолий, держа в одной руке таз, во второй детскую коляску. Один глаз его сильно заплыл.

– Чем это тебя? – спросил я первое, что пришло в голову.

– Кулаком, – радостно сообщил он. И добавил, – Чумной, зараза.

У Князя тоже был не совсем порядок во внешности: оторваны пуговицы, кровоточила губа. Он распоряжался выгрузкой из самолёта узлов, сумок, осуществлял которую Рыжик, имевший вид также изрядно взлохмаченный. Последним вышел Павел, держа в руках нечто похожее на большой тюк из одеял. Когда он опустил тюк на снег, тот раскрылся и обнаружил внутри себя худенькое существо с большими глазами, одетое в простенькое пальто и обутое одной ногой в валенок, второй – в домашний тапок. Существо без звука, испуганно-восторженно смотрело на меня, обеими руками обхватив у груди плотно укутанного ребёнка, который не проявлял ни малейшего интереса к происходящему переполоху, поскольку крепко спал.

– Врагу не поддался наш гордый «Варяг»… – заорал вдруг Князь. Ребёнок проснулся и заплакал.

– Чего орёшь, дурашка, – сказал Павел, и непонятно было, кому адресовались эти слова: ребёнку или Григорию. А Князь продолжал:

– Разбит твой Чумной, дед! Разбит вместе со всей роднёй. Ох, была потеха! Такого шухеру в этой облезлой Керже наделали… Больше, чем Ермак в Сибири, дед.. Где там спирт, что вчера не выпили, – самое время замочить викторию.

– Замочишь тут… – сказал стоявший в стороне Фёдор. Был он хмур, на оживлённую кутерьму не обращал внимания, курил.

– Ты чего, Федя? Глотнём чуток, да и полетим в Паденьгу. Глядишь, вечером в Кулиге будем.

– Не знаю, полетим ли. Ремонт нужен, – вздохнул Фёдор. – Пока обратно летели, все нервы мне этот аппарат вымотал, думал, как бы дотянуть. Ремонт, вроде, небольшой, да времени в обрез – в темноте, сам знаешь, не летаем.

– Ого, – сразу посерьёзнел Князь. – Если ремонт – давай делать, помогать будем. Надо сегодня хоть до Паденьги попасть, а там как-нибудь.

– Тогда начнём, – решил Фёдор. – Один со мной оставайся, остальные тащите вещи.

Григорий остался с Фёдором, мы понесли вещи, а Павел Галину с ребёнком, в дом. Потом взяли бидон с водой, кое-что из съестного, и втроём: Павел, Рыжик и я – вернулись на поле. Вскоре появился и дед, таща ещё сумку с припасами. Делать нам всем около самолёта было нечего: хватало двоих, иногда требовалась помощь третьего. Затопили в будке плиту, согрели чай. Фёдор и Григорий, наскоро перекусив, опять принялись за ремонт. Мы молча следили за ними, стоя около самолёта. Багровый шар солнца, опускавшийся к горизонту, всё более склонял нас к мысли, что не улетим и сегодня.

Так и получилось, ремонт закончили уже около семи. До того, еще днём, Фёдор сходил с Еремеем к заведующей почтой – чтобы та открыла телефон, связался со своим начальством. Пришёл злой, неразговорчивый. Когда закончили ремонт, и он опробовал мотор – повеселел, но по усталым, всё время смотрящим в сторону глазам можно было понять, что на душе у него не сахар.

– Ну что, други, тронем на старое лежбище, – попытался напустить весёлости Князь.

Никто не ответил. Все устали, у всех были дела дома, которые рушились из-за потерянных здесь дней. Князь замолчал. Все встали, потихоньку потянулись к дому Еремея. У калитки встретились с Федосьей.

– Эт-то что за явление? – удивлённо протянул Князь, увидев за спиной Федосьи свежую груду берёзовых стволов, которая лежала как раз на том месте, где до этого была распиленная нами вчера.

– А то я Стёпу, соседа попросила, он на тракторе работает, – объяснила Федосья. – Думаю, если не улетят сегодня ребяты, то, может, ещё и попилят дрова…

– Ну, ты, Павловна, стратег! – только и нашёлся сказать Князь. – Прямо маршал Жуков.

Вошли в дом. У печи сидел Анатолий. Увидев нас, заулыбался, встал. Подбитый глаз его ещё более распух и не виден был почти за тёмной синевой опухоли.

– А я вас ждал, ждал… Федосья Павловна сказала: сейчас придут. Потом хотел к вам идти, а гляжу в окно – вы уже к дому… – как бы извиняясь, заговорил он.

– Как дела, Толя? – спросил Николай. – Где Галина?

– У мамы моей, Олю купает. У нас там ванна большая есть.

– Не ревёт Галина-то? – спросил Павел.

– Не-е… Она хорошо, говорит, что так вышло…

– Ну и живите, раз хорошо, – подытожил Князь. – А Чумной сунется – скажи ему, что Григорий Иванович Буслаев, а проще Гриша Князь из Кулиги, тебе свой адрес оставил, и велел, в случае чего, телеграфировать.

– Там, мужики, я это… – замялся Анатолий, – выпить немного принёс. Думаю, с устатку сгодится, – и показал на сумку под лавкой.

– Это сгодится! – хлопнул его по плечу Князь. – Давай, сам присаживайся.

– Да я, пожалуй, пойду… Галя ждёт. Потом, может…

– А-а, ясно, – сказал Князь. – Ну, заходи.

Анатолий ушёл. Мы не спеша раздевались, отогревали у печи замёрзшие руки, лица. В избе было чисто, тепло, светло. И от этого невесёлые лица понемногу мягчяли, голоса становились оживлённее. Пришла со двора Федосья, пригласила за стол.

– А что, мужики, распилим хозяйке дрова? – совсем уже бодрым голосом спросил Григорий. – Зря она, что ли, соседа уламывала.

– Может, не надо, ребята, темно там, – сказал Еремей.

– Распилим, – подтвердил Павел. – Фонарь там есть, на улице, свету хватит. Распилим, закусим только.

– Ты чего такой задумчивый, Федя? – спросил Князь, когда выпили по стопке. – Или представляешь, какой с начальством скандал будет?

– Да шут с ним, со скандалом, чего уж теперь… Я вот просто думаю: до чего интересная штука жизнь. Случай тут один вспомнил. Я тогда на вертолёте работал. Как половодье начиналось, то нас посылали патрулировать: мало ли чего – затопит где кого, или на льдине унесёт, или больного надо вывезти, – дорог ведь никаких. И вот патрулировал я как-то в районе Ухтомы, есть такая деревня за Малыми Холмами. День ясный, вся деревня как на ладошке. Смотрю: возле дома на краю деревни, что оказался на острове – вода отрезала, кто-то стоит и вроде как мне платком машет. Я высоту убрал, завис над домом – точно, мне машут. Бабуся стоит, и шустро так цветастым платком размахивает. Не иначе, думаю, при смерти кто в доме, или рожать собрался. Стал смотреть место, где бы сесть – и никак не найду, хоть убейся. В общем, пока садился – взмок весь. Кой-как сел всё же в огороде, чуть лопастями бабке крышу на бане не снёс. А она стоит на крыльце, на меня смотрит. Выключил двигатель, кричу ей: «Что, бабуся, больной кто есть?». А она мне в ответ: «Нет, сынок, у нас все здоровые. А я вот гляжу – ты всё летаешь да летаешь, устал, поди. А у меня самовар горячий. Дай, думаю, позову человека на чай-то…». От такого бабкиного заявления, я и язык потерял. Было бы что под рукой, что бросить можно – так бы и запустил в неё. Потом думаю: чего теперь уж, раз сел – пойду чай пить. Чай-то знатный оказался. А к чаю сюрприз – внучка бабкина. Ох, форсистая девка! Всё язвила: покатай да покатай на вертолёте. Я и не удержался – садись, говорю. Думал, испугается. Куда там! Мигом в кабину забралась. Ладно, думаю, покатаю, потом высажу где-нибудь рядом – доберётся. Только на дальнем круге передали мне: срочно на базу. Возвращаться, садиться – вроде как некогда, пришлось девку с собой везти. А на базе, как назло – проверяющие, комиссия. Сразу на красавицу мою: «Это кто?». Ей бы соврать, мол, спасённая от затопления, а она, с улыбочкой так: «Катаюсь!». Было делов…

Посмеялись рассказу Фёдора. Потом Павел напомнил, что надо пилить дрова. Собрались, пошли. Вернулись довольные, как обычно бывает после быстро и хорошо сделанной работы. Устроились уже теперь кому как удобней: кто за столом, кто у печи.

– Эх, хар-рашо! – широко потянулся Князь. – Такая благость, помню, была, когда из зоны вышел: в баньку сходил, да как в избу зашёл, да на кровать упал…

– И за что тебя в зону, Гриша? Если не секрет, конечно, – спросил Фёдор.

– Да какой секрет… Вот, мужики знают, наверное. За оскорбление личности. Личность тут как-то к нам в Кулигу приезжала. Да не одна, а несколько штук. Корреспондент из области, а с ним районное начальство. Чего их к нам занесло – не знаю, по дороге, видать, завернули. Рейд какой-то у них там был. Дело было вот так же, под весну. Я тогда слесарем на ферме работал. Зашли дорогие гости на ферму и попали на Люську Ручьёву – баба за словом в карман не полезет. Который главный в районной ватаге, стал ей пенять, что у неё коровы грязные. А та и скажи: «Ты не на коров смотри, а на меня, когда я силос мороженый на себе через весь двор таскаю. Бабу свою, небось, не заставил бы так», да большим матюгом его. И ушла. Тот стоит, как оплёванный. Тут Славка Хвостов подскочил, директор наш, блюдолиз. «Вы, – говорит, – не обращайте на эту бабу внимания, её вся деревня знает: пьёт, мужиков через день меняет». Корреспондент тут заохал: ох, деревня, до чего же ты дошла, где кадры твои, деревня, ну и прочее в том роде. Главный стоит, насупился, остальные поддакивают. А я всё слышал, вот и встрял. Врёт, говорю, Хвостов, выслуживается. Что пьёт, да мужиков меняет – не знаю, не пил с ней и не спал, а в чужие дела нос не сую. Только знаю, что на работе она всегда трезвая, и двоих ребят без мужика поднимает, вдова потому что. А если хотите знать, говорю, молодой бабе, да с характером Люськиным, от работы такой: в грязи, да в навозе по уши, да всё на горбу, да без выходных, – только в петлю лезть. И кто виноват в этом, говорю, надо ещё разобраться. Ну, корреспондент боком от меня, в блокнот что-то пишет, а главный присмотрелся и говорит: «Ты что – пьяный, что ли?». А я точно с похмелья был, заметно. «Вот-вот, – встрял корреспондент, – иди, проспись сначала». Тут я взъелся: да я же вижу, говорю, что ты ни при каком случае со мной разговаривать не будешь, я же для тебя чушка, а не человек. «А мне с тобой разговаривать не о чём», – говорит корреспондент. А мне есть о чём, говорю. И как врезал ему! Он брык – в яму около навозоуборочного транспортёра. Одна рука с блокнотом из жижи торчала… Да, была бы там чистая водичка, может, годок прокурор скинул бы.

Помолчали.

– Да-а, жизнь такая штука, – сам себе сказал Фёдор.

– Такая, – задумчиво согласился Павел.

– Чего-то Толя не идёт. Обещал, вроде, – сказал из угла Рыжик.

– Да ладно, чего уж… У них с Галькой теперь другие дела, – махнул рукой Князь. – А ты лучше скажи-ка, друг милый Коля, почему ты до сих пор не женился? Поди сорок, наверное, скоро. И если не женишься, то кому ты столько домов строишь? Живёт один с матерью, а уже третий дом в деревне строит. И всё в разных местах. И кому?

– Как кому? – растерялся от неожиданного вопроса Рыжик. – Один – маме с сестрой, один – себе, – и вскинув на Князя пронзительно синие глаза свои, сказал тихо: – А третий – ей.

– Да кому – ей? Жене будущей?

– Нет… Ане… моей. Её уже десять лет как на свете нету. Любил я её. И она ко мне хорошо относилась. Пожениться решили. А за неделю до свадьбы приходит, бледная вся, говорит: «Отпусти, Коля, другого люблю». Меня как обухом по голове. Не знал, что сказать. Долго думал, потом говорю: «Иди. Бог тебе в помощь, Аня». Что тут ещё скажешь… Ушла она, а вскоре узнал – вышла замуж. Они в Кедровицу уехали жить. А через год привезли Аню хоронить – умерла при родах. Так что ей я дом строю. Окнами на реку, очень она любила на реку смотреть, часами просиживала. А свой дом окнами на её могилку поставил. Одну её я любил, и до сих пор люблю… – Рыжик замолчал, потупив вздрогнувшие слезой глаза.

– Да, сильная история, – выдохнул Князь. – И ведь никогда не рассказывал, никто не знал про жизнь Колюхину.

– Я знал, – тихо сказал Павел. – Догадывался. После смерти Аниной Коля мучился сильно, запил, – я думал, как бы руки на себя не наложил.

Снова все замолчали. Только слышен был неторопливый шаг столетних часов, видевших многие смерти и рождения, и всё так же невозмутимо отмеряющих неумолимый ход времени.

Вот и всё. Утром мы улетели. Нас провожали Ермак, Федосья и Анатолий с Галиной. И внизу долго были видны четыре тесно стоящие фигурки, которые машут нам вслед, и как будто слышалось, как они кричат, кричат…

***

Володя, очнись! – Дино, мой хороший знакомый, коллега и переводчик по совместительству, мягко тряс моё плечо. Он обычно провожал меня из Милана; на этот раз мы договорились, что я позвоню, когда узнаю время вылета.

– О, синьор где-то очень далеко, он не здесь, – разглядел моё отрешённое лицо Дино. – Наверное, синьор думал о чём-то… как это по-русски… сокровенном, да? И синьор, конечно, забыл зарядить свой телефон, он выключен. Володя, есть плохая новость – сегодня не улететь, Милан закрыт. Но есть хорошая новость – Турин открыли, там летают. У меня предложение: едем на моей машине в Турин, там… как это у вас… доберёмся. Да?

Я согласно кивнул: Турин, так Турин.

– О, тогда вернём билет и едем. А по дороге синьор Володя расскажет мне – что такое сокровенное он вспомнил, что так изменилось его лицо. Или это секрет?

– Нет-нет, – заверил я. – Обязательно расскажу.

И я рассказал ему эту историю, пока ехали до Турина. Дино, славный малый, умница, был благодарным слушателем: восторгался, смеялся, переспрашивал, стараясь вникнуть в детали. Но, конечно, он так и не понял, почему воспоминание о давнишнем полёте по маршруту Верхняя Паденьга – Кулига так взволновало меня.

Каторжанин

Глава 1. Встреча

Поезд, приглушенно громыхнув последний раз на стыках, мягко встал. Полупустой вагон электрички заполнился щедрым майским светом, в блестках которого искрились пылинки, и неожиданной тишиной, тут же нарушенной вычурной руганью, несшейся с передней скамьи. Ветлужанин, очнувшись от задумчивости, посмотрел в окно: до пушкинского вокзала оставалось около километра, остановка поезда была непонятна. Новая порция ругани заставила Ветлужанина поежиться: «Кол им в глотку… Слов других не знают, что ли…».

– У-у, паразиты, скоты, совести ни на грамм! – услышал Ветлужанин за спиной напористый женский голос, – хоть бы сказал кто им как следует…

– А я вот сейчас скажу им, пойду и скажу, – ответил второй женский голос, мягкий, даже певучий.

Но идти женщине к ругавшимся не пришлось.

– Мерзавцы! – колоритный бас разом повернул все головы к говорившему. – Вы что – одни едете? В вагоне женщины, дети!

Говорил невысокий, немного грузный старик, сидевший наискосок от тех троих, что матерились за картами. Теперь он стоял в проходе и его выразительное, благородное лицо, обрамленное шапкой седых волос, было столь внушительным, что троица ошарашенно замолкла. Но ненадолго.

– Сел бы ты, дедуля, на место, – с угрозой проговорил самый молодой – толстый, неопрятный парень лет двадцати.

– А то ведь, папаша, билет проверим, – насмешливо добавил другой, цыганистого вида франт, кольнув старика прищуром цепких глаз. – Билет-то у тебя есть, а, дед?

– Авансом живет, шакал старый, а чего-то…

– Щенок! – выдохнул старик и, шагнув к толстому, с размаху ударил его ладонью по лицу. И тут же согнулся от ответного удара ногой в живот. Второй удар повалил старика на пустую скамью. Третий раз толстяк успел лишь прицелиться: сорвавшись с места, Ветлужанин стремительно преодолел тот десяток шагов, что отделял его от неравной схватки, и с ходу ударил толстого в челюсть. Тот распластался на дверях выхода в тамбур и осел. Цыганистый и еще один – вертлявый щербатый мужичонка в дорогих кроссовках на босу ногу, вскочили, но напасть не решились: бешеные глаза Ветлужанина, дополненные его рослой, плотной фигурой, не сулили легкой победы.

– Господи, убили ведь старика! – взлетел пронзительный женский голос. – Мужчины, что же вы сидите!?

В середине вагона неуверенно поднялись двое долговязых подростков. Сидевший же ближе всех на выход одетый мужчина, сжавшись, уперся невидящим взглядом в журнал, мелко вздрагивавший в его руках.

– Ну что, блатота, кто следующий? – хрипло выдохнул Ветлужанин.

Толстый, поднявшись уже, сделал шаг навстречу, но остановился, увидев предупредительное движение Ветлужанина.

– Ладно-о, повстречаемся еще, – раздельно проговорил цыганистый, и, шумно распахнув створку двери, вышел в тамбур

– Падла! – бросил толстый, и поспешил за ним вместе с вертлявым. Все трое ушли в соседний вагон.

Старик полулежал, опершись на спинку скамьи, тяжело дышал, держась за сердце. Ветлужанин помог ему сесть.

– Спасибо, молодой человек, – с усилием проговорил старик. – Я должен сказать вам, – чуть отдышавшись, продолжил он, – что вы смелый и благородный человек, – и сильно закашлялся. – Да, – борясь с кашлем, возвысил голос старик, – вы глубоко порядочный человек и я душевно признателен вам…

– Вы успокойтесь, отдохните, – торопливо проговорил Ветлужанин. Ему стало вдруг удивительно легко и просто, словно неожиданно пришло решение долго мучившей каверзной задачи. И легко стало не от ощущения своей силы и смелости, а от простых, но диковинными показавшихся слов старика.

– Не ломайте дверь, здесь все равно никого не выпущу, сейчас поедем, – рявкнул над головой голос машиниста из динамика.

Спустя минуту поезд тронулся и вскоре стоял на станции. Старику тоже надо было выходить в Пушкине. Вышли на привокзальную площадь.

– А знаете, молодой человек, не зайти ли вам ко мне на чашку чаю, а? Как вы на это посмотрите? – чуть придержал Ветлужанина за локоть старик, и добрая дюжина веселых бесенят мелькнула в его молодых глазах. Он, чувствовалось, уже совсем пришел в себя.

– А почему бы и нет, – в тон ему ответил Ветлужанин.

– Рад, очень рад. Меня зовут Виктор Алексеевич, – чуть поклонился старик.

– Павел, – просто ответил Ветлужанин.

– Так вот, милейший мой Паша, я думаю, мы пройдемся пешком, благо погода чудесная, идти не так уж и далеко – вполне по силам даже мне, для вашего же, судя по всему, завидного здоровья и вовсе пустяк.

Они тихо шли по удивительно безлюдному для воскресного дня Октябрьскому бульвару и разговор их, вначале неторопливый и незначительный, быстро оживлялся, превращаясь в беседу, более привычную для людей, хорошо знающих друг друга, и которым есть что друг другу сказать. Происшествие в электричке обсуждали уже легко, со смехом.

– Так вы, Павел, значит, на Васильевском живете. А в Пушкин, не сочтите за назойливость, по каким делам?

– Да нет у меня здесь дел, Виктор Алексеевич. Я часто приезжаю сюда… ну знаете, для души, что ли… Бывает состояние, когда трудно, а от чего – и объяснить себе не можешь.

– Да-а, вы правы, не можешь объяснить себе, – медленно повторил старик, как бы пропуская эти слова Ветлужанина сквозь себя. И, остановившись, посмотрел на Ветлужанина очень серьезно, в упор.

– Вы сказали – часто бываете здесь. Значит, я понимаю так: вам часто бывает трудно. Прошу прощения, но не связано ли это с личным горем? Утратой близких?

– Нет-нет, у меня в жизни все… благополучно, – несколько смешался Ветлужанин: не хотелось говорить о разводе с женой.

Старик снова пристально посмотрел на Ветлужанина. Некоторое время шли молча.

– А вы здесь живете, Виктор Алексеевич? – переменил тему Ветлужанин.

– Жил. Но весь наш деревянный район ещё восемь лет назад к сносу приговорили: деревяшки, мол, эти надо убрать, новый микрорайон здесь построить. Дали мне квартиру в Ленинграде, в Купчино. Но стопор какой-то случился у них в то время со строительством; а теперь, насколько понимаю, и вовсе не до того – в другой стране живём…Так что пока не снесли моё имение. Ну и хорошо, летом живу здесь. Тем более, что электричество от нашего посёлка не отключили, поскольку большинство жителей никаких квартир не получили, так и живут здесь постоянно. Я, можно сказать, среди счастливчиков. Да вот он, дом мой, пришли уже почти.

Они находились в том районе Пушкина, где островком прошлого почти в центре города среди современных построек осталось десятка три частных деревянных домов. С потрескавшейся обшивкой, перекошенными верандами, дома эти спрятались от наступавшего бетонно-кирпичного многоэтажья за густыми зарослями осины, берёзы и рябины. Узкая гравийная дорога вела в этот своеобразный посёлок, пересекая его и по пути отбрасывая отростки-тропы к каждому из домов.

Старик повернул на одну из троп, ведущую к дому, стоявшему чуть на отшибе. Дом этот ничем особенным не выделялся, разве что могучим тополем, росшим со стороны крыльца и, словно зонтом, прикрывавшим раскидистыми ветвями крышу дома.

– Прошу! – с нарочитой резвостью распахнул старик перед Ветлужаниным калитку. – Пожалуйте в мою тихую обитель, для дум возвышенных и бесед душевных…

И тут же старик замолк на полуслове, живое лицо его закаменело. Причину такой перемены отгадать не стоило труда: из раскрытого окна дальней от крыльца комнаты донеслись голоса, смех, гитарный перебор.

– Наверное, я не вовремя, Алексеевич? – осторожно спросил Ветлужанин, видя, как старик словно не решается шагнуть ко крыльцу.

– Нет-нет, ни в коем случае! – поспешно заговорил старик и даже взял Ветлужанина за локоть, словно боясь, что тот уйдёт. – Нам здесь никто не может помешать. Ни-кто! – попытался он придать как можно больше твёрдости своим словам, но получилось не слишком убедительно. – Я просто хочу тебе сказать два слова, Павел: видите ли, моя дочь два года назад потеряла мужа, он погиб. И вот недавно она связалась с человеком, которого я … не уважаю, – с усилием закончил старик.

«Ненавижу, хотел сказать», – подумал Ветлужанин. Меньше всего желал он сейчас оказаться свидетелем чужих семейных разборов, но и обидеть старика своим отказом войти в дом не хотелось. Они вошли, и оказались в узком коридоре, рассекавшем дом надвое.

– Нам туда, – старик увлёк Ветлужанина в конец коридора. Ему явно не хотелось разговаривать с людьми, находившимися в доме. Однако дверь в комнату, откуда доносились голоса, была распахнута и миновать её незамеченными было невозможно.

– Папа, это ты? Здравствуй! – низкий приятный женский голос остановил их, и Ветлужанину невольно пришлось осмотреть комнату и в ней собравшихся.

Комната была большой, в три окна, но неухоженной и беспорядочно заставленной старой мебелью. На середину был выдвинут обшарпанный стол, покрытый выцветшей скатертью, но, ярким контрастом к скудной обстановке, богато накрытый: дорогие коньяк, фрукты, шоколад, закуски.

Трое мужчин и трое женщин расположились в комнате кто где и как – сидя, лёжа. Первым в глаза бросался рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, полулежащий на продавленной софе, – и обращал на себя изначальное внимание он не только своей мощной фигурой, а тем, что с первого взгляда в нём был виден лидер этой компании: крупное, рубленое лицо, тяжёлый подбородок и жёсткий, внимательный взгляд не оставляли в том сомнений. Ещё один мужчина так же был высок, но худощав, подтянут, блестел модным пробором свежей причёски и глазами прожжённого циника на чисто выбритом лице. Менее других был заметен невысокий, коротко стриженый рябоватый крепыш, пытавшийся что-то изобразить на гитаре. Из женщин выделялась дочь старика: статная, с гордо посаженной русоволосой головой она резко отличалась от своих, видимо, собеседниц по случаю.

– Здравствуй, Лена, – негромко сказал старик, взглянув на дочь, и хотел идти дальше.

– Зайди, батя, – не пустил его ровный бас вожака. Каменное лицо тронула усмешка, – что ж так, мимо-то…

– Милости просим, милости просим, по стаканчику, по стаканчику, Виктор, прошу пардона, как вас… Алексеевич? Просим, просим…, – с показушной любезностью зачастил обладатель модного пробора.

– Папа, ну посиди с нами, – умоляюще потянулась к отцу дочь.

Возникла пауза – ждали решения. Ветлужанин, собравшийся было уже войти в комнату и поздороваться, почувствовал напряжённость минуты и отступил в темноту коридора, чтобы не мешать, тем более, что на него, судя по всему, всё равно никто не обращал внимания.

Виктор Алексеевич чуть постоял молча, опустив голову. Затем, шумно выдохнув, словно сбрасывая с себя оцепенение, медленно поднял глаза на дочь.

– Лена, – голос его сорвался, он откашлялся. – Лена, мы с тобой говорили по этому поводу, и я повторю – при них: мне неприятны эти люди, я сожалею, что они… окружают тебя. Ты будешь жалеть, я знаю, и… да, мне нечего больше сказать…

– У-у, какие мы строгие, – деланно засмеялся худощавый, и хотел сказать что-то ещё, судя по хищному прищуру – злое, едкое.

– Сиди! – коротко бросил вожак и худощавый замолк.

Старик, не сказав больше ни слова, пошёл по коридору, который выходил на просторную пустую веранду, откуда была ещё одна дверь, в другую комнату. Туда и вошёл старик, за ним Ветлужанин.

Глава 2 . Карта

Это была небольшая комната, обставленная самым незатейливым образом: стол, стул, старый продавленный диван, ещё более древний комод подле него. Ещё один небольшой стол стоял рядом со входом, на нём разместились электрический чайник и посуда к чаю. Единственное окно комнаты выходило в запущенный сад. Неким контрастом к обстановке была картина, висевшая над диваном: голубое море, парусник, пальмы на берегу.

– Садитесь, Паша, – устало выдохнул старик. – И извините, ради бога, за эту сцену. Я понимаю, вам неприятно.

То настроение полноты жизни, что владело Ветлужаниным в минуты оживлённой беседы по дороге к дому старика, ушло без следа. Было неловко и скучно. Отдавая дань вежливости, и стараясь не фальшивить показным участием, проговорил:

– Да, Виктор Алексеевич, я вижу – семейные дела добавляют вам седых волос.

– Да уж…, – потерянно вздохнул старик. Было обидно смотреть на унижение этого умного, благородного человека, которому вряд ли кто сможет помочь в его положении. Если только его дочь.

– Это – страшный человек, – медленно выговорил старик.

– Кто? – машинально спросил Ветлужанин, хотя сразу понял, о ком идёт речь.

– Заин. Тот, здоровый. Я не знаю, чем он привлёк Лену. Впрочем, легко догадаться –силой. Он очень силён. Вы понимаете, я имею в виду не только физическую силу. Это человек, рождённый повелевать другими. Что притягательно, конечно, для женщин. Но меня не отпускает мысль, что он плохой человек. Всё это интуитивно, конечно…

– Чем он занимается?

– Тренер по рукопашному бою. А до этого служил в милиции, в каком-то спецподразделении, точно не знаю, их сейчас много развелось: омон, собр, какие там ещё, я не разбираюсь. В общем, из силовых структур. Как и другой, Никитский, это который невысокий, молчит всё. Этот, вроде, до сих пор служит, офицер милиции.

– А третий что за птица?

– Франт этот? Санкевич, тоже подвизался где-то в каком-то силовом ведомстве. Сейчас не знаю, чем занимается. А сошлись все они недавно, как я понял, в Чечне, воевали там.

– Фронтовое братство, значит…

– Банда у них, а не братство. Мне они, конечно, о своих делах не говорят, но как-то выпили они лишку, и довелось мне нечаянно услышать об их основных доходах. Как они выражались, крышуют они кого-то. В общем, деньги добывают далеко не честным трудом.

Старик замолчал.

– Да как вам сказать, Виктор Алексеевич, – нерешительно начал Ветлужанин, которому, с одной стороны, и не хотелось ввязываться в разговор, но с другой – любопытство его было разожжено рассказом старика. – Знаете, порой ведь очень трудно судить: вот этот человек честно зарабатывает, а этот – нет. С виду честный, удачливый делец удачлив бывает обычно за счёт своих менее хитрых коллег. И кто честнее зарабатывает деньги: Заин, с помощью кулака, а может, пистолета, выбивающий деньги, либо другой, с помощью бумажных комбинаций разоряющий своих конкурентов?

– Ну, в общем-то…, – неуверенно протянул старик и, внимательно посмотрев на Ветлужанина, улыбнулся. – Однако, у нас сейчас страсти разгорятся: спорить будем о честном и бесчестном добывании денег, а это столь же бесконечно и бесполезно, как спор о смысле жизни. Только повод для спора у нас мелковат. Я думаю, на спор об этих людях не стоит тратить наше время. Займемся лучше чаем, – сейчас поставлю. Иль я не прав?

– Правы – и безусловно! – в тон старику подхватил Ветлужанин. У него, пожалуй, уже прошло желание откланяться, посидев для вежливости. Старик всё же чем-то притягивал Ветлужанина, хотя вряд ли бы он сразу себе в этом сознался, – был он из тех, кто тяжело, скупо сходится с людьми.

За чаем старик как-то незаметно рассказал о своей жизни. Он был из среды старинной петербургской интеллигенции, той самой, настоящей; этого типа людей почти и не осталось, пожалуй, – во всяком случае, в России. Дед его, известный инженер Путиловского завода, в революцию мог вывезти семейство в эмиграцию, были хорошие предложения из Англии и Бельгии, но принял решение остаться в России. Видимо, зря: в голодном и холодном восемнадцатом петроградском году заболел и умер. Вскоре умерла и его супруга. Отец Виктора Алексеевича пошёл по стопам деда: работал инженером на Путиловском, мать преподавала в школе. Отец погиб во время бомбёжки завода в начале блокады Ленинграда, мать умерла в блокаду от голода. В сорок четвёртом, отстояв, как и все его ленинградские сверстники, всю блокаду у станков, Виктор Алексеевич ушёл восемнадцатилетним в армию. На фронт попал уже в начале сорок пятого. Провоевал лишь десять дней: получил тяжёлое ранение, еле выжил, долго лечили. На том война для него закончилась.

О войне, блокаде старик рассказывал скупо, тяжело, – жестоки были воспоминания. Подытожил, вздохнув: «Косматое, звериное было время. Если такое повторится – значит, у человечества нет будущего».

Своей семейной жизни старик почти не коснулся. Ветлужанин понял лишь, что жизнь эта вряд ли счастлива: жены уже нет в живых, дочь – единственный ребёнок, и у той беда – в тридцать лет осталась вдовой, муж два года назад погиб в дорожной аварии.

А вот о чём старик говорил много и охотно, так это о своей профессии. Был он специалистом по лесовосстановлению. Здесь разгорелся, рассказывая о лесах, где был, и где не был, но мечтал побывать: о Камчатке и Прибайкалье, об Амазонке и Андах… Ветлужанин заслушался, увлёкся, то и дело перебивая собеседника вопросами. И не заметил, что старик со временем уже не столько говорит, сколько как бы изучает его со стороны. И не просто из любопытства: на лице старика в какой-то момент ясно отразилась борьба желания и осторожности.

– А вот, милейший мой Паша, любите ли вы необычайное? – спросил вдруг старик.

– Я? – смешался от неожиданного вопроса Ветлужанин, но вдруг ясно поняв его смысл, ответил просто: – Да.

Старик встал, подошёл к окну, долго молча смотрел в сад. Ветлужанин ждал, внутренне всё более напрягаясь, пока неясно ещё, но уже сознавая, что встреча с этим человеком определена ему не для разговора лишь.

– Знаете, Павел, я вам покажу сейчас один предмет, – медленно и даже устало сказал старик, повернувшись к Ветлужанину. – Серьёзный, должен признаться, предмет. Хотя бы потому, что знаю о его существовании в этом мире только я.

Старик подошёл к комоду, с видимым усилием выдвинул верхний ящик, и отодвинув какие-то папки, со дна ящика извлёк небольшой целлофановый пакет, из которого бережно вынул сложенный вдвое лист плотной белой бумаги. Развернув лист, старик молча подал его Ветлужанину.

Это была рукописная карта, выполненная тщательно, но неумело. Река, ручей, холм, пещеры, – названия на карте ничего не говорили Ветлужанину. Кое-что прояснял прыгающий текст в углу: «Третья пещера вверх от ручья, перед поворотом. От входа 47 шагов, левая отворотка, 22 шага – развилка, держаться прямо, 30 шагов – правая отворотка, 11 шагов – стена. Тут и есть».

Ветлужанин некоторое время вглядывался в карту, пытаясь отгадать её таинственное «тут и есть», потом улыбнулся молча ждавшему старику:

– Похоже, пиратская карта, Алексеевич?

– Да, похоже, – серьёзно ответил старик. – Даже очень похоже. Я бы сказал – так оно и есть.

– Но если так, то это послание Флинта не пахнет ветхостью веков.

– Да, вы правы, Паша. Но только оттого, что карта эта – не оригинал. Это копия. Я её сделал нынешней весной, когда нашёл карту, поскольку оригинал только что не рассыпался в руках.

– Так значит – «тут и есть» означает пиратский клад?

– Да, это так. Это карта сокровищ. И думаю – очень больших сокровищ.

Это прозвучало у старика словно: «Там, на плите, чай. Хороший чай. Наливайте.».

– Алексеевич, уж коли открыли мне эту свою тайну, то посвятите в подробности. Если это, конечно, возможно, – поспешно добавил Ветлужанин, слегка поперхнувшись от подступившего волнения.

– Посвящу, конечно посвящу, милейший мой Паша, – в глазах старика запрыгали знакомые бесенята. – Я вижу – взволновал вас. И не буду тяготить ваше любопытство. Вы узнаете всё, что знаю я.

Старик сел, старый диван натужно заскрипел под его грузным телом. Откинувшись на спинку, старик задумался – потом заговорил: медленно, иногда замолкал, потирая висок, словно подгонял мысли.

– Тридцать семь лет назад я похоронил Александра Михайловича Савельева, своего деда по матери. Жил он на Урале, в Березниках. Так уж случилось, что хоронить его пришлось внуку лишь – детей своих и жену дед пережил, доживая последние годы молчаливо и покойно в небольшом домике на окраине города. Старик был крепкий, до последних дней что-то зарабатывал на жизнь резьбой по дереву. Умер, по словам соседки, в одночасье. Я, получив телеграмму, успел в тот же день договориться со своим начальством и сесть на поезд. Деда я, пожалуй, больше помнил по детству своему – до войны мы однажды ездили летом к нему на Урал, да ещё пару раз он приезжал в Ленинград по каким-то делам, подолгу жил у нас. В своей взрослой жизни виделся с дедом я лишь дважды, заезжал к нему по пути из сибирских командировок. Человеком дед был интересным, и мне чрезвычайно симпатичным.

– На память о деде я взял некоторые фотографии, поделки по дереву и вот эту картину, – старик, тяжело повернувшись всем телом, посмотрел на полотно, висевшее над диваном. – Это его произведение, как видите, дед неплохо рисовал. Но для себя – насколько я знаю, ни в каких выставках он не участвовал. Ну, не надо быть знатоком живописи, чтобы определить, что картина какой-то особой художественной ценности не представляет. Но мне она по своему напоминает о душевном устройстве деда: в уральской глуши – и вдруг море, пальмы, паруса…Так вот, картина эта висела раньше там, в большой комнате. Но нынешней весной, когда в этот дом стали приезжать эти… В общем, решил я картину убрать сюда. Но, снимая, уронил – картина упала углом, рамка распалась, и между фанерной спинкой и полотном я, к своему изумлению, обнаружил вот эту карту и письмо.

Старик отстранённо замолчал, видимо, заново переживая то удивление от поразительной находки. Затем продолжил.

– Что касается письма, то я его тоже сохранил, но читать ни к чему – я хорошо его запомнил. Тем более, что уже и сам собрал кое-какую информацию по существу там изложенного. О чём-то пришлось догадываться, представляя те события. А история эта… да, сильная история. Ну, слушай.

Глава 3. Беглец

Старик встал, снова подошёл к окну, постоял, опершись одной рукой о подоконник, собираясь с мыслями.

– В сентябре 1897 года уральский охотник Семён Ипатьев под вечер наткнулся в лесу на раненного человека, почти умирающего уже от пулевой раны. Был это беглый каторжник, о чём нетрудно было догадаться, хотя на нём и не было кандалов. Впрочем, человек и не скрывал этого. Движимый состраданием, Семён перенёс человека в свою охотничью избушку, что была неподалёку, и стал выхаживать, решив не заявлять в полицию. Он даже самостоятельно сумел извлечь пулю, и, видимо, вначале раненый стал поправляться. Однако затем состояние его стало всё более ухудшаться, надо полагать, рана дала осложнение. И вот, чувствуя, что дни его сочтены, беглый каторжник попросил как-то у Семёна бумагу и карандаш. Всё это у Семёна было, поскольку он, человек грамотный, вёл своеобразный дневник охотника: записывал по датам капризы погоды, повадки зверей, результаты охоты. Получив желаемое, умирающий – теряя силы, с перерывами – написал письмо, своего рода краткое жизнеописание, и начертил вот эту карту. Затем передал написанное Семёну со словами: «За доброту твою ко мне – возьми».

Старик повернулся к Ветлужанину, проверяя, какое впечатление производит на него рассказ, и, убедившись, что собеседник совершенно заинтригован, продолжил:

– Так вот, в письме том говорилось, что беглого каторжника зовут Степан Лобов. Родом он из Устюжны. В 1893 году двадцатипятилетним приехал в Питер на заработки, поступил в работники в дом известного промышленника и банкира Петра Мелентьева. Вам, Павел, наверняка знакома эта фамилия – один из богатейших людей России конца девятнадцатого века, известный меценат, покровитель актёров и художников, строитель богоугодных заведений. Может быть, известно и то, что в 1894 году Мелентьев был убит в своём доме. Я прочитал об этом убийстве – всё, что мог найти в газетах того времени. Мелентьев был убит ночью, ударом ножа; убийство сопровождалось ограблением – пропала довольно большая сумма денег, но главное – известная коллекция драгоценностей банкира, стоимость которой сейчас где-то десять-двенадцать миллионов долларов. Это если оценки того времени перевести на нынешние деньги. Подозреваемый в убийстве и ограблении был назван сразу. Дело в том, что, начав расследование, полиция обнаружила исчезновение наутро после убийства одного из работников дома Мелентьева. Естественно, на него и пало подозрение. Звали этого работника – да, да, – Степан Лобов, тот самый беглый каторжанин, которого нашёл в уральском лесу охотник Семён Ипатьев. То есть, получается: Лобов убил хозяина, ограбил его, сбежал с похищенным, но был пойман и отправлен на каторгу. Но это не так – Степан Лобов не был пойман и не был на каторге, как это ни странно звучит. Вот тут и начинается самое главное, чего нет в газетах, и о чём, получается, теперь знаю только я, а сейчас узнаете и вы, Павел.

Старик замолчал, задумался, словно вспоминая, – не упустил ли он сообщить какую-нибудь важную деталь, о которой надо сказать именно сейчас.

– Так вот, Паша, – не поймала полиция Степана Лобова, и об этом есть в газетах. Но о чём почти ничего не было в газетах, но есть в письме Лобова, так это о том, что незадолго до убийства Мелентьева в его доме была ещё одна смерть. Лишь в одной газете я нашёл упоминание, что за три дня до убийства повесилась девушка из прислуги хозяина дома. Имя девушки и причина самоубийства не названы. Но названы в письме Степана. Девушку звали Полина Коваленко, а наложила на себя руки она потому, что была изнасилована Мелентьевым. И главное – Полина Коваленко была невестой Степана Лобова. О причине смерти своей невесты Степан узнал от её подруги. И вот, похоронив Полину, он, будучи характера не холопского, ночью пошёл поквитаться с насильником – благо все ходы и выходы в этом большом доме ему были известны. Убил Степан своего врага спящим, что понятно: Пётр Мелентьев был настоящим атлетом, вряд ли бы Лобов справился с ним в открытой схватке. А убив, Степан лишь тогда осознал, что теперь он изгой до конца жизни, с которой он расставаться был не намерен. Вот тогда и пришла мысль о грабеже, до этого была лишь ненависть и жажда мести. Дальше всё просто – нашёл ключ, открыл сейф…

– Но ведь найден в лесу Степан был, когда бежал с каторги. Значит, нашла его полиция? – перебил, не удержавшись от вертевшегося на языке вопроса Ветлужанин.

– Нет, не нашла. Не удивляйся, Паша, сейчас я всё объясню. Из Питера Степан бежал в Москву, где сумел, хорошо заплатив, выправить себе документ на имя Никиты Горькова, уроженца Нижегородской губернии. Получив документ, Степан благоразумно решил удалиться куда-нибудь в глушь, рассудив, что искать его будут долго и упорно, и в московской полиции уже наверняка есть его приметы. Так он оказался сначала в Архангельске, а затем в Пинеге, крупном селении на берегу одноимённой реки, притоке Северной Двины. В Пинеге Лобов, теперь уже Горьков, прижился. Там, недалеко от этого селения, в одной из пещер на реке Сотке, он и спрятал до поры похищенные драгоценности. Почему именно там – загадка, в письме нет на неё ответа. В Пинеге Никита Горьков познакомился с местной девушкой Настасьей Абрамовой, они поженились, судя по письму – по взаимной любви. Но прожили в браке они лишь два месяца: во время какой-то гулянки один из местных парней, ранее ухаживавший за Настасьей, оскорбил её, – Никита вспылил, завязалась драка, в ходе которой он, потеряв самообладание, убил соперника. И отправился на каторгу, на семь лет. Так что на каторгу отправился не Степан Лобов, а Никита Горьков, и не за убийство банкира Мелентьева, а совсем за другое. Ну, а то, что Степан решил бежать с этапа, так тут удивляться нечему: я думаю, из моего рассказа, Павел, вы составили представление о свободолюбивом характере этого человека. И любовь к Настасье, видимо, повлияла на решение бежать. Но к несчастью для беглеца один из стражников оказался хорошим стрелком. А может, и плохим, – мог сразить наповал, и тогда никто никогда не узнал бы эту историю, умер бы Степан Лобов Никитой Горьковым. Кстати, передав Семёну Ипатьеву письмо и карту, Степан попросил охотника, что если тот сумеет добраться до закопанных драгоценностей, то поделился бы ими с женой Степана Лобова Настасьей Горьковой. То есть Настасья наверняка не знала настоящее имя своего мужа, с которым, думаю, он решил расстаться навсегда.

– Теперь ясно. Но как письмо и карта попали к вашему деду, Виктор Алексеевич?

– Это как раз просто. Семён Ипатьев похоронил беглеца недалеко от своей охотничьей избушки, никому ничего не сказав, то есть тайну сохранил. Видимо, была у него мысль добраться до клада; возможно, он и обещал это Степану. Но будучи человеком практичным, не склонным к авантюрным путешествиям, он потихоньку оставил эту мысль. И быть бы запискам беглого каторжника затерянным со временем, но где-то через год после этого происшествия заглянул в охотничью избушку племянник Семёна Саша Савельев, да и обнаружил странные записи. Ну и пристал к дяде, с которым, судя по всему, был в большой дружбе, – что, мол, это такое? И рассказал охотник племяннику всё без утайки, рассказал, думаю, с облегчением, поскольку история эта стала его уже тяготить, пожалуй, надо было с кем-то поделиться. А племянник как раз к тому случаю и пригодился: парень любознательный, грамотный, и характера боевого, может, и доберётся до клада?

– Но не добрался? Почему?

– Вот и для меня загадка. Безусловно, такие планы у него были. Наверное, и попытки. Одна попытка точно была: мама как-то рассказывала, что дед мой по молодости ездил с другом в Архангельскую губернию, якобы на заработки; но закончилась поездка плохо – попали на каких-то бандитов, беглых уголовников, что ли: друг погиб, дед тоже был при смерти, еле выжил, местные жители подобрали, выходили. Ну, а потом… Историю страны нашей помните, Павел? Время какое было: война, революция, опять война… Постоянно перемены, нужда. Да к тому же дед мой дважды в заключении был: до советской власти – за связь с анархистами; при советской власти, как это ни смешно, – за то же самое. Дед действительно на устройство общества придерживался взглядов анархических, что, оказывается, при любой власти наказуемо. Так что возможности организовать ещё один поход за кладом у деда, может, и не появилось…

– Но он ведь наверняка ещё кому-нибудь сказал о кладе. Полвека такое носить в себе вряд ли возможно.

– Возможно, Паша, возможно. При характере деда это вполне возможно. Был он не то чтобы скрытным, но замкнутым, одиночкой по натуре. И, думаю, держал эту тайну в себе. Как таит иной человек в душе – до креста – вкус губ любимой женщины, давно ушедшей, но всегда желанной. Возвращения не будет. Но есть тайна души – тихая печаль…

Старик снова сел, откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Ветлужанин тоже молчал, обдумывая услышанное.

– Ну, как тебе история, Павел? – улыбнулся старик, незаметно перейдя на «ты».

– Сильная. Дюма отдыхает, Виктор Алексеевич.

– То-то. Или, может, всё же не веришь, что сокровища богача Мелентьева лежат в пещере на реке Сотке?

– Честно говоря, есть некоторые сомнения?

– Ну-ка, ну-ка, – выкладывай.

– Драгоценности закопаны сто лет назад. За это время кто-нибудь мог случайно раскопать их – археологи, спелеологи…

– Нет там никаких раскопок, наводил я справки. Туристы бывают, да и то редко.

– Ну, а стихия: наводнения, оползни?

– Судя по тем сведениям, что почерпнул я из справочников, пещеры эти какими были века назад, такими и остались. Эх, да что там говорить, милейший мой Паша, – уронить бы мне эту картину этак лет двадцать назад… А сейчас я стар, болен и в кладоискатели явно не гожусь. А ты, Паша, молод, смел, полон сил. Забирай карту и поезжай, найди этот клад. И делай с ним, что хочешь.

– Почему именно мне предложили, Виктор Алексеевич?

– Почему? Потому что…, – старик слегка задумался, потом рассмеялся, – да не знаю почему. Наверное, потому, что Павел пришёлся мне по душе. Других причин не нахожу.

– Хорошо. Я беру карту и – кто знает – может, вскоре привезу сюда драгоценности этого банкира, – Ветлужанин встал.

– Да, пожалуйста, Паша, – если добудете клад, привезите. Не для дележа, нет, мне деньги уже ни к чему. Просто посмотреть привезите.

Старик замолчал и в наступившей тишине через неплотно прикрытую дверь в комнату с веранды донёсся скрип половицы. Ветлужанин, бережно свёртывавший карту, быстро спрятал её в карман. Но никто не вошёл. Ветлужанин подошёл к двери, выглянул на веранду. Никого.

– Э, Паша, да ты уже никак уходить собрался? Так дело не пойдёт. А чай на дорожку?

Нет, пока не ухожу. Просто показалось, что кто-то ходит на веранде? – вопросительно посмотрел на старика Ветлужанин.

– Да? Я не слышал. Впрочем, это, наверное, в коридоре. Бродят эти…

Когда прощались у калитки, старик крепко пожал руку Ветлужанина и сказал серьёзно, даже торжественно: «В добрый час, Павел!» И добавил просто, по-стариковски: «Береги себя, Паша. Чёрт-те его знает, что там, в пещерах этих».

Был час перед белоночной майской сумеречностью, когда Ветлужанин пришёл на Васильевский. Шёл пешком по Гороховой от самого Витебского вокзала. Шёл, порой останавливаясь, словно вспомнив нечто важное, и, смущая прохожих отрешённым выражением лица, трогался дальше. Состояние его было сродни подзабытому уже чувству влюблённости. Мир изменился, очень изменился, поманив загадочностью и ожиданием необычного. Странная карта грела сердце, будоражила воображение, рисуя картины манящие, причудливые и великолепные. Фейерверк жизни восхитительной грезился, проступал явью и снова размывался в возбуждённом сознании. Богатство, ещё не найденное, уже слепило будущей независимостью от внешних обстоятельств, свободой от давящей обязанности добывать деньги.

Решив передохнуть, Ветлужанин оперся о парапет гранитной набережной Невы, закурил. И не удержался, вынул из кармана карту. Но безотчётно оглянулся по сторонам, прежде, чем развернуть её. В отдалении взрывалась хохотом стайка молодёжи, мимо прошли, несвязно лопоча и обнимая хихикающих девиц, пьяные финны…Ветлужанин долго всматривался в карту, стараясь представить эту далёкую реку, пещеры. Сигарета потухла. Ветлужанин полез в карман за спичками и рукавом неловко задел лежащий на парапете лист бумаги. Карта упала в воду.

Первым желанием Ветлужанина было броситься за ней в реку. Остановил его скрип тормозов милицейской патрульной машины. Милиционеры вышли, весело переговариваясь, закурили, разминая мышцы. Лист бумаги, смутно белея в сумерках на тёмной воде, плыл мимо них по течению, потихоньку удаляясь от берега.

Оцепенение прошло, Ветлужанин лихорадочно придумывал, двинувшись по набережной вслед за картой, как её достать. Но вдруг успокоился – карта словно раскрылась перед глазами: 47 шагов – левая отворотка, 22 шага – развилка, держаться прямо, 30 шагов – правая отворотка, 11 шагов – стена. Он понял, что отлично помнит карту. Боясь забыть, торопливо пошарил в карманах, но записать было нечем и не на чём. Ещё трижды повторив в уме запись в углу карты, Ветлужанин успокоился совершенно – послание беглого каторжника осталось в памяти как номер очень нужного телефона. Выуживать карту уже не было нужды, тем более, что она уже наверняка размокла и стала нечитаемой.

Улица на подходе к дому, где жил Ветлужанин, была совсем пуста: ни людей, ни машин. Лишь сзади послышались быстрые шаги. Ветлужанин, коротко посмотрев назад, увидел, что его догоняет невысокий, коренастый человек в короткой куртке со стоячим воротником и надвинутой на глаза кепке. Ветлужанин чуть посторонился, пропуская спешащего прохожего, и тут же почувствовал, как сильная рука зажала тряпкой его рот и нос, что-то едкое попало в лёгкие, сознание поплыло.

Когда Ветлужанин очнулся, то обнаружил, что лежит в проходном дворе, метрах в пятнадцати от улицы. Тошнило, но мутное сознание прояснялось, тело дало знать, что цело. Рядом лежал выпотрошенный бумажник – деньги пропали. Но остальное: водительские права, проездной, ключи от квартиры – валялись рядом. Подобрав всё, Ветлужанин тяжело поднялся, решив, что грабитель явно просчитался, напав на него: всего-то и было грабительской добычи, что сто двадцать рублей, да тридцать долларов.

Глава 4. Неудачный день Николая Романова

Коля Романов находился в скверном расположении духа, что с ним случалось нечасто. Но этот день не задался с утра. Сначала настроение испортили его напарники по работе – геодезисты, к которым Коля нанялся подсобником. Геодезисты делали съёмку местности для лесовозной дороги, и работы здесь оставалось буквально на день. Так что Коля рассчитывал сегодня завершить свой подряд и завтра заняться, наконец, сенокосом. А то некоторые в Вонге уже убрали половину своих участков, а Николай Романов ещё и не начинал, за что уже который день его всё настойчивее пилила жена Ольга. И даже восьмилетняя дочка Настюха, отцовская любимица, прочитала вчера папке мораль на эту тему. Хорошо хоть сын, первенец Денис, заступился: «Вы чего, бабы, на папку напали – он же не водку пьёт, а деньги зарабатывает». И добавил с серьёзностью мужика, которому исполнилось уже целых десять лет: «Ну не накосим сена – продадим корову, делов-то».

Но надежда завершить сегодня работу не сбылась – геодезисты запили. Видимо, по причине своей ударной работы в предыдущие дни. Мужики они, в общем-то, недурные, толковые, но страдали одним серьёзным, с точки зрения Романова, недостатком – были философами. А под водку, да ещё с хорошей ухой, философия просто пёрла из них: размышления о российских исторических процессах излагались вперемешку с цитатами из Ницше, Блаватской, Бердяева, потом всё это густо разбавлялось Христом и Буддой, ну и так далее.

Коля ушёл от соратников в тот момент, когда они переосмыслили учение Коперника, увязав его с русско-японской войной. Спор философов о Копернике натолкнул Романова на вполне практическую мысль: он вспомнил, что у его кореша Васи Мальцева, прозванного на селе Коперником, за то, что тот всё время задавался вопросами строения Вселенной, и даже соорудил телескоп; так вот, у Васи сегодня был свободен трактор с косилкой, который он, по дружбе, давал в пользование Романову. Так что день можно было использовать для начала сенокоса. Поколебавшись изрядно – соблазн хорошо откушать водочки под знатную уху был велик – Коля всё же переборол искушение, и, выпив немного для компании, отправился на хозяйство.

Трактор Коперника, собранный из выброшенных на свалку дизелей, мотоцикла и бензопилы, не производил впечатление агрегата, способного самостоятельно передвигаться, но, тем не менее, двигался, и к тому же носил гордое название «Марс-99», о чём гласила крупная жирная надпись, сделанная на капоте красной краской. Заводилось детище Коперника по старинке – верёвочным шнуром надо было вращать пускач. Коля вначале деловито обошёл вокруг трактора, хозяйски потрогал тут и там, затем не спеша намотал шнур на диск пускача, открыл краник топлива, со знанием дела упёрся как следует левой ногой, и от души дёрнул. Трактор взревел и рванул с места, оставив Колю ошарашенно стоять с верёвкой в руке, – он не сразу понял, что у трактора была включена передача..

Далее некоторые праздношатающиеся деревенские собаки наблюдали такую картину: «Марс-99», бодро подпрыгивая на ухабах, деловито шустрил по полевой дороге, Коля что силы бежал за ним, с верёвкой в руке. И уже догнал беглеца, прицеливаясь, как лучше запрыгнуть в кабину, но трактор, вдруг выскочив из колеи, как норовистая лошадь метнулся в сторону и въехал на усадьбу Клавки Малининой, самой скандальной бабы на селе. Повалив изгородь, «Марс-99» зачем-то стал зигзагами гоняться по покосу за клавкиным поросёнком, который с диким визгом убегал от страшного зверя. Кончилось тем, что ополоумевший поросёнок попытался скрыться через дыру в заборе, но застрял там; трактор же, сразу потеряв интерес к поросю, вильнул в сторону, повалил ещё один забор, въехал на огуречные грядки, и там заглох.

Расплата наступила незамедлительно, поскольку Клавка была дома, и завершение драмы случилось уже на её глазах. Сказать, что Клавдия Петровна Малинина была разгневана – это значит бессовестно исказить действительность. Она не была разгневана – она пылала праведным гневом, и вся её статная, пышущая здоровьем фигура трепетала от избытка чувств. Потом Клавдия начала говорить – и небеса разверзлись. Первым делом она с пулемётной частотой и громкостью сообщила Коле, что он бандит, каких свет не видел, поскольку порушил хозяйство, созданное непосильным трудом одинокой женщины; особо вдова отметила покушение на жизнь её любимого поросёнка. Затем Коля узнал, что теперь ему надо будет десять лет день и ночь работать у несчастной женщины, возмещая ущерб. При этих словах Коля подумал, что разбушевавшаяся баба, пожалуй, переоценила его возможности: вспомнил, что Клавка недавно похоронила третьего мужа, при этом ни один из клавкиных мужей не протянул более пяти лет супружества с ней. Но по ходу монолога Клавдия изменила наказание, решив, что Романову самое место в тюрьме, а всё его имущество должно перейти бедной вдове взамен убытков от разбойного нападения. Далее несчастная вдова напомнила, что перечень злодеяний Коли Романова не ограничивается лишь сегодняшним: оказывается, три года назад Коля, проезжая мимо клавкиной усадьбы на мотоцикле, громко газовал, чем сильно напугал клавкину козу, которая вскоре оттого и сдохла. ..

Последнее Коля уже не слышал: завёл тем временем трактор, вскочил в кабину, успев увернуться от полена, пущенного в него разъярённой вдовой, и рванул с места с поистине космической для «Марса-99» скоростью.

День был безнадёжно испорчен. Ни о каких полезных делах уже не думалось, все мысли были заняты теперь тем, как отделаться от Клавки. Поскольку ничего путного в голову не шло, то, вконец расстроившись, Коля поставил трактор, купил бутылку водки и пошёл успокаиваться на берег Пинеги. И снова неудача: его любимое место на небольшом выступе крутого травянистого берега, на острие которого прижилась стройная берёза, было занято. Там сидел незнакомый человек лет тридцати, рослый, крепкого сложения, который отрешённо смотрел на речную гладь, луг, песчаную отмель, сосновый бор на другом берегу. Рядом с ним стояла небольшая дорожная сумка.

Глава 5. Неожиданный напарник

– Ну, и чего ты тут расселся, турист? – услышал Ветлужанин за спиной и, оглянувшись, увидел худощавого, среднего роста и лет мужчину с изрядно нахальным выражением живого лица.

– А что – нельзя? – со старательной доброжелательностью выговорил Ветлужанин.

– Ясен потрох, нельзя! – надавил на конец фразы обладатель нахальной рожи. – Место именное, так на карте и помечено: Николай Владимирович Романов, я то есть, отдыхает здесь душой и телом, взирая на красоты родного края.

– Ладно, пошёл я на другое место, – так же мирно сказал Ветлужанин. Вообще-то у него был повод поговорить с нечаянным собеседником: Павел только что приехал в Вонгу, и теперь надо было узнать, как добраться до Сотки. Но этот мужик явился явно некстати: нарушил тонкое ощущение внутренней умиротворённости, что пришло на пустынном берегу тихой реки.

– Пошёл, говоришь? А куда это ты пошёл?! – выпятив грудь, насел на незнакомца Коля, его явно понесло. – Извини, турист, времена нынче суровые, террористы кругом. Меня, законопослушного российского гражданина, президент призвал бдительность проявлять. Человек ты мне незнакомый, поэтому я должен удостоверить твою личность. Паспорт покажи.

– Слушай, мужик! Я вижу – у тебя приступ кретинизма, – начал закипать Ветлужанин. – Ты извини, но это болезнь неизлечимая, тут я тебе ничем помочь не смогу. И паспорт тебе показывать не буду. Вот не покажу, и всё!

– Ладно, не показывай, – тут же согласился Коля. – Ты свободный человек свободной страны, хочешь – показываешь паспорт, хочешь – не показываешь. Да и сдался мне твой паспорт? Не интересен он мне совершенно. Слушай, турист: чего ты вообще пристал ко мне со своим паспортом? Вот я сейчас брошу все дела и буду твой паспорт изучать, чего захотел…

–Ну и балабол же ты! – с восхищением выдохнул Ветлужанин. – Таких поискать. Ладно, пойду я, занимай своё именное место.

– Как! – возмутился Коля. – Так ты что – и не выпьешь со мной?!

– Да вроде не предлагал…

– Вот чудак! – совершенно искренне удивился Коля. – Я ему тут битый час толкую о том, как приятно для души вот на этом распрекрасном месте посидеть с хорошим человеком, выпить водки, поговорить о чём-нибудь вечном, например, о ценах на колбасу…

– Извини, не понял, – рассмеялся Ветлужанин. – Не знаком, понимаешь ли, с местным этикетом, не сообразил, – ему вдруг стало легко и просто, как тогда – с Виктором Алексеевичем в вагоне электрички.

– Ну, рассказывай: как зовут, откуда, зачем? – деловито распорядился Романов, доставая из-за берёзы стопки.

– Павел. Из Питера. Остановился невзначай с селом вашим познакомиться.

– Ага! Так ты, Паша, значит всё же турист? А может, ты писатель? Образы народные ищешь? Так я тебя познакомлю с таким образом. Есть тут женщина в нашем селеньи, Клавдия Малинина, – во такой типаж! Слушай, а давай я тебя к ней на ночлег устрою? Женщина добрая, душевная… Ты надолго к нам?

– Не знаю, есть тут одно дело…

– И что за дело у питерского человека в глухой северной деревне? Или тайна? Слушай, а, может, ты клад решил найти, что в пещерах на Сотке спрятан?

– Какой клад!? – пролил водку Ветлужанин.

– О-о, это ещё та история. Давай, выпьем, – и расскажу. Семейное, так сказать, предание, которое я храню в тайне, и поэтому чаще, чем раз в неделю не рассказываю. Значит, так. Мой батя поведал как-то любопытнейшую повесть из нашей родословной. Его бабушка, получается моя прабабушка, Настасья Абрамова в Пинеге, это большой посёлок за рекой, вышла замуж за пришлого человека Никиту Горькова. И вот Никита поведал жене после свадьбы – заметь, Паша, после свадьбы, значит, не корысти ради пошла Настасья за Никиту – что имеет золота в большом количестве, которое он спрятал в пещере на Сотке. Откуда золото не сказал, но говорил, что хватит его чтобы и новый дом поставить, и дело своё завести. Да и вообще, вроде предлагал жене в город перебраться. Знамо дело, наказал Никита Настасье обо всём этом молчать. Но не судьба была планам их сбыться. Беда случилась с моим прадедом – на каторгу попал. Убил, что ли, кого-то в драке. Да и сгинул он на каторге без следа. А с ним и тайна клада, поскольку прабабка моя знала лишь, что клад в пещере на Сотке, а в которой? Их там не один десяток. Да и в одной искать – надо место знать, там такие лабиринты…

«Это судьба», – подумал Ветлужанин, и решился.

– Все пещеры, Коля, точно не надо обыскивать, – медленно сказал он, внимательно глядя на собеседника. – Одну надо, – голос его дрогнул.

– Ясен потрох, что одну, – не уловил волнения собеседника Коля. – Это я, Паша, и без тебя знаю. А вот какую?

– Третью от ручья, – ещё более раздельно проговорил Павел.

– Третью… откуда? От ручья? Какого ручья? Обожди… Да ты что – в самом деле что-то знаешь! – встрепенулся Коля. – Опля! По глазам вижу – знаешь! Ну, выкладывай, раз начал.

– Хорошо, слушай. Только внимательно, история длинная, – и Ветлужанин рассказал всё, начиная от встречи с Виктором Алексеевичем.

Коля, по мере углубления рассказа, становился всё серьёзнее, и большую часть повествования выслушал напряжённо, не перебивая.

– И вот я здесь, – закончил Ветлужанин. – Дальше – на Сотку надо выдвигаться. Но прежде вопрос: Николай Владимирович Романов, надеюсь, не откажется участвовать в розыске фамильного клада?

Коля некоторое время молчал, а потом спросил неторопливо, без усмешки:

– А с чего бы это, Паша, ты мне всё рассказал? Взял бы спокойно один это золото. А то ведь и уши лишние, и делиться надо. Или провожатый очень нужен?

– Проводник нужен, но не это главное, – спокойно ответил Павел. – А главное, Коля, ну, как тебе сказать… Скажу просто: доверяю я тебе.

– А вот тут ты маху дал, гость питерский, – смачно отрубил Коля. – Доверил, понимаешь ли, первому встречному такую тайну, полагаясь на эмоции. А где здравый смысл, логика? Где, я спрашиваю, трезвый расчёт? – напирал Коля, наливая водку. – Нет, Паша, я бы с тобой в разведку не пошёл.

– Я, Николай Владимирович, доверил тайну не первому встречному, отнюдь. Я доверился исключительно надёжному человеку, – в тон Коле ответил Павел.

– Да ну! – рука Коли с налитой стопкой заинтересованно застыла.

– А как же! То, как вы, Николай Владимирович, требовали у меня паспорт, сразу выдало вас, как человека исключительно, железобетонно надёжного…

И оба захохотали.

– Ладно, – утирая выступившие от смеха слёзы, сказал Коля, – сделаем так. К пещерам тронемся завтра с утра: лодка у меня есть, мотор тоже, бензина хватит. Переночуешь у нас. Но уговор – ни гу-гу, чтобы не сглазить. Для ненаглядной моей версия такая: ты турист-одиночка, желаешь пещеры на Сотке посмотреть, – а я к тебе провожатым нанялся, за приличную деньгу. Версия железная. Ну, давай выпьем за успех нашего предприятия.

Глава 6 . Клад

Прежде чем отправиться за золотом Мелентьева, Ветлужанин собрал сведения о Сотке, пещерах – всё, что нашёл по состоянию на май 1997 года. Нашлось немного, судя по всему, Виктор Алексеевич был прав, когда говорил, что места те наплывом туристов и исследователей не избалованы. Но люди, которые побывали на Сотке, отзывались о том крае восторженно.

Отпуск Ветлужанину не дали. За свой счёт тоже не отпустили, хотя вполне могли бы – завод всё равно работал вполсилы, заказов было мало. Но хозяин из-за спада производства под любым предлогом избавлялся от работников, поэтому Ветлужанину так и сказали: надо тебе ехать – увольняйся и езжай. Что Ветлужанин и сделал без всякого сожаления.

Сотка оказалась действительно на редкость живописной речушкой. Особенно впечатляли высокие карстовые берега-стены, порой Павлу казалось, что находится он не в архангельской тайге, а где-то далеко, на другом континенте. И тут Ветлужанину пришёл ответ на вопрос: почему Степан Лобов спрятал драгоценности так далеко, за двадцать с лишним километров от своего жилья? Ну конечно – авантюрная, свободная душа этого сгинувшего в уральской тайге беглого каторжника была впечатлена красотами Сотки; вот и решил он – исключительно из романтических побуждений – перенести сокровища сюда, до этого они наверняка были спрятаны в доме или около.

Коля, правя лодкой, с интересом поглядывал на своего спутника, проверяя впечатление, и довольно улыбался, видя восхищённое лицо Ветлужанина. Сам он на Сотке бывал уже много раз, поэтому вёл лодку уверенно, знал и пешие ходы на Пинегу. Павлу он сразу сказал, что нужную пещеру искать не надо, он понял, где она.

– Здесь! – Коля заглушил мотор, и лодка мягко ткнулась в каменистый берег. – Если, конечно, не врёт твоя карта. А так, пожалуйста, – третья от ручья, перед поворотом. Ну что, Паша, тронем, заберём родовую заначку. Ух, что-то мне даже волнительно стало…

– Да мне, пожалуй, тоже не по себе, – выдохнул Павел, чувствуя испарину от внезапно подступившего волнения.

Пещера находилась довольно высоко, подъём к ней, местами поросший ивой, был крут. Но виднелась лёгкая тропинка, ведущая ко входу в пещеру, – туристы всё же бывали здесь. Подъём начинался буквально в десяти шагах от реки, идти до пещеры по тропинке было метров тридцать. Перед входом в пещеру берег словно переламывался, образуя открытую площадку, немного наклонённую ко входу. Затем снова шёл крутой подъём, густо поросший ивой, ещё метров двадцать пять, который заканчивался сосновым бором. Две разлапистые сосны стояли прямо на краю обрыва, снизу казалось, что они вот-вот опрокинутся. Река метрах в пятидесяти выше по течению круто уходила влево и была уже не видна.

– Давай перекурим, – сказал Коля, когда добрались до площадки перед входом. – С мыслями соберёмся. Хотя чего тут мыслить: меряй, Паша, свои шаги-повороты, и сразу всё ясно будет. Я как-то заглядывал из любопытства в эту пещеру – просторно там, помнится, в рост можно идти. Но длинная она и поворотов всяких – тьма там. Так что как не впишемся в который – и приплыли, свободны, господа кладоискатели… Ну что – тронем? Ты давай – вперёд с фонарём, меряй, а я с инструментом сзади, чтобы не сбивать. Ну, господи помоги!

– …Сорок три, сорок четыре, сорок пять… Есть! Коля, есть! – вскрикнул Павел, остановившись перед нешироким, метра полтора, проходом, открывшимся в левой стене пещеры. И это было скорее неожиданно, чем ожидаемо: когда вошли в пещеру, и Павел глянул в её непонятно куда ведущую пропасть-темень, то он почти разуверился, что они найдут спрятанное в этих лабиринтах, пусть даже это и та самая пещера. Но начало маршрута разом вернуло надежду: от входа до неожиданно открывшейся левой отворотки он насчитал сорок шесть с половиной шагов; учитывая, что он давал погрешность плюс-минус шаг на каждые десять, то попадание можно было считать стопроцентным.

– Ух ты! Здорово! Не врёт, значит, карта. Отлегло, – радостно выдохнул Коля.

– Погоди радоваться, – скорее себя, чем Колю осадил Ветлужанин. – У нас ещё три отрезка до финиша.

Но развилку и правый поворот тоже прошли почти один в один с картой. Заминка возникла на последнем отрезке. Павел полагал, что правая отворотка – это тупик, и через одиннадцать шагов они упрутся в глухую стену. Но через двенадцать шагов оказалась ещё развилка. При этом левая ветка уходила далеко по прямой, а правая через пять шагов делала поворот под крутым углом, образую тем самым стену, в которую упираешься, если идти этим путём.

Посовещавшись, решили начать раскопки в том месте, где ход раздваивался, и идти траншеей по правой ветке до поворота. Павел закрепил фонарь в расщелине стены и взялся за ломик, Коля откидывал взрыхлённый грунт..

– Покурим! – выдохнул Коля после минут сорока лихорадочной работы. – Ох, чувствую, и полопатим мы тут. То-то смех будет, если напрасно. И грунт тяжёлый пошёл. Да ещё каменюка какой-то попался. Дай-ка ломик, долбану. Во, видишь? Ё-моё! Да это же не камень, тут что-то есть! Пашка, фонарь давай ближе!

Павел разом вымахнул из ямы, схватил фонарь, посветил в упор. Коля уже руками разгребал землю вокруг того, что он принял за камень.

Да, это несомненно был клад. Через пару минут Коля поднял из траншеи завернутый в хорошо сохранившуюся парусину предмет весом килограммов около десяти. Когда развернули ткань, то находка оказалась сундучком где-то двадцать на сорок сантиметров в основании и высотой сантиметров двадцать пять. Замка на сундучке не оказалось, он был стянут широким кожаным ремнём, пропущенным под ручку.

– Ну, Пашка, открывай, – охрипшим от волнения голосом сказал Коля. – Тебе по рангу честь. Да я и не могу, разволновался, видишь – руки дрожат.

– У тебя-то только руки, а у меня и всё остальное… Ух! Ладно – с богом! – Ветлужанин расстегнул ремень, открыл крышку.

С бриллиантами и золотыми украшениями новоявленным кладоискателям в жизни дела иметь не доводилось. Но не надо было зваться знатоком, чтобы определить, что в этом сундучке покоится гора денег. Камни были в кожаном мешочке, в таком же, но большем по размеру, находились кольца, перстни, браслеты и ещё какие-то украшения из золота, назначение которых счастливые обладатели клада не поняли. Пространство между мешочками заполнено было золотыми монетами.

Пока рассматривали содержимое сундучка, волнение прошло, сменилось приятной усталостью, как бывает после хорошо выполненного трудного дела.

– Слушай, а ведь на эти монетки нам в магазине ничего не дадут, – озадачился вдруг Коля. – Где это всё менять на деньги-то?

– Да я сам толком не знаю. Ладно, в Питере разберёмся потихоньку. Давай, тронем к выходу. Только траншею нашу надо закидать обратно, а то туристы ноги поломают.

Завалили раскопки. Затем Коля взял сундучок подмышку, перед тем бережно стянув его ремнём, Павел забрал инструмент, и тронулись к выходу. Коля с фонарём шёл впереди, бодро напевая: «Когда б имел златые горы…».

Глава 7. Схватка

– Ну вот и славно! Мужики, а мы вас заждались. Думали уже – пропали вы в катакомбах этих, беспокоились, – оглушил неторопливый, напряжённо-насмешливый голос за спиной, как только Ветлужанин и Романов вышли из пещеры. Мышцы разом заледенели, перехватило горло, – мозг Ветлужанина понял всё, прежде чем глаза увидели троих: двое расположились по обе стороны от входа в пещеру, третий, с пистолетом в руке, выпрямился из-за куста ивы на спуске. Говорил самый рослый, атлет по виду, стоявший справа от входа. Одеты были все неброско, по-походному, и все трое – в чёрных масках, как у спецназовцев на задании.

– Эт-то что за маскарад! Кино, что ли, снимают? – озирался Коля, сжимая сундучок. – Здорово! А что за кино?. Не триллер, надеюсь. А то я недавно смотрел по телеку один, так там до конца фильма никто не дожил, мыши, и те сдохли. А нам, ребята, помирать рановато, знаете ли, дома дела…

– Не трусь, герой, доживёшь. В нашем кино для вас хороший конец приготовлен. Если правильно будете себя вести, – перебил Колю атлет всё тем же спокойным, насмешливым голосом. – Чемоданчик-то поставь. И в сторону отойди. Потом скажу, что делать.

– И – умоляю, господа кладоискатели, – без глупостей. Без резких движений, значит, – добавил тот, что стоял на спуске, слегка поиграв пистолетом.

– Ладно. Понял. Так бы и сказали сразу, что чемоданчик нужен, – зачастил Коля, не отпуская, однако, сундучок. – Мне он, вообще-то, тоже нужен. Жена, знаете ли, на рыбалку кой-чего собрала: бутерброды, пирожки с капустой. Страсть как люблю пирожки с капустой…

– Не плачь, оставим мы тебе пирожок, – засмеялся атлет.

– Ну, раз вы тоже пирожки любите, то, пожалуйста, – Коля шагнул вперёд и, не выпуская из правой руки фонарь, наклонился, чтобы поставить поклажу на землю. – Кушайте на здоровье. – И вдруг резко швырнул сундучок вниз. И тут же прыгнул на того грабителя, что стоял на спуске, тот как раз отвлёкся на полёт сундучка. Оба, сцепившись, покатились вниз. Ветлужанин тоже рванулся, но тут же был сбит ловкой подсечкой, и два тела навалились на него, заломили руки, вдавили лицом в глину. «Не дёргайся, падла, зарежу!» – острие ножа впилось сбоку в горло. Вскрикнув от боли, Ветлужанин затих.

– Эй, бандиты! Предупреждаю – ствол теперь у меня, – раздался снизу голос Романова. – Так что не дурите. Паша, ты как?

Ветлужанин приподнял голову, но сильная рука снова вдавила её в землю.

– Паша! – снова крикнул Николай.

– Да здесь он, живой, – ответил рослый, видимо, главарь.

– Ну так отпускайте его!

– А ты не храбрись, герой, у нас стволы ещё есть, – помолчав, ответил главарь. – Так что давай договариваться.

– О чём?

– Сейчас узнаешь, – сказал вниз главарь и тихо приказал напарнику: – Держи этого, гляну, как там наш. – Он поднялся.

Острие ножа ещё сильнее впилось в горло Ветлужанина, завёрнутая назад левая рука заныла от предупредительного движения; правую руку напарник главаря прижал коленом к земле.

– Живой там? – крикнул вниз главарь третьему.

– Живой…, – со стоном и руганью ответил тот. – Голову разбил, урод, фонарём. Вырубил, сука, ствол забрал…

– Ладно, лежи там.

– Эй, господа бандиты, кончай базар! – крикнул Коля. – Давай к делу!

– Ну к делу, так к делу, сейчас…

Главарь присел, взял Ветлужанина за волосы и тихо сказал: «Не дёргайся. Я сейчас с твоим корешом поговорю. Я думаю: договоримся и разойдёмся. Так что лежи тихо. А то он сдуру ещё стрельнёт. Понял?». «Понял», – прохрипел Павел, выталкивая изо рта грязь, при этом ещё жестче ощущая нож у горла.

– Эй, внизу, слушай! Чтобы не думал, что мы тебе засаду какую лепим, сделаем так: я выхожу с поднятыми руками и всё тебе объясню. Недоразумение тут вышло. Идёт? – главарь говорил спокойно, миролюбиво.

– Ладно, выходи! – после некоторого раздумья крикнул Коля, укрывшийся, как понял Ветлужанин, за выступом берега слева по спуску. Он краем глаза увидел, как главарь встал в полный рост, поднял руки в серых перчатках.

– Смотри, я спускаюсь, – главарь медленно, с поднятыми руками, боком – чтобы удержать равновесие, пошёл вниз и скрылся из виду.

– Стой тут! – донёсся резкий голос Коли. – Говори, что хотел.

– Да не дёргайся ты, боец, – приглушённо зарокотал внизу миролюбивый бас главаря. – Успокойся, не бандюки мы. Из милиции мы, на задании, ловим по ориентировке двоих беглых зэков, где-то здесь скрываются. Вот вы и попали, что называется, под раздачу. Но вижу – ошибка вышла, приметы не сходятся. Так что верни наш ПМ, и шагайте с миром. Ну как?

– Что-то не слишком вы на ментов похожи, на бандитов гораздо больше, – после паузы заговорил Коля. – Впрочем, кто вас сейчас разберёт… Ты вот что: паранджу свою сними, и документик предъяви, а там уж я решу.

– Как скажешь. Удостоверение у меня в кармане на груди, смотри: одной рукой достаю, вот оно, бросаю тебе. На!

Дальше Ветлужанин услышал хриплый рык, короткий шум, и по-особому уже спокойный голос главаря: «Ну вот и ладушки. А ты горячился».

– Шеф, как там, порядок? – спросил державший Ветлужанина.

– Порядок. Договорились.

– Нормалюк! – с явным облегчением выдохнул сторож и приподнялся. Хватка заломленной руки ослабла, нож отошёл от горла. И Ветлужанин тут же резко повернулся всем телом, сбросил с себя державшего, мгновенно вскочил и ударил поднимавшегося противника ногой в голову, тот покатился вниз. Павел глянул в сторону выступа – Коли не было, но показался главарь с пистолетом в руке. Поняв всё, Ветлужанин рванулся через заросли ивы наверх.

– Стой, гнида, не уйдёшь! – донеслось снизу.

Павел споткнулся о корягу, упал. Затих на секунду, слушая погоню, инстинктивно потянувшись за ножом – хорошим охотничьим ножом, который Ветлужанин всегда брал с собой в походы. Но ножа не было, на поясе болтались пустые ножны – видимо, выпал в схватке. Бросился дальше, слыша погоню, опасаясь выстрелов. Но не стреляли: то ли укрывал убегавшего густой кустарник, то ли стрельба не входила в планы напавших.

Отбежав от берега с полкилометра, Ветлужанин остановился, уверенный, что погони нет: гоняться за беглецом по лесу – пустая трата времени, которого у преследователей вряд ли было в избытке. Да и зачем он им? Убежал, да и убежал. Им сейчас самим бежать надо. И Ветлужанин уже точно знал, куда подадутся эти трое. И знал уже, что пришли они к пещере отобрать клад – они знали о нём.

Ветлужанин узнал главаря. По голосу. Врезался в память этот голос тогда, в Пушкине: «Зайди, батя. Чего же так, мимо-то…». Как его назвал Виктор Алексеевич? Заин, кажется.

Павел понемногу успокоился, привёл мысли в порядок. Ситуация прояснилась вполне. Получается, кто-то из той троицы подслушал рассказ Виктора Алексеевича о кладе на Сотке – Ветлужанин вспомнил настороживший его шум в коридоре. Тогда понятно и ночное нападение на Васильевском – хотели забрать карту. А раз остались без карты, то следили за ним. Грамотно следили, незаметно, спецы какие-то по слежке, не иначе.

«Итак, что дальше?» – пытался представить Ветлужанин. Колю Заин – хитёр, сволочь! – обманул-таки: заболтал, отвлёк и обезоружил. Что с Колей могут сделать? Нет, убивать не станут, это понятно – не отморозки какие, им клад нужен, а не труп. Тогда что? Скорее всего, свяжут Колю, с лодкой что-нибудь сделают, и уйдут. Пока мы пешком до Пинеги доберёмся – они уже далеко будут. И кого искать? Лиц их мы не видели, особых примет не заметили, понятия не имеем, откуда взялись – они же ведь так думают…

Между тем гроза, что собиралась с полудня, разразилась-таки. После десятка молний в полнеба и громовых залпов водопадом хлынул ливень – минуты три дождь стоял стеной. Но быстро всё стихло, небо посветлело и солнце опять раскинуло лучи во всю небесную синь, – словно и не было ничего. Густая ель, под которой Павел прятался, от такого ливня не спасла, промок до нитки. Озираясь, выбрался на прогалину, снял, выжал одежду, отогрелся на солнце. «Всё, пора идти назад», – оборвал в себе последние сомнения Ветлужанин и двинулся к берегу.

На подходе сбавил шаг, часто останавливался: прислушивался, оглядывался, – всё же опасался засады. Впрочем, засада могла быть только в кустах около пещеры, ниже по течению берег был открытый. Ветлужанин крадучись, прячясь за выступы гипса, спустился к реке метров за двести от пещеры. На половине спуска увидел, что лодка на месте. Спустившись, ещё раз огляделся и, выдохнув, выпрямился, перешагнул через страх, и уже не таясь, зашагал к лодке.

Коля лежал в нескольких шагах от лодки. Лежал навзничь. Он не был связан, в том не было надобности, – почти по рукоятку в горло Коли был всажен нож, который Павел не мог не узнать. Это был его нож. В правой вытянутой вдоль тела руке Коля держал небольшой топор, который оставался в лодке, когда они пошли в пещеру.

Взвыв от отчаяния, Ветлужанин рухнул рядом на колени, мысли спутались.

– Эй, на берегу, помощь нужна? – ударил звонкий голос с реки. Ветлужанин вздрогнул, повернул голову: по течению наплывом скользила байдарка-двойка, из-за поворота показалась ещё одна.

Глава 8 . Заботы следователя Митягина

– Ну что, гражданин Ветлужанин, Павел Александрович, вы по-прежнему будете утверждать, что не убивали Николая Романова? Или всё же скажете, наконец, как всё было на самом деле? – следователь устало откинулся на спинку стула.

– Как всё было на самом деле – я вам уже рассказал, мне нечего добавить. Я не убивал, – голос Павла дрогнул, в глазах следователя он прочитал, что напрасно ждёт нового поворота в своём деле. А он очень надеялся, что так произойдёт за ту неделю, что его не вызывали на допросы.

– Ну что же, давайте подведём итог нашего общения, – следователь внимательно посмотрел на Ветлужанина. – А итог этот, Павел Александрович, увы, плачевный для вас. Итак, по порядку. Вы утверждаете, что на вас напали, забрали клад, который нашли в пещере, и утверждаете также, что Романова убил один из напавших. Но именно вас туристы видели у тела Романова, и убит он был вашим личным ножом. И никаких следов присутствия ещё кого-нибудь туристы не заметили. И следственная бригада не нашла. Да, прошёл ливень, возможно, смыл все следы. Но он не мог смыть лом и лопату, при помощи которых вы, как утверждаете, откопали клад. А их не нашли. Так что даже такая деталь против вас. Но это, конечно, не главное…

Следователь замолк и вновь пристально взглянул на Ветлужанина. Павел напрягся.

– Мы послали запрос в Петербург для проверки вашей информации про разговор о спрятанных драгоценностях, о карте, о людях, тогда присутствовавших в том доме в Пушкине. Так вот: Виктор Алексеевич Булавин, на которого вы ссылаетесь, умер две недели назад из-за болезни сердца. Его дочь сказала, посмотрев на ваше фото, что никогда вас не видела и первый раз о вас слышит. А что касается, как вы утверждаете, её хорошего знакомого Заина, то о нём она поведала, что давно его не видела, не разговаривала, и где он – не знает. И, между прочим, Юрий Иванович Заин, на которого вы указываете, как на убийцу, боевой офицер, спецназовец, награды имеет. Мастер спорта. И в день убийства Николая Романова он находился в доме отдыха на Онежском озере.

«Это конец, не выпутаться», – обмяк Павел. Тоска холодными щупальцами схватила сердце, мысли смешались. После того, как на месте убийства не было обнаружено никаких следов той троицы, вся надежда была на Виктора Алексеевича.

– Так что, Павел Александрович, ваша красивая история о найденном кладе, грабителях никем и ничем не подтверждается. А факты говорят о картине не столь красивой. Говорят они о том, что вы попросили Николая Романова показать вам пещеры на Сотке, поскольку сами там ни разу не бывали, не знали дорогу; и обещали за это Романову «хорошие деньги» – об этом сообщила следствию жена Николая Романова. Но во время этой, так сказать, экскурсии, между вами и Романовым случилась ссора, перешедшая в драку – следы борьбы на вашей одежде и теле имеются. Видимо, причиной конфликта стало то, что Романов за услуги проводника запросил слишком большую, по вашему мнению, сумму. В ходе драки Романов схватился за топор, вы – за нож, и, надо полагать – не желая того, нанесли Романову смертельный удар. Вот так, Павел Александрович. И если не будете упорствовать и чистосердечно признаетесь, то, думаю, наказание вам будет по низшему пределу – пять лет. А если продолжите рассказывать о кладе и грабителях, то вряд ли суд во всё это поверит, и дадут вам гораздо больше.

– Я не убивал, поверьте! – только и сказал сквозь подступившие слёзы Ветлужанин.

– Ох-хо-хо… дела с тобой, Ветлужанин. Ладно, иди, подумай ещё о судьбе своей.

Когда Ветлужанина увели, следователь надолго задумался: «Да, странная история. И такое ощущение, что этому питерскому парню можно верить. Но клад какой-то, грабители, выследившие его от Питера… Прямо кино. И хоть бы одна деталька в его пользу – нет же ничего. Эх, покопаться бы в этом деле тщательнее. Да когда?».

А заняться тщательнее этим делом Олегу Николаевичу Митягину, следователю прокуратуры Пинежского района Архангельской области, действительно было некогда. На нём висели ещё два нераскрытых убийства, дела по которым по срокам уже должны были находиться в суде. Причём в одном замешан сын заместителя губернатора – приехал с компанией отдохнуть на Пинегу, повздорили по пьянке, в результате – труп. Дело там запутанное, а звонят по поводу его из области очень настоятельно. А тут ещё этот питерский гость свалился со своей историей о кладе и грабителях… И следователь Митягин, поколебавшись, решил: «Отправлю дело по убийству Романова в суд, пусть разбираются. Завернут на доследование – займусь тщательнее. А пока романовское дело в суде – губернаторское закончу».

По поводу того, что суд разберётся, Олег Николаевич лукавил сам себе: знал прекрасно, что судье разбираться ещё более некогда, чем ему – суд был доверху завален делами. Но уж очень хотелось Олегу Николаевичу успокоить свою совесть. А на совести было неспокойно, ох как неспокойно.

От суда Павлу более всего запомнилось каменное лицо Ольги, жены Николая. «Да будь ты проклят, убийца! – говорили её словно не видящие его глаза. – Пусть жизнь твоя поганая сгниёт в тюрьме, и гореть тебе в аду…». И душило, и знобило Ветлужанина от этого взгляда: сбивался, путался он в объяснениях; и лишь обречённо обхватил голову руками, услышав приговор – одиннадцать лет шесть месяцев лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Глава 9 . Последний посетитель

Ранним вечером 15 июня 2009 года в небольшой комнате перед входом в кабинет приёмной депутата городского законодательного собрания Юрия Ивановича Заина собралось в ожидании аудиенции более двадцати человек, отчего некоторые дожидались стоя. Приём не начинался, поскольку депутат задерживался. Возможно, по делам бизнеса, так как был он владельцем крупной фирмы.

– Тысяча извинений, дорогие сограждане, тысяча извинений! – Заин размашисто вошёл в приёмную, по-хозяйски оглядел собравшихся. Был это рослый, широкоплечий мужчина лет около пятидесяти, с прекрасной выправкой. Аккуратный светло-серый костюм идеально сидел на его атлетической фигуре.

– Обманутые дольщики задержали, целая делегация в офис нагрянула. Пришлось начать разбирательство, что называется, с пылу, с жару. Так что не взыщите за опоздание. Но не волнуйтесь – всех приму, и, в меру моих возможностей, помогу, – встав посреди комнаты, объяснял депутат. Объяснял спокойно, чуть улыбаясь. И голос, и вся фигура его излучали уверенность сильного, влиятельного человека.

– Да мы не в претензии, Юрий Иванович. Мы же знаем, как вы заняты. И сколько добра от вас, знаем. Побольше бы таких депутатов, как вы, – уважительно сказала одна из трёх женщин, которые в ожидании приёма что-то без конца вполголоса обсуждали, перебирая какие-то бумаги, видно было, что они пришли по одному делу.

– Вот и прекрасно, раз не в претензии. Тогда начнём, – улыбнулся Заин. – Я думаю, мужчины не будут возражать, если дам приму в первую очередь?

Получив нестройное согласие, Заин открыл дверь в кабинет, пропустил женщин. Кабинет депутата представлял из себя чистую прямоугольную комнату, обитую неброского цвета плитой, с подвесным потолком в тон стенам. Из обстановки в комнате был лишь письменный стол, кресло, ряд стульев вдоль стены. Сбоку от письменного стоял ещё один небольшой стол, на котором расположился компьютер. Из оформления – внушительный портрет президента на стене за креслом, по сторонам портрета – герб и флаг России.

– Ну, девчата, присаживайтесь, рассказывайте, – Заин взял от стены три стула, расставил их около стола.

– Мы, Юрий Иванович, от имени жильцов дома 16 по Гремяченской, – начала та женщина, что говорила в приёмной. – Уже третий год бьёмся, чтобы в нашем доме крышу и подъезды отремонтировали. Крыша совсем дырявая стала, как сильный дождь, то половина квартир на пятом этаже в воде. Вот здесь все наши заявления, ответы на них, акты комиссий, – женщина протянула депутату бумаги. – И никакого сдвига, вся надежда на вас.

– А в подъездах, Юрий Иванович, штукатурка отваливается, – торопливо добавила вторая. – На прошлой неделе кусок здоровый отвалился, на меня упал, хорошо не в голову. А в ЖЭУ ещё и смеются – каски, говорят, одевайте. А то ещё говорят: сами ремонт сделайте, у нас, мол, план, график, другие объекты. Но где у нас деньги на ремонт, в доме сплошь бюджетники да пенсионеры живут…

– И ещё бы, Юрий Иванович, в нашем дворе детскую площадку устроить, – несмело добавила третья женщина, самая молодая. – Там и место есть, да машинами заставлено. А детям погулять совсем некуда выйти. Так замечательно, что вы спортзал в нашем районе построили, сын занимается там, восхищается. Но вот во дворе бы ещё условия для детей создать.

– Значит, директора жилищной компании, что обслуживает ваш дом, Мазулиным зовут? – спросил Заин, просматривая бумаги.

– Он, он, – хором подтвердили женщины. – Одни обещания от него, а дела никакого.

– Знаю я этого фрукта. Ладно, ему самому каска потребуется, когда я к нему в гости пожалую. В общем так, девчата, – Заин вернул женщинам бумаги, – проблемы ваши, я думаю, решу. На днях наведаюсь в ваш дом, сам всё осмотрю, и тогда определюсь. Но не сомневайтесь: к сентябрю всё, озвученное здесь – крыша, подъезды, детская площадка – закрою.

– Да мы не сомневаемся, – облегчённо выдохнула первая женщина, видимо, инициатор визита к депутату. – Все знают, что если Юрий Иванович пообещал, то непременно сделает. Спасибо вам огромное!

– Спасибо, здоровья вам, успехов! – заговорили женщины, вставая.

Вторым зашёл пожилой священник.

– Стеснительно мне, Юрий Иванович, отягощать вас, занятого человека, делами нашими. Но нужда заставила обратиться с прошением, поскольку дело богоугодное страдает.

– Прошу не стесняться, батюшка. Как вас?

– В миру Фёдор Васильевич я.

– Так вот, уважаемый Фёдор Васильевич, без стеснения выкладывайте: какое и почему богоугодное дело страдает?

– Остановилось восстановление храма на Воздвиженке. Говорят, в бюджете денег нет. А страждущих к храму обратиться много там. Нельзя ли как-то посодействовать по депутатской линии, чтобы выделили средства на восстановление?

– Так-так-так…, – задумался Заин. – Посодействовать-то можно, да боюсь – без толку будет моё обращение. Насколько знаю – в этом году денег на восстановление Воздвиженской церкви точно не будет, да и в следующем вряд ли.

– Жаль, – растерялся проситель. – И что же – надежды никакой?

Заин помолчал, откинувшись в кресле, глядя в потолок, словно ища там ответ на заданный вопрос. Затем сказал решительно:

– Я, Фёдор Васильевич, человек крещёный, православный, в церковь хожу. И не могу допустить, чтобы богоугодное дело похерено было. Вы знаете, что я недавно на свои средства восстановил Елисеевскую церковь. Стоило это мне немало. Но что же – потратюсь ещё, восстановлю и Воздвиженскую. Сделаем так: я пришлю человека, он подсчитает все затраты, а потом определимся по срокам.

– Храни вас Господь, Юрий Иванович! Ныне зачастую хулу возводят на людей состоятельных, а и напрасно, вижу я.

– От зависти то людской, Фёдор Васильевич, от зависти всё. Так что можете обнадёжить ваших прихожан – будет храм! И дорогу к храму вымощу!

– Передам обязательно, Юрий Иванович. И попрошу молиться за вас. И сам помолюсь.

Священник ушёл.

Потом пошла привычная череда: жалоба на самовольную автостоянку, предложение сделать спортплощадку на пустыре, просьба разобраться со спорным выделением земли под строительство… Заин во всё вникал, видно было, что это депутатское занятие ему не в тягость, а в удовольствие – приятно было ощущать свою важность для всех этих людей.

Последним зашёл высокий, сутуловатый мужчина на вид старше пятидесяти, но, возможно, и значительно моложе на самом деле – его сильно старили длинные седые волосы, борода и морщинистое, худое лицо. Одет он был в джинсы и просторную мешковатую куртку.

– Похоже, вы последний? – откинулся на спинку кресла Заин.

– Да, Юрий Иванович, за мной никого нет, – хрипловатым голосом ответил вошедший, остановившись у двери, словно в нерешительности.

– Вот и славно. Да вы проходите, присаживайтесь. С вашего разрешения, я закурю? – достал сигареты Заин.

– Да, конечно, – посетитель сел за стул, стоявший около угла стола.

– Ну, выкладывайте ваше дело.

– Я, собственно, к вам за советом, Юрий Иванович, по поводу одной моей жизненной ситуации. Мне очень важно знать ваше мнение.

– Именно моё? Интересно. Заинтриговали, признаюсь. Ладно, рассказывайте вашу ситуацию.

– Ну что же…, – посетитель ещё более ссутулился, сжался, облокотившись левой рукой о стол, словно собираясь с мыслями. Выждав, заговорил медленно: – А история моя такая. Двенадцать лет назад я и мой друг в пещере на реке Сотке нашли клад: золотые монеты, драгоценные камни. Но когда мы вышли из пещеры, на нас напали. Клад забрали, друга убили, при этом сделали так, что подозревать в убийстве стали меня. И сработало – меня посадили на одиннадцать с половиной лет. Вам интересно, Юрий Иванович?

Удар был силён, жесток и совершенно не ожидаем. Но Заин был человеком стальной выдержки, закалённой и на войне, и в спортивных боях, а в последние годы и в схватках с конкурентами по бизнесу. И сейчас самообладание не изменило ему, лицо не дрогнуло, не выдало смятения: «Значит, догадался. Но когда? И зачем пришёл? Всё же, выходит, прокололся я, не досмотрел».

Двенадцать лет назад Заин сначала тоже растерялся, когда один из кладоискателей лихо завладел пистолетом. Но мигом собрался, и дальше действовал быстро, жёстко, не сомневаясь. Как в бою: Афганистан, Чечня, – у Заина была хорошая школа. Убивать не хотел, но раз так получилось – извини, браток, такова жизнь, не повезло тебе. Была ещё задача что делать с трупом, но тут нужное решение подсказал Никитский – толковый опер, проверенный товарищ, с которым Заин близко сошёлся в Чечне.

Но узнать о ходе расследования и что говорилось на суде, не удалось. Появляться в том глухом крае, где новый человек, даже и в райцентре, заметен, и при этом интересоваться наверняка нашумевшим убийством – дело слишком рискованное; окажись там смышлёный сыщик – глаз положит на незнакомца. Алиби на всякий случай у Заина было: хозяин гостевого дома под Петрозаводском подтвердит, если придётся, что Юрий Иванович Заин с 1 по 15 июля отдыхал на Онеге. Однако узнать об исходе дела надо было, и в сентябре Никитский по своим каналам осторожно добыл информацию о приговоре Ветлужанину. После чего Заин успокоился – приговор означал, что план Никитского сработал, напарника убитого и признали убийцей.

Заин не был бы спокоен, если бы знал о проверке по запросу пинежской прокуратуры. Но не узнал: он как раз в это время уехал на соревнования в Новосибирск, и молодой следователь прокуратуры Колинько, которому поручили проверку, ограничился лишь беседой с Еленой Булавиной, поскольку оказалось, что её отец Виктор Булавин 8 июля скончался от сердечного приступа. Елена Викторовна сообщила, что никакого Павла Ветлужанина она не знает, не видела никогда; Заина знает, но уже больше месяца не поддерживает с ним абсолютно никаких отношений, и поэтому знать, где он был 10 июля, естественно, не может. И это было правдой: ещё в начале июня Елена застала Заина с другой женщиной, после чего их отношения резко прекратились. Ждать возвращения Заина для беседы Колинько не стал – долго, а начальство торопит – и получив телефонное подтверждение, что с 2 по 15 июля Заин отдыхал на Онеге, Колинько с облегчением отправил собранную информацию пинежской прокуратуре, мысленно добавив вслед факсу: «Надо тебе, деревня, подробнее – рой сам». А потом и напрочь забыл об этом деле, поскольку вдрызг разругался с невестой.

– …Вам интересно, Юрий Иванович?

– Да… История, конечно же… так сказать, любопыт… э-э, серьёзная, – пепел сигареты Заина упал на стол. – Но чем я вам могу помочь?

– Прежде всего – не делать лишних движений, господин Заин, – быстро и жёстко сказал посетитель. – У меня в кармане пистолет, с предохранителя снят. При малейшем подозрении – стреляю. Тот финт, что получился у тебя с Колей на Сотке, со мной не пройдёт. Понял?!

– Понял, – процедил Заин, отводя взгляд от правой руки посетителя, погружённой в карман куртки. – Ладно, приступим к разговору по существу, господин… не помню, как звать?

– Не важно.

– Ну, не важно, так не важно. Но раз не застрелил ты меня сразу, значит, что-то надо от меня. Что?

– Я же сказал: мне интересно, что думает бизнесмен и депутат Юрий Заин по поводу случившегося на Сотке?

Что он думал? Теперь Заин думал, что интуиция подвела его, он рано тогда успокоился.

А в тот день, 30 мая в Пушкине, судьба определённо благоволила к ним, иначе откуда такой фарт: Никитского по ищейской привычке потянуло подслушать – чего там хозяин приволок этого парнишу, о чём треплются. И услышал такое… Знак судьбы, какой разговор. Понятно, что клад, если такой окажется, надо было забирать. Тут уж флаг в руки майору Никитскому. Промашка случилась у него с добычей карты, но из положения он вышел: под благовидным предлогом установил за Ветлужаниным наблюдение и узнал, таким образом, на какой поезд тот взял билет до Архангельска. Дальше было дело техники, а с техникой слежки у Никитского всё было в порядке. И всё шло хорошо, пока не заартачился тот, второй. И чего дёрнулся, придурок, не дёргался – был бы жив…

– Мне очень жаль, что так получилось, – не глядя на посетителя, тихо сказал Заин. – Не хотел убивать, поверь.

– Но убил.

– Ситуация так сложилась…

– Ситуация была проста: вы пришли отобрать, а когда вам помешали, ты убил.

– Да, ты прав, – помолчав, сказал Заин.– Я виновен, чего тут финтить. Так понимаю – пришло время платить по счетам? Вот моё предложение: я возмещаю тебе потерю клада с процентами. Не скрою, мы неплохо развились на вырученные от клада деньги. Там, после полной реализации, получилось около восьми миллионов долларов. Я готов отдать тебе пятнадцать миллионов. Мы можем обсудить сейчас, как это сделать, чтобы ты не боялся, чувствовал себя в безопасности. Поверь, никаких финтов не будет, – Заин выжидательно посмотрел на посетителя.

– Дальше, – сказал тот.

– Что – дальше?

– За загубленную жизнь Коли Романова как собираешься расплачиваться?

Повисла пауза, оба закаменели, словно боясь малейшего движения.

– Та-ак, – голос Заина дрогнул, он откашлялся. – Насколько я понимаю, моё предложение отклонено. Ну да, вроде как откупаюсь за убийство. Но я, поверь, не покупаю тебя, деньги предлагаю, чтобы в нашем деле всё честно было, справедливо.

– Справедливо? – в голосе посетителя скользнула издёвка. – Это как? Интересно послушать.

– Ладно, давай без лишней, знаешь ли, морали. Твой друг Коля не ягнёнком был, у него, между прочим, пистолет имелся, вполне мог меня тогда застрелить.

– Коля не стал бы убивать.

– Откуда мне было знать?

– Коля не стал бы убивать, и ты об этом знал, – медленно, глядя в лицо Заину, проговорил Ветлужанин. – Коля не стал бы убивать, а вот ты убил. Убил, чтобы отобрать. Из-за денег убил. И где тут справедливость?

Снова повисла пауза.

– Мне на это возразить, конечно, нечего, – глядя в стол, заговорил Заин. – Но знаешь, я не так давно Достоевского прочитал, «Преступление и наказание». – Он поднял глаза. – И искренне тебе говорю – верь не верь – что-то родственное в Раскольникове нашёл…

– Я не люблю Достоевского, – жёстко перебил Ветлужанин. – У него герои убивают невинных, а потом каются, и уже страдальцы они, надо им сочувствовать. А я считаю, что убийство невинных людей прощать нельзя, – последние слова он почти выкрикнул.

И Заин прочитал в глазах пришельца отчаянную решимость. Но не успел ничего ни сказать, ни сделать – Ветлужанин выстрелил ему в грудь. Заин откинулся на кресло, хрипя и корчась, Ветлужанин ещё раз выстрелил – в сердце, Заин разом затих. Ветлужанин некоторое время стоял недвижим, затем, положив пистолет в карман куртки, медленно вышел из кабинета, плотно прикрыв дверь; медленно открыл входную, которую он, перед тем, как войти в кабинет, закрыл изнутри на задвижку. Приёмная депутата Заина находилась в цокольном этаже старого здания, вход был со стороны тихого переулка. Выйдя, Ветлужанин почти столкнулся с тремя подростками, вывернувшими из-за угла дома. Те не обратили на посторонившегося прохожего никакого внимания, обсуждая что-то своё.

Минут десять Ветлужанин шёл по заранее намеченному маршруту, выбросив по дороге пистолет в старый, заросший пруд. Остановился в небольшом сквере, сел на свободную скамейку. Напряжение разом схлынуло, навалилась усталость и облегчение – как будто донёс, наконец, до места и сбросил с плеч тяжёлый груз.

Вечернее июньское солнце стояло ещё высоко, но сквер укрыт был от его лучей кроной раскидистых вязов, которые, вместе с кустами шиповника, отгораживали сквер от проходившей недалеко оживлённой улицы, напоминавшей о себе приглушённым гулом. В сквере было малолюдно: невдалеке сидела пожилая пара, кормящая хлебом голубей, между которыми лихо сновал ершистый воробей; дальше расположилась молодая мама, она читала книгу, покачивая коляску. Ветлужанин откинулся на спинку скамьи, закурил.

Что будет делать дальше – он знал. Все пять месяцев, как освободился, Ветлужанин методично готовился убить Заина и жить дальше. После продажи принадлежавшей ему пополам с бывшей женой комнаты, которую Марина сумела уберечь от всяких захватов до возвращения Ветлужанина, у него было около пятисот тысяч рублей. Марина через знакомых наняла ему недорогую однокомнатную квартиру в Лигово, после чего сказала: «Всё, Павлуша, больше нам встречаться не надо». И то правда: у неё хороший муж, двое детей, она вполне счастлива, – и ни к чему ворошить прошлое. Да и планы у него такие, что ни с кем из знакомых ему лучше не встречаться. Много денег ушло на приобретение надёжного фальшивого паспорта, да и пистолет стоил недёшево, но тут помогли связи, приобретённые в зоне. Потом была борьба со страхом, который становился всё сильнее по мере приближения развязки. То был двойной страх: страх стать убийцей, и страх, что не сможет убить. Эти страхи одолевали его поочерёдно, и непонятно было, который более жесток.

Теперь, когда он перешагнул этот рубеж, ближайший план был прост: зайти ещё раз на могилу Виктора Алексеевича, а затем взять билет до Архангельска. Дальше – жизнь под другим именем на Пинеге. Как он там обоснуется, Ветлужанин представлял лишь в общем, но то, что если останется жив, то жить будет на Пинеге, он решил ещё в середине своего срока.

Ветлужанин аккуратно погасил сигарету о край урны, поправил ворот рубашки, отряхнулся. Встал, пошёл по грязноватой после недавнего дождя дорожке. Голуби нехотя посторонились, воробей, воспользовавшись моментом, схватил самую большую крошку, величиной с половину его, и торжествующе потащил её под скамью. Старики мирно беседовали, окинув Ветлужанина приветливыми взглядами. У соседней скамьи всплакнул, заворочался ребёнок, женщина оторвалась от книги, встала, наклонилась к нему. Книгу она положила на коляску, но та резко качнулась, книга упала. Ветлужанин, как раз поравнявшийся с коляской, успел поймать книгу у самой земли, прочитав на обложке: Бунин, «Тёмные аллеи».

– Спасибо! – засмеялась женщина, принимая книгу одной рукой, другой чуть задержала руку Ветлужанина в своей. Её смуглое, живое лицо озорно заискрилось.

– Да не за что. Жаль ведь было бы такую хорошую книгу испачкать.

– Конечно. Тем более, что книга не моя, подруга дала почитать.

– Тем более, – улыбнулся Ветлужанин, и пошёл дальше.

– У вас добрая рука. Удачи вам в жизни! – услышал он вслед. И вздрогнул – окатила тёплая волна. Как тогда, в электричке: «Вы глубоко порядочный человек, и я душевно признателен вам…». И как тогда – на душе стало легко и просто.

Где-то, на берегу большой реки

Мы плывём мимо высоких берегов

Несбывшегося, толкуя о делах дня.

Александр Грин

Город ещё не знал, что был покорён, но всё равно лежал у его ног, как притихший от хозяйского окрика большой ручной зверь. Он покорил этот старинный город, покорил со всеми его бульварами и фабричными трубами, мостами и ресторанами; он покорил это могучее скопище каменных коробок, пришёл и покорил. Нет, не сразу – целых полтора года длилась осада, тяжёлая осада. Но сегодня город пал. Пал к его ногам. Его, гордо обозревавшего в этот час с вершины холма в городском парке принадлежащие теперь ему владения, которые устало грели свои вековые стены под лучами щедрого, совсем уже летнего солнца.

Двадцать девять проектов застройки центра этого старинного города было представлено на конкурс архитекторами страны. Победил один. И автор его – он, Алексей Шаньгин, недавний выпускник архитектурного. Столетия наложили печать тлена на многие здания воспетого в былинах исторического центра города. Надо отремонтировать, где возможно, а где неизбежен снос – поставить новые здания, не портящие исторический облик. Он, Алексей Шаньгин, нашёл лучшее решение этой сложнейшей работы, и теперь празднует победу. Завтра его лицо будет смотреть со страниц многих газет и журналов, и любой журналист сочтёт за удачу быть в числе первых, взявших у него интервью.

Но странно всё же, что нет ощущения полной радости, того ожидаемого восторга победы. Усталость – да, была. Было и ласкавшее честолюбие ощущение своей силы. Но восторга не было, скорее беспокойство, причину которого Алексей никак не мог определить. Может быть, тот взгляд… Он был сегодня у министра, вызывавшего его для личного знакомства. Запомнилось резко очерченное тяжёлое министерское лицо, размеренный голос привыкшего распоряжаться судьбами других человека и, главное, взгляд – как бы просвечивающий насквозь, оценивающий. Под таким взглядом чувствуешь себя вещью, выставленной на аукционе. Министр говорил коротко, вежливо, но фразы его, щепетильно выверенные, не достигали сознания Шаньгина, застревая в оболочке отчуждения, надетой им сразу, как только он почувствовал этот взгляд. Он знал, что за Алёху Шаньгина дают хорошую цену на этом аукционе, но торг всегда был противен его душе.

Но нет, вряд ли тот взгляд стал причиной странного беспокойства в час великой удачи. Той удачи, что редка в жизни. Полтора года он, забывая дни недели и время суток, то впадая в тихое бешенство от мучительно дающихся догадок, то катаясь по полу в буйном приступе восторга от удачно найденных решений, – полтора года он втирал свою душу в листы ватмана. И победил. Но откуда, зачем тогда это беспокойство?

Инна была дома, когда Шаньгин вернулся из парка.

– Ой, Шанешкин пришёл! Мой великий, неповторимый Шанешкин! Дай я тебя поцелую, заждалась, – от Инны пахнуло лёгкими духами, свежестью цветущей черёмухи и ещё тем привычным, желанным. Без неё не было бы для Шаньгина сегодняшнего победного дня. Она уговаривала, доставала, пробивала, верила, когда он уже не верил, заставляла, когда он уже валился с ног. И всё успевала. «Ты талант, Лёшенька, – говорила она, – ты даже не представляешь, какова цена твоей голове. Но ты лентяй. И если я ради тебя оставила страдать с десяток завидных женихов, то вовсе не для того, чтобы смотреть, как ты протираешь диван». Вспомнив это, Шаньгин засмеялся, подхватил жену на руки.

– Пусти, Алёшка, пусти – ты не забыл: я сегодня уезжаю до четверга к маме. Такси уже, наверное, здесь, мне пора. Провожать не надо, лучше позвони Климу, он просил. Ну, не скучай, я быстро… – И бережно потрепала его лохматые волосы: – Как я рада за тебя, мой милый, мой великий Шанешкин.

Каблучки Инны деловито застучали по ступенькам лестницы. Шаньгин, постояв немного, позвонил. Клим ответил сразу.

– Слушай, старик, – загудел мобильник, – я специально не поделился этой новостью с Инной, чтобы ты услышал её в первый раз именно от меня. Вспомнишь Клима Белова по данному поводу в своих мемуарах. Так вот: не знаю, чем ты взял нашего министра, но факт есть факт – экспериментальной мастерской руководить будешь ты!

Итак, ещё одна победа. Победа, которой он и не ожидал. Пошла полоса удач, всё сбывается. Но порыв радостного возбуждения, полностью подчинивший себе Шаньгина в первые минуты после разговора с Климом, вдруг снова сменился беспокойством, уже тревожным: «Бог ты мой, да что такое! Как будто виноват перед кем…».

Долго шагал по комнате, пытаясь понять своё состояние. Взгляд, рассеянно перебегая с предмета на предмет, зацепился за большой настенный календарь. И как обожгло – кровь разом бросилась в лицо. Память высветила: 31 мая. Всё стало ясно.

Три года назад они в последний раз собрались вместе: три друга, три уроженца Кержаниц. Алексей заканчивал тогда свой архитектурный, Виталий – аспирантуру, а Илья, старший из них, после нескольких лет штормовой жизни на время прибился к тихой гавани Кержаниц. После полагающихся долгожданной встрече бурных расспросов и ответов, без колебаний было принято предложение Ильи поговорить о жизни, обосновавшись в Светень-боре – так называлось место, любимое ими с детства, в пяти километрах вверх по течению от Кержаниц, в том месте, где в реку впадает Лученьга. Это был высокий, круто обрывающийся к реке берег, поросший чистейшим сосновым бором.

Памятный разговор завёл Илья, видимо, давно уже держал его в голове.

– Здесь надо жить, – сказал он, когда закончился нескорый подъём, и все трое плотно встали на широкую грудь вершины Светень-бора.

Никто не возражал ему. На это и трудно было что-нибудь возразить. Место действительно было прекрасное: сухое, песчаное, чистое. Раскидистые, с роскошной кроной сосны края круто уходящего к реке берега по мере удаления от реки вглубь леса всё вытягивались вверх, теряли крону и постепенно превращались в настоящий, чистый корабельный бор. Ещё прекраснее был вид на реку, достигавшую в этом месте полуторакилометровой ширины. Но река никогда не текла одним руслом, и в этом месте её поток был щедро раздроблен островами-лугами и островками – песчаными мелями. С вершины Светень-бора, гордо взметнувшегося над рекой, отчётливо просматривался причудливый лабиринт бухт, бухточек, проток и заливов. Фарватер же реки проходил вплотную к Светень-бору.

– Здесь надо жить! – повторил Илья таким голосом, будто кто-то ему возражал. И внимательно посмотрел на друзей: – Нам жить, понимаете? Светень-бор сотни лет ждал нас. И вот мы пришли… Ну что вы смотрите на меня, как на бульдога в панаме? Я долго думал над тем, о чём сейчас говорю, и потому ещё раз повторю, чтобы увидеть подобие мысли на ваших физиономиях: мы должны здесь жить! Разве я не прав? Ведь каждый из нас не раз думал о том, о чём сейчас услышал от меня. Так что же ещё? Мы будем здесь жить! Мы построим здесь такой чудо-посёлок, что каждый проходящий по реке буксир будет останавливаться и отдавать честь…

– Стоп! – сказал Алексей, в нём заговорил архитектор. – И как же ты мыслишь себе этот твой Китеж-град?

– Не Китеж, а Светеньград, и не мой, а твой. Ты у нас архитектор, вот и твори.

Илья попал в точку. Давно, ещё с детства, Алёха Шаньгин в мечтах строил на вершине Светень-бора сказочный город. Когда же стал учиться в архитектурном, то невольно переводил призрачность мечты на язык линий чертежа и столбцов вычислений. И так уж всегда получалось, что строгие линии в результате давали рисунок самый затейливый. Такое это было место – Светень-бор, что любое строение на его вершине мыслилось не иначе, как причудливо ярким, сказочным. И вспомнив разом все свои проекты-мечты, Алексей стал излагать их Илье, всё увлекаясь. Тот – коренастый, бородатый, крупно шагал взад-вперёд по берегу, слушая Алексея, порой одобрительно поддакивал своим густым басом, вскидывая на рассказчика пронзительно голубые глаза. Но вдруг не согласился с одним из доводов Алексея, и они заспорили, всё более распаляясь, наступая друг на друга…

– Эй, мужики, да вы что – серьёзно, что ли!? – захохотал Виталий. – Спуститесь с небес, пока один из вас не спустил другого с обрыва. Я тоже не прочь поставить здесь себе хатку, небольшую такую, этажа в три, с лоджией навстречу восходу; но только объясните вы мне, погрязшему в хляби земной, вы – создатели чудес: а как же быть с деньгами, стройматериалами, добычей хлеба насущного… И как зовётся та контора, которая легализует это строительство?

– Виталик, семь лет учиться философии – это слишком много для твоей слабой головки, ты стал всего бояться, – зарокотал Илья. – Но я настолько в восторге, что вновь, после стольких лет, снова слышу твоё брюзжание, что объясню тебе, как у нас здесь появятся не только деньги на хлеб насущный, но и стройматериалы, электричество, водопровод… Слушай!

Только при этих словах Алексей понял, что всё это – серьёзно. Тот сказочный город, созданный игрой воображения, оказывается, реален. Трудно было предположить, сколько времени ушло у Ильи на подготовку плана, но расчёты его, наряду с пугающей непривычностью конечной цели, были настолько ясны и обоснованы, что сомнений в достижимости им предлагаемого не оставалось. Четыре-пять лет упорного труда – и начало Светеньграду будет положено. Для этого необходимо было только оставить всю прежнюю жизнь, собраться здесь, найти некоторую сумму денег для начальных расходов – и приступить. Денежные заботы Илья в основном брал на себя – он, оказалось, завербовался на два года в дальнюю экспедицию, именно с целью заработать денег для Светеньграда. Он всё рассчитал, этот широколицый бородач: когда Алексей и Виталий только начинали топтать полы студенческих аудиторий – он, наверное, уже жил чудо-селением над рекой.

– Вы подумайте о своих детях, что вырастут здесь, – рокотал бас Ильи. – Вырастут свободными от суеты и спазматических судорог цивилизации. Да вы посмотрите ещё раз вокруг себя – разве можно представить, что человек, живущий здесь с пелёнок, вырастет несчастным, день и ночь рефлексирующим нытиком? Здесь можно страдать, терпеть лишения, мучиться и ненавидеть. Но невозможно плести этот вечно модный трёп о смысле жизни, невозможно стонать о несвершившемся. А разговоры о высокой цели, общественной пользе – фальшь, бред, самообман. Есть только один великий и непреложный смысл краткого, как блеск падающей звезды, человеческого существования – познание прекрасного. Познание во всём: будь то общение или бальзам чудной музыки, краски холста или забивание свай. Но мы все – дети природы, и никогда не перестанем быть ими, пока существуем. Природа даёт величайшие образцы прекрасного, она первоисточник его. Только опираясь на этот первоисточник можно сделать свою жизнь по-настоящему полной и естественной. И поэтому я ещё раз говорю – мы должны жить здесь…

– Кстати, о детях, – с трудом вклинился Виталий в монолог Ильи. – Благодаря потоку твоего красноречия, я несколько утратил ощущение логики, но всё же попробую возразить. Ты говоришь о детях и поэтому, думаю, не ошибусь, если скажу, что не обойтись без разговора о женщинах, производящих их на свет. Скажи ты мне: какая женщина добровольно согласится на пожизненное заключение в этом, пусть прекраснейшем из мест человеческого обитания, но вдали от таких прозаических вещей, как торговый центр, ателье, парикмахерская…

– Чушь! – уверенно сказал Илья, от которого ушла жена, потому что он никак не мог обставить свою городскую квартиру мебелью. – Женщинам гораздо более, чем мужчинам, свойственно стремление к прекрасному, я в этом убеждён. Да и потом – о каком заключении ты говоришь? Здесь будет настоящий город. Неужели ты думаешь, что мы одни такие в этом мире? Просто надо кому-то начать. Мы начнём втроём, но через десять лет здесь будет уже сотня домов, я уверен. В Светеньграде будет ателье мод, которому позавидует и столица, будет библиотека, где соберутся прекраснейшие из книг, будет свой театр, – всё будет! Но ты заблуждаешься, если думаешь, что, в конечном итоге, мы вернёмся к тому, от чего хотим уйти. Светень-бор не позволит нам смотреть на мир замутнёнными бытом глазами…

Помрачнение то было, или прозрение, – трудно сказать. Но они приняли тогда решение: через три года собраться и начать строить Светеньград. Место сбора – Кержаницы. Дата – 31 мая 2009 года. Сегодня было 5 июня…

Обычно бледное лицо Шаньгина багровело от стыда, когда он уже в десятый раз повторял про себя эту дату: он забыл, забыл ту клятву троих на вершине Светень-бора. Покорённый им город отнял не только силы – отнял память. Но понемногу чувство мучительного раскаяния сменилось напряженной работой мысли. Спустя час, отпали последние колебания, он знал, что будет делать. Вначале он написал письмо, вернее записку, на большом, плотном листе бумаги и положил её на середину стола в комнате. Записка была не длинной и заканчивалась словами: «Прости, я не могу иначе». Потом отодвинул нижний ящик письменного стола и, порывшись, с самого низа достал тонкую, чистую папку с чертежами. Раскрыл её и надолго склонился над столом, разбирая содержимое папки.

Дом Ильи в Кержаницах встретил Алексея неприютной запущенностью долгого отсутствия хозяина. Но сегодня хозяин был дома, на то указывало раскрытое настежь окно. Сердце Алексея заколотилось радостными скачками.

– Не слышу музыки – так-то ты встречаешь старых друзей, – с порога крикнул Алексей и шагнул к сидевшему в старом, продавленном кресле Илье, раскрывая объятья. Илья медленно повернулся, не вставая, и Алексей увидел усталое, чужое лицо. Голубые, потухшие глаза равнодушно смотрели мимо.

– О каких друзьях вы говорите? – мёртвый голос высек гримасу недоумения на лице Алексея. – А-а, вы, наверное, о тех… Да, у меня были друзья. Но это было так давно. Прошло целых восемь дней… Так уж получилось, что с первого июня нынешнего месяца у меня нет друзей, увы…

Он постарел, неуёмный выдумщик и верный товарищ, очень постарел за эти три года: жёсткие складки лица, седина в волосах, глубокий шрам от пробора к переносице… Склонность к прямым и точным формулировкам в соединении с необузданностью фантазии никому ещё не сулили безоблачной жизни.

– Я свинья, Иль, – голос Алексея сорвался, – и это так же верно, как то, что я стою перед тобой. Но я не уйду отсюда, потому что приехал строить Светеньград.

Несколько мгновений было отчетливо слышно, как бьётся шмель об оконное стекло.

– Повтори, что ты сказал? – в медленном голосе прорвалась напряжённость ожидания.

– Я приехал строить Светеньград, – слова ложились с вескостью молотка, без промаха вбивающего гвозди. – Я приехал строить его, и надеюсь, что мне не придётся делать это одному.

В следующую секунду Алексей уже барахтался в медвежьих объятьях Ильи.

– Пусти, задушишь, чудила ты бородатая, – только и смог выговорить он.

Около полуночи сосед Ильи – дед Степан, возвращался домой после знатного угощения, что отпробовал у своей хорошей знакомой Глафиры Фотиной по случаю успешного завершения им ремонта глафириной баньки. Как и подобает любому человеку, завершившему нужное, полезное дело, дед был в состоянии приподнятом, склонном к философствованию. К тому располагал и благодушный характер деда в сочетании с бидоном выпитого у Глафиры домашнего пива. И не удивительно, что он решил зайти к соседу, тем более зная, что у того гость, и полагая, что полночь – самое время для приятной сердцу беседы. Но прежде чем пройти калитку, через которую следовало попадать ко крыльцу соседа, надо было одолеть небольшой подъём, ведущий к ней. Однако глафирино пиво, кроме приятного вкуса, обладало и некоторыми другими качествами, вследствие которых дед Степан уже дважды безуспешно пытался одолеть злополучный подъём. И пока дед, пошатываясь и держась за придорожный телеграфный столб, готовился к третьей попытке, он, натура к тому же музыкальная, с удовольствием слушал песню, доносившуюся из открытого окна соседа. «Хо-орошо поют, ах, черти, душевно поют, ребяты…» – одобрительно пробормотал он и попытался подтянуть незамысловатый припев:

Сколько славных парней,

Загоняя коней,

Рвутся в мир, где не будет

Ни горя, ни зла.

Неужели, чудак,

Ты собрался туда,

Коль дойдёшь – не забудь,

Вспоминай иногда.

22 июня 2015 года новый, усовершенствованный, серии река-море скоростной сухогруз «Гольфстрим» следовал речным фарватером с грузом оборудования для нефтяных скважин в отдалённые районы страны. В 4 часа 22 минуты по поясному времени первый помощник капитана Григорий Рудин вышел на палубу вдохнуть порцию свежего утреннего воздуха, так необходимого после бессонной ночи, проведённой за картами, коньяком и сигаретами. «Чёртов Плинк!», – было первое, что сказал Рудин, выйдя на палубу, – Плинк, старший механик, только что выиграл у первого помощника три месячных оклада. «Подлец Плинк!», – уже громче сказал Рудин, когда неплотно прикрытая дверь каюты осталась на расстоянии почти двух боцманских плевков. И почувствовав некоторое облегчение от этих слов, Рудин поднял голову, чтобы полнее прочистить лёгкие свежим речным воздухом. Но увиденное заставило его застыть с раскрытым ртом.

Почти прямо по курсу, со стремительностью тридцати шести узлов хода «Гольфстрима», на стоящего в носовой части судна Рудина сверху надвигалось странное видение в форме группы фантастической архитектуры строений, расположившихся на вершине поросшего могучим сосновым бором холма, круто обрывавшегося к реке. Строения эти, причудливые и невесомые, щедро брошенной горстью изумрудов застыли над вековой дремотой раскидистых сосен…

Ошеломлённый Рудин сделал невольный шаг вперёд и, оступившись, упал в небольшое углубление, где стояла носовая лебёдка, ударившись головой о бортик. «Дьявольщина, кэп верно говорил, что слишком крепкий кофе с коньяком вызывает миражи», – подумал Рудин, когда разноцветные круги в глазах, веером взметнувшиеся от удара, исчезли, и окружающие предметы приняли привычную зрительную форму. Но только он поднялся, как ему пришлось торопливо схватиться за бортик, чтобы не упасть снова.

Видение не исчезло. Оно надвигалось с неотвратимостью факта, каким в настоящее время для Рудина была боль в голове от удара. Более того – видение ожило. На просторном, далеко зависшем над обрывом балконе, поддерживаемом почти невидимыми консолями, появилась женщина в светлой накидке. Луч восходящего солнца поймал прядь её распущенных волос и, отвечая на это утреннее приветствие, женщина, засмеявшись, крикнула чистым, звенящим в утренней тишине голосом:

– Я приветствую тебя, солнце! Здравствуй, река! Здравствуй и ты, «Гольфстрим»! И прощай!

Мелодия её голоса ещё звучала в ушах Рудина, когда «Гольфстрим» обогнул небольшой мыс. Видение сразу пропало.

Рудин некоторое время постоял, приходя в себя. Затем, спотыкаясь, поднялся в рулевую рубку.

– Как дела, Миша? – обратился он к затылку дежурного. Дежурный, второй помощник капитана Михаил Руденко, медленно повернулся, и Рудин отчётливо увидел на его обычно флегматичном лице усиленную работу мысли.

– Всё нормально, Гриша, – как-то нехотя ответил он. – Только тебе не кажется, что мы слишком много ночью пьём крепкого кофе. Мне почудилась сейчас какая-то чертовщина по левому борту. – И внимательно посмотрев в лицо Рудину, спросил: – А тебе?

Рудин медлил с ответом, прикуривая.

– Нет, – ответил он наконец. – Мы действительно пьём слишком много крепкого кофе, Миша. Да и «Золотой резерв», между нами говоря, паршивый коньяк, хотя его и хвалит кэп.

Быль

Бегут, бегут рельсы, стучат, стучат колёса, мерно покачивается в такт им сумрачный вагон. В холодном свете полной луны мелькают за окном причудливые картины мёртвого зимнего леса. Ночь. В тесноте общего вагона клонится, клонится голова, устало смежаются глаза и сквозь вагонный перестук до утомлённого сознания отрывками доплывает тихий, певучий женский голос.

…А Галя, старшая-то моя, видная из себя была, красавица. А уж боевая-то. Да он тоже парень хоть куда, грех наговаривать: ладный, смышлёный, моряком раньше был. Как полюбились они, так и стала Галя на своём: поеду да поеду в город. Мы с отцом не перечили. А чего перечить – дело молодое. Поехала, там и поженились. Токо что на другое лето воротилась, с ребёночком, с Васенькой маленьким. Жить было негде в городе, в общежитии много ли с маленьким наживёшь. Я, говорит, мама, поживу пока дома, пока Васенька подрастёт, той порой, может, что с квартирой получится. А худая приехала, с лица вся сошла, да и веселья того, девонька, не стало, худо жизнь-то в городе давалась. Васенька, тот, слава богу, здоровеньким рос. Муж Гали приезжал зимой, весёлый такой, всё успокаивал: летом, говорил, приеду, там всё ясно будет. Только всё не ехал. А Галя всё ждала, переживала, да и засобиралась: поеду, говорит, до города. Через четыре дня воротилась – лица на ней нет. А у меня сердечко-то давно неспокойно было, стала спрашивать, а она всё молчит, вроде и не слышит. Я и отступилась. Неладно, вижу, дело, пусть, думаю, отойдёт доча моя. А она всё как в воду опущенная. А ночью слышу – плачет, да страшно так. Не выдержала я, опять к ней подступилась: «Скажи, ради Христа, доченька, что приключилось?». А она только: уйди, мама, – да головой в подушку. Я опять отступилась, думаю, утро вечера мудренее. А тут ещё Васенька заплакал. Я его качала, качала, да и задремала. А утром встала – нет Гали в комнате, кликнула по дому – не откликается нигде. Веришь, нет, девонька, как обожгло меня, почуяла неладное. Зашумела я, отца подняла, да на улицу и выскочила. И сразу увидела – дверь в дровяник настежь раскрытая. Как заглянула туда – так и помутились глазоньки мои: Галя, кровинушка моя, в петле висит… Я без чувств тут и повалилась, что там делалось потом – не помню. Ой, горе-горькое, так и стал Васенька сиротинушкой.

Стучит, колышется сумрачный вагон, клонится, клонится усталая голова.

… Ведь по правде говорят: пришла беда – отворяй ворота. Как схоронили Галю – месяца не прошло – Фёдора, мужа моего, паралич разбил. У него худо здоровье-то было: тридцати годов в лесу надорвался, да застыл сильно, с той поры прихварывал часто. А тут, видно, по нервам пошло, вот и разбило. Посерёдке улицы упал, и подняться не мог, домой мужики на руках занесли. Месяц в больнице в области пролежал. Понемногу ходить начал, только худо, с палочкой всё. Так и приехал домой. Руки-то служили, так потихоньку кое-что по дому мастерил. Только жаловался часто, что болит сильно в боку, и ел худо совсем. Да ведь что, девонька, живут и так люди, не совсем калека был. Да видно провинились мы перед господом, осинесь* опять беда случилась. То перед ноябрьскими было, о ту пору по деревне проводы в армию шли. Нашему Мите отсрочку дали, ну а одногодки позвали его провожать. Митя у нас спокойный рос, что уж говорить, в худом замечен не был. Только в последнее время попивать стал. Я знала, что куда его зовут – там компания худая собирается. Вот и стала его отговаривать: «Не ходи, Митя, без тебя проводят». А он всё в шутку: «Я, мама, там сам трезвый буду, надо же кому-то наутро новобранца в армию отправить. Да ты не беспокойся». И смеялся всё. Последняя то была смешинка, что я у моего Митеньки видела. Ночью пришёл пьяный сильно, в глине весь, и глаза нехорошие. Я спросонок была, и то увидела. Стала бранить: выкладывай, натворил ведь что? Он вроде как успокаивать начал, а потом заснул сразу. Только днём я прослышала, что не всё ладно на проводах тех было. Пришла домой, снова спрашивать стала – он всё отговаривался, а сам в сторону смотрит. А через два дня милиция с району наехала, всё и открылось. Охти меченьки, сколько сраму пережила, как узнала. Перепились там все, а под конец забрела к ним Лизка, девка гулящая, тоже пьяная. А там один такой бандит был, он и давай подбивать тех, кто ещё на ногах стоял… Безобразили всяко… Про то прознал председатель сельсовета, молодой, недавно поставлен, на юриста учится. Он Лизку призвал и велел ей заявление на изнасильничанье написать, иначе, говорит, тобой милиция займётся. Та со страху и написала. Вот и пошло дело к суду. Я как всё разузнала, веришь, нет, девонька, – не разу дитяток своим ремнём не трогала, а тут как за порог заскочила, так и давай с маху Митю полосовать. Он в ноги упал, плачет: прости, мама! Потом я рёвом реву, а он рядом на коленках стоит, меня успокаивает: мол, много не дадут, год или два условно, отработаю, слова худого про меня не услышите. Вот и поехали мы, девонька, на суд, дожили до сраму такого. Я надеяться стала, что не осудят Митю: мне один старичок сказывал – он раньше в суде работал – что за такую провинность по первости надо самое малое наказание давать Мите, чтобы жизнь не ломать. Фёдор тоже на суд поехал, хотя и калеченый: вместе, говорит, Анна, будем срам терпеть. Ох, матушка моя родная, как сказали приговор – будто обухом по голове… Пять лет усиленного режима Мите дали. У меня и ноги отнялись. Фёдору худо сделалось, прямо с суда в больницу увезли…

Бегут, бегут рельсы, стучат, стучат колёса, судорожно отсчитывая нескончаемые километры в безмолвной, холодной и равнодушной ночи.

 …Я как отошла немного, так к судье в район поехала. Думаю, не должно быть такого большого наказания Мите, добьюсь, чтобы пересуд был. А судьёй у нас в районе женщина, молодая ещё, капризная. Не стала со мной разговаривать, некогда, мол. Я в этих делах-то не вострая – по судам ходить, а люди надоумили, что судья до денег жадная. У нас с Фёдором было на книжке немного, люди говорят – мало. Я заняла ещё, христом богом просила по добрым людям. Фёдор у меня о ту пору домой был уже привезён из больницы, лежал всё – делать-то уже ничего не мог, за Васенькой, внучком, только приглядывал. Он меня отговаривать стал: «Не позорься, Анна, плетью обуха не перешибёшь». А я думаю: хоть на коленках до самого большого суда пойду, только чтобы сыночка вызволить. Матернее сердце не обманешь, чувствую – пропадёт Митя. Все-то я слёзы повыревела, оседатела вся: неужто, думаю, ещё и сына потеряю. Приехала я к судье. День сидела около кабинета – той не было. На другой день дождалась. Та стала говорить: «Никакого пересуда быть не может…». Я в голос: «Татьяна, – говорю, – Анатольевна, пособите ради бога, век помнить будем, мы уж отблагодарим», – да и стала деньги ей на стол выкладывать. Она с лица вся переменилась, да и говорит, зло так: «Уберите немедленно!». А тут ещё кто-то заглянул в кабинет, она и пыхнула вся, ещё пуще забранилась: «Подлость какая! Уходите сейчас же!».

Вышла я, девонька, на улицу, и белый свет мне не мил. Как добралась до дому, не помню уж. Только доехала – худо мне стало: в бок ступило и рука левая отнялась – наколоты были, давно, лет пятнадцать назад, Митя-то совсем маленький ещё был. Народу на ферме тогда не хватало, мы сами и доили, и за кормами в луг ездили. Все уж жилушки на той работе повытягивали. Да ведь что сделаешь, скот голодный не оставишь. В тот день у меня сутки во рту куска не было, вот голова и закружилась на омёте**: повело-повело, да и пала вниз. А вилы-то поперёд меня, да черенком в снег, а я прямо с маху на вилы – пропорола бок вместе с рукой. Вот нынче и сказалось. Фёдор всё наказывал: «Мне, Анна, помирать, а ты выхаживайся – кто Васю растить будет». А то порой заслышит, как Васенька ножками по полу перебирает и вроде смягчает: «Может, доживу ещё до весны, посидим с внучком на травке». За Васей соседка ходила, пока я лежала. Да поднялась я потихоньку, рука только не совсем отошла. На работу стала ходить. А пока лежала, то письмо в область написала, и в Москву: всё о Мите, и о суде подробно рассказала. Надеялась ответ хороший получить. Ох, девонька, дождалась я письма, да не того. Прочитала – так не то что рука, и сердечко отнялось. Не стало нашего Митеньки, умер в тюрьме, в больнице… Пережили мы с Фёдором детей своих…

Колышется, колышется сумрачный вагон, мерцает, тускло переливается на грязном стекле мёртвый, зловещий свет луны.

 …Фёдор-то мало Митеньку пережил. Как схоронили сыночка – призвал меня, сам встать не мог уже. Лежит, сжелта весь, а слёзоньки так и бегут, так и бегут: «За что нам, Анна, – говорит, – такое наказание, чем перед богом провинились. Всю-то жизнь что было силы работали, худого людям ничего не делали, зачем горя столько, что детей пережили? Умру, – говорит, – Анна, я ныне. А ты помирать не вздумай, за внуком ходи. Может, даст бог, Васе жизнь лучше выйдет». Долго так наказывал. А ночью помер Федя мой, тихо отошёл, светла душа, родная кровинушка. Положили его рядом с Галей да Митей. Осталось у меня одно солнышко ясное, Васенька мой ненаглядный, шелковиста головушка. Уж до чего смышлёный-то рос, да боевой – весь в Галю. Дожили мы с ним до лета, он и поговаривать хорошо стал. А здоровенький-то был, я нарадеться не могла. Только, девонька моя, против бога что сделаешь, видно худое знамение на нашем роду.

Перед петровднем*** то вышло. За полудни встречается Валентина, соседка моя: «Вот, – говорит, – Анна, встал бы Фёдор твой из могилы, да в силе был, да взял батог хороший, да настегал бы нашего председателя в сельсовете, что вас через газету срамит.» Я газеты-то мало читала, а тут взяла у Валентины, думаю – что про нас пишут? А там, в районной газете, большая статья была, подписана нашим председателем сельсовета. Называлась, помню, так: «Перед лицом закона». Там про многое шла речь, все случаи нарушений по нашему сельсовету описывались, а в середине говорилось и о том случае, где Митя был. И писалось, что все преступники понесли заслуженное наказание. А про меня было сказано, что я хоть вроде и уважаемый человек на селе, а худо воспитала сына своего. Ой, девонька, до чего же муторно мне стало, как дошла до того места. Что же это такое, думаю: сына да мужа судом неправым в могилу свели, а теперь и меня хотят в гроб положить, так ославили. Разобрало меня, девонька, дала я Васеньке игрушек побольше, да и побежала с газетой в сельсовет. Как забежала к председателю, так всё ему высказала, всю душеньку вывернула: «Ты, – говорю, – Евгений Владиславович, первый моего сына к могиле толкнул, суд этот неправый затеял, ты погубил и Митю, и Фёдора, так тебе ещё мало…». А он сидит, надулся и молчит. У меня уж голос слезой сорвался, а он хоть бы слово. Жонки сельсоветские сбежались, успокаивать стали, увели. Посидела я у них, поревела вволюшку, да и побрела домой. А о ту пору такая сушь стояла, девонька, всё грозу обещало. Вот к вечеру и поднялось. Такая тучища обложила чёрная, темень настала и тишь страшная. Я сначала-то не увидала, а как подняла глаза, так и оторопь взяла: жуть-то экая! Да как блеснёт, да как ударит, девонька, будто небеса раскололись, да ещё – того пуще! И такой меня страх взял, как вспомнила я, что Васенька один в доме. Что было мочи пустилась, боялась только, что застегнёт по дороге, так гремело страшно. Да уж лучше бы застегнуло… Как заскочила в избу-то – матерь моя богородица, не приведи господь ещё кому такое: помутился свет белый, крикнула я в голос, да и пала без чувств – соколик мой ненаглядный, кровинушка моя, головушка шелковистенькая, чёрный весь лежал… Убило молнией, радио из розетки не выключено было.

Скрипит, стонет промёрзшее железо, катится, бьётся чёрный вагон. Мрачные, уродливые тени бродят по тусклым полянам.

– … Ослепла я после того, девонька, пропали глазоньки. Две недели не видела света божьего. Потом помаленьку прозрела. Да только радости с того уж никакой не было. Всё тошно стало. Пить-есть совсем не могла, сёстры в палате силком кормили. Врач очень хороший лечил: то по – душевному поговорит, то подарок какой принесёт. Добрым словом-то чего не сделаешь – выздоровела я, и глазоньки, хоть не совсем, да вернулись. А как выписали из больницы, то сама не своя к автобусу побежала, до того домой захотелось, – хоть на могилки глянуть. Прямо от автобуса к могилкам пошла. И захолунуло душеньку, как увидела все четыре – все рядышком лежат: отец, детки оба, и внучок. А вдоль задней оградки как раз место ещё на одну могилку есть. Вот тут и лягу, – думаю, – одно мне осталось, да уж поскорей бы, что ли… Домой пришла – ой, девонька, такая тягость меня взяла, как за порог перешла. Никто-то ведь больше не глянет, не зашумит, печь не для кого истопить. Только фотокарточки со стен смотрят. Хотела я паутину опахнуть, да будто привязали меня, сил нет. И слёз нет, все выревлены. Долго ли сидела – не помню, только что решилась я… Достала из шкапа старинный пояс крепенькой – Галя, бывало, всё им забавлялась, – встала на табуретку, да и привязала к скобе в матице****, скобу ту Фёдор для Васенькиной зыбки приделал. Помолилась я господу за все наши прегрешения, да и вдела голову в петлю. Вот, думаю, толкну табуреточку, да и рядом с вами, родненькие, буду. Как подумала о том, – и страх отпустил, уж не сколько мне жизнь свою не жалко было. Да тут слышу – котёнок за дверью мяучит: Мурзик, Васенька всё с ним забавлялся, пропадал где-то, пока в доме никого не было. Как же так, – думаю, – голодный, наверно, хоть покормить чем, потом уж помирать. Открыла дверь, а он как вскочит, да ко мне, да ластится, да мурлычет. Веришь, нет, девонька, сколько дней сухи глаза были, всё выревлено, – а тут слезами меня так и прорвало. Пала я на пол, в голос реву, котёнка обнимаю…

… Вот так и еду теперь. Как прознала, что племянница умерла, сироту оставила, так и собралась. Зачем Колю в детский дом отдавать, заберу к себе, он меня знает немножко. Пусть будет как сын. Мне ведь годов-то немного, девонька, хоть я и седатая вся, – сорок три недавно сравнялось. Бог даст, будет мне хоть немножко счастья за мои муки, поживём с Коленькой.

Бегут, бегут рельсы, стучат, стучат колёса, колышется, качается сумрачный вагон, клонится, упала усталая голова, пропали все звуки; но всё плывёт, струится сквозь давящую духоту тихий, певучий женский голос.

Бегут, летят рельсы, стучат, звенят колёса, прочь уходят, скрываются мрачные тени, брезжит, брезжит новый рассвет.

––

*осинесь – прошлой осенью (диал.)

**омёт – большой стог (диал.)

***петровдень – 12 июля

****матица – балка потолка (диал.)

Приют отверженных

– Только-то… – сказала разочарованная Дэзи. – Я ожидала большего. – Она встала, её лицо загорелось. – Я ожидала, что в письме будет признано право и счастье моего мужа, видеть всё, что он хочет и видит, – там, где хочет. И должно ещё было быть: «Вы правы, потому что это сказали вы, Томас Гарвей, который не лжёт».

Александр Грин «Бегущая по волнам».

Глава 1.   Сломанное крыло

Посёлок, о котором по всему краю ходили легенды: то жуткие, то красочно-смешливые; в котором бесследно исчезали люди, а нечистой силы проживало больше, чем в повестях Гоголя, – посёлок этот встретил меня стрёкотом кузнечиков, которые лишь одни нарушали тишину ясного летнего дня. Ухоженные дома и чистота деревянных тротуаров как-то не очень вязались  с дремучими бывальщинами окрестных жителей, подвинувших меня своими рассказами бросить отпускные занятия и добираться в Кириллов Берег, невзирая на настойчивые предупреждения Клавдии, моей тётки по матери, у которой я наконец-то собрался погостить, что «оттудова запросто и не возвернуться можно». Но любопытство моё разожжено было до предела и требовало всё увидеть своими глазами.

Лесная дорога, приведшая меня в посёлок, раздваивалась недалеко от аккуратного двухэтажного дома, привлекшего внимание не только резными наличниками и просторным балконом по фасаду второго этажа, но и по особенному естественным положением на местности, когда дом видится выросшим вместе с окружающими его деревьями, а не построенным человеческими руками. Основная дорога, надо было полагать, направлялась в центр посёлка, а отворотка узкой лентой петляла по берегу реки мимо нескольких домов, то пропадая, то появляясь опять, и вдали поднималась на покатый, почти безлесый холм, на вершине которого стояло странное сооружение, издали напоминавшее остов башни причудливой формы.

Путь порядком утомил меня, так как пришлось километров двадцать пройти пешком: попутка пригодилась лишь до Кухляниц, небольшого лесопункта вниз по Соне от Кириллова Берега. Говорили, что есть кирилловобережский автобус до райцентра, но как он ходит – толком никто не знал, так что пришлось добираться на авось. Говорили также, что вскоре до «Чудинова» (так ещё прозывали Кириллов Берег в народе) будет легко доехать, так как недалеко от него пройдёт шоссе на Вологу. Но дорога эта была ещё не построена, и пока приходилось, добираясь в кирилловобережскую глухомань, полагаться на случай, да на крепкие ноги. Случай мне не помог, от Кухляниц, где я заночевал, шагал по лесной дороге до самой цели, в напрасной надежде на попутный транспорт. И потому первая мысль была об отдыхе, хотя волнение от встречи с легендарным посёлком и придавало дополнительные силы. Поколебавшись немного, я направился к дому около развилки. Стучаться в дверь не пришлось, так как рядом с крыльцом, за кустом смородины, увидел молодую женщину, поливавшую цветы.

– Добрый день, хозяюшка… Извините, что от дела отрываю – где бы мне здесь на постой дня на два определиться?

– День-то добрый, – она выпрямилась, обнаружив открытое, живое лицо и упругий стан, – а ещё на добром слове спасибо. – И чуть прищурилась на меня полувнимательно, полуозорно. – На постой, говорите? Так это можно. Мить, выйди на минуту! – крикнула она в дом.

На крыльцо вышел среднего роста худощавый мужчина в ситцевой рубахе, старых джинсах, босой. На вид ему было лет около пятидесяти, но глубокие морщины на смуглом лице, усиленные двумя короткими шрамами, и обильная седина в густых тёмно-русых волосах скрадывались гибкостью тела и живым блеском глаз. Он поздоровался, вопросительно посмотрел на женщину.

– Митя, человек на постой просится, дня на два.

– Так пусть проходит, да и устраивается, – лицо Дмитрия засветилось широкой, совершенно благодушной улыбкой, – чего человека-то у ворот держишь, а, мать?

Несколько обескураженный столь скорым разрешением своего вопроса, я начал сбивчиво отговариваться:

– Да мне бы, собственно… Знаете, не хотелось бы стеснять. Я думал, может что-нибудь вроде гостиницы в посёлке есть…

– Ну, лет через десять, может быть, будет, – Дмитрий снова улыбнулся. – А пока вроде как надобности нет – туристами не избалованы. – И, посмотрев внимательно на меня, добавил, – вы, пожалуй, первым будете за всю нашу историю. Так что проходите… как вас звать-величать?.

Мне ничего не оставалось, как представиться и воспользоваться приглашением. Вошли в дом. Прямо из коридора я поднялся за хозяйкой на второй этаж и был определён в небольшую комнату, в раскрытое окно которой протягивала руки-ветви раскидистая черёмуха. В комнате стоял старый диван, такой же старый стол, два стула и небольшой шкаф, на котором пылился кассетный магнитофон, видимо, неисправный.

– Лена! – крикнула вниз хозяйка, – поднимись ко мне.

На лестнице тут же послышался звук бойких шагов.

– Что, мама? – в дверь комнаты просунулась русоволосая симпатичная головка девочки лет двенадцати. Живые чёрные глаза с любопытством уцепились за меня. Мать отдала ей необходимые распоряжения относительно моего обустройства и лёгкие каблучки стремительно застучали вниз по лестнице.

– Ну вот, Лена вам постелит, покажет, где ванная, туалет. Располагайтесь. А я пойду чай ставить. – И, предупреждая мой вопрос, – меня зовут Татьяной, мужа, слышали уже, Дмитрием, дочку Лену видели, внизу ещё Егорка бегает. Запомнили? – И, засмеявшись, добавила, – денег за постой не надо.

Шаги её на лестнице были почти столь же легки, как и у дочери.

Я подошёл к окну. Сквозь ветви черёмухи была видна река и тот холм со странным сооружением на вершине. Пришла Лена с охапкой постельных принадлежностей. Её стройная фигурка замелькала по комнате, и через минуту диван мой был ухожен для проживания.

– Спасибо, Лена, – поблагодарил я девочку и хотел спросить её о непонятном сооружении на холме, но не успел: прямо над головой раздался странный, ни на что не похожий свист, а затем лёгкое подвывание. Я замер и вопросительно посмотрел на Лену.

– Харитошка, баловник, перестань, не мешай гостю! – звонко крикнула она в потолок.

Вой сразу оборвался.

– Что это? – я был в совершенном замешательстве.

– Да домовой наш, на чердаке живёт, – просто ответила Лена. – Обиделся, поди, что диван заняли – он тут иногда спит.

Я ошарашенно присел: «Начинается…»

– Так это… хм, почему же Харитоша? Может, Харитон? Харитон Иванович, например…, – пробормотал я первое, что пришло в голову.

– Не, Харитошка. Он у нас молодой ещё, озорник. Да вы не пугайтесь, он вас больше не потревожит. Он меня слушается, – в голосе хозяюшки явственно прозвучала важность. Ещё раз поправив подушки, которых притащила аж три, она объяснила, что где найти в доме и, сверкнув по мне смешливыми, в пол-лица глазами, ушла.

Я только успел умыться, как позвали к столу. Стол был накрыт в той комнате на втором этаже, что имела выход на балкон – просторной, светлой. Убранство её было столь же просто, сколь и неожиданно. Не было ни обоев, ни побёлки, ни паркета, ни ковров. Стены, пол, потолок – всё было обшито светлой плитой, расписанной красками так, что каждая стена, а также и пол, и потолок представляли из себя отдельное полотно. Справа от входа, на самой большой по площади рисунка стене и самой яркой по оформлению, изображён был, похоже, всемирный шабаш нечистой силы: ведьмы, черти, водяные, ещё невесть кто – и всё это блестело, плясало, смеялось, корчило рожи под могучим деревом, в свете огромного костра, над которым была подвешена сковорода, столь большая, что на ней уместился городской квартал с со всеми его домами, машинами, магазинами, суетой прохожих. Часть левой стены закрывал камин, расписана она была менее ярко, но не менее запоминающе: по пустынному серому холму поднималась пустынная серебристая дорога, поднималась прямо в пугающую и манящую бескрайность звёздного океана. С потолка струился свет – там было ясное, блестевшее голубизной небо, часть которого закрывал лебедь, легко парящий в этом радостном свете. По полу же был изображён, ни много, ни мало, Змей Горыныч, покорно сложивший свои головы к порогу. И надо сказать, что вся роспись была выполнена с незаурядным мастерством.

– Всё Таня моя старалась, – отвлёк меня голос Дмитрия. Он стоял у стола, одетый так же, как и при встрече, и разливал что-то, похожее на красное вино, по бокалам из пузатой бутылки. Пришла Татьяна, принесла еще закуски, хотя стол и так уже был плотно уставлен.

Я выразил хозяйке своё восхищение росписью комнаты. Она не ответила, лишь улыбнулась, и я бы не сказал, что польщённо – скорее, это была улыбка знающего себе цену человека. По лицу же Дмитрия было видно, что он искренне рад похвале.

– Это что, художества, – довольно произнёс он, – вот по закускам Таня ещё большая мастерица, сейчас убедитесь. – И неожиданно спросил: – Давно из Питера?

– Да недели три будет, – ответил я и осекся: откуда ему известно, что я из Питера?

– Ладно, давайте-ка выпьем, – сказал Дмитрий, видимо, заметив моё замешательство.

– Вот уж действительно – давайте-ка, а то кормим гостя разговорами, – поддержала Татьяна.

Выпивка оказалась приятной на вкус, хотя, пожалуй, была покрепче водки.

– Кирилловобережский коньяк, бабка Поладья по своему рецепту делает, – пояснил Дмитрий, закусывая.

Потом хозяева поинтересовались, как я добрался до посёлка. Сошлись на том, что мне, пожалуй, не повезло с таким длинным переходом. Но ни о цели моего появления в посёлке, ни о том, кто я таков, чем занимаюсь – вопросов задано не было.

– А что у вас за сооружение на холме? – осторожно приступил я к расспросам о посёлке.

– Памятник основателю Кириллова Берега, – просто ответил Дмитрий. – Но на пальцах объяснять не буду – пройдёте, посмотрите. Тут история длинная, если интересно будет – расскажем.

Разговор оборвал Егорка, малыш лет трёх, попав мячом в салатницу.

– Ага, вот Егор Дмитриевич говорит батьке – пора, – засмеялся Дмитрий, вставая. – Оставляю гостя хозяйке – пусть развлекает. Пойду в свою кузню – заказ есть. Не то чтобы срочный, но все же…

– Митя кузнецом работает, – пояснила Татьяна, подливая мне из бутылки.

Дмитрий ушёл. У меня было желание подробней расспросить хозяйку о поселковой жизни, но в то же время не покидало ощущение, что расспросы эти почему-то неуместны и вряд ли будут благожелательно приняты. Поэтому беседа сбилась на темы совершенно банальные: погоду и политику. Про политику лишь вскользь, так как когда я упомянул фамилию премьер-министра страны, Татьяна спросила: «А это кто такой?». Узнав, что речь идёт о главе правительства, смущённо отмахнулась: «Бог их знает, я их всё время путаю».

Егорка запросился спать, мне тоже было предложено отдохнуть. И хотя состояние моё было возбуждённым, всё же усталость дала знать – я решил с полчаса вздремнуть, а затем уже идти осматривать посёлок. И лишь прилёг, как тут же заснул – глубоко, без снов.

Проснулся разом, как от толчка, с ясной головой и точным ощущением местонахождения. И была полная уверенность, что в комнате только что кто-то был, кожа ощутила движение воздуха от прикрываемой двери. Но ни скрипа, ни звука шагов я не услышал. Вспомнив о Харитошке, я некоторое время ещё полежал недвижимо – не объявится ли? Не появился. Да и во всём доме не было слышно не то что звука – даже шороха. Посмотрел на часы. Полчаса, на которые я себя настраивал, конечно, давно минули.

В полной тишине спустился вниз. Со стороны улицы входная дверь на крыльцо была слегка приставлена наметельником, значит, в доме никого. Я вышел на улицу и направился вдоль реки по той дороге, что тянулась к подножию холма, превращаясь там в тропу, которая и вела к странному сооружению, названному Дмитрием памятником основателю посёлка.

Да, столь странного памятника  видеть мне ещё не доводилось. Любопытство моё было не столько удовлетворено, сколько распалено ещё более, когда я рассмотрел памятник во всей его неожиданности. Сделан он был целиком из брёвен различного размера и представлял из себя огромного журавля со сломанным крылом, из последних сил рванувшегося в небо. Сломанное крыло и одна вытянутая  нога птицы касались земли, они и были опорами для всего сооружения. Поражало не столько искусство, с каким автор этой необычной скульптуры передал очертания птицы из столь громоздкого материала, но более – как скульптору удалось передать отчаянное напряжение, боль и ярость предсмертного порыва. Потрясённый, я долго не мог успокоиться, рассматривая памятник со всех сторон, успокоившись же, огляделся.

Дивная картина, составленная из сочетания тихой реки, соснового леса, к горизонту тянущегося синего озера и просторного зелёного луга, дополненного широким, ярко отсвечивающим желтоватой белизной песчаным речным берегом, предстала глазу. Озеро было тут же, за холмом, здесь река брала из него начало. Противоположный берег реки возвышался сосновым бором, холм же, опускаясь к реке, переходил в луг – скошенный, насколько хватало взгляда. Озеро на картах было отмечено как Лиственное, река звалась Соней.

Пробыл я на холме, наверное, больше часа и когда спускался, то сочное августовское солнце уже прицеливалось – как бы ему поудобнее сесть в чащу заозёрного леса. Я решил все же пройтись по посёлку, который перед тем хорошо рассмотрел с холма, благо наблюдательный пункт был очень удачный. Хотя надо сказать, что Кириллов Берег раскинулся широко и весь не был виден даже с вершины холма. В поле зрения было домов около сотни; а часть посёлка, судя по всему, скрывалась за ещё одним холмом, менее высоким и более лесистым, который расположился километрах в четырёх-пяти от первого в излучине реки. Видимо, здешних жителей не ограничивали в выборе места – дома стояли далеко друг от друга и совершенно неупорядоченно. Впрочем, можно было предположить, что странный памятник был виден из любого места в посёлке. Я направился к нескольким домам, стоявшим на берегу то ли большого пруда, то ли небольшого озера, отдельного от Лиственного, – именно туда вела одна из тропинок, спускавшихся с холма. Но не дошёл, отвлечённый от цели неожиданно появившимся перед глазами продолговатым кирпичным зданием, прежде спрятанным от меня зарослями ивы. Характерное постукивание внутри выдавало кузницу, где, видимо, и работал Дмитрий. На правах уже хорошего знакомого я смело шагнул в раскрытую дверь.

– Заходи, заходи, – улыбнулся мне навстречу Дмитрий, – посмотришь мой второй дом. – Он был один в кузнице.

– А не помешаю?

– Нет, я как раз уже заканчиваю, присаживайся пока.

Дмитрий выключил небольшой пневматический молот, стук которого я слышал с улицы, отключил вентиляцию, стал собирать инструменты. Я осмотрелся.

По правде сказать, здание это внутри мало напоминало сельскую кузницу в привычном представлении. Бросалась в глаза чистота: гладкий цементный пол до блеска выметен, стены оштукатурены и побелены, ровное освещение не утомляло и не напрягало глаза. Нигде ничего не валялось: инструмент, заготовки – всё было аккуратно разложено по полкам. В дальнем от входа углу стоял стол, на нём включённый телевизор. Рядом два старых кресла, в одно из которых мне было предложено сесть, и просторный шкаф для одежды.

– Ты, Дмитрий, один что ли владеешь этим заводом? – я и не заметил, как перешёл на «ты» – так действовала ненавязчивая простота общения Дмитрия и его жены.

– Нет, нас двое. Второй отдыхает – отправился с сыном на Камчатку.

– Ого! И зачем туда?

– Посмотреть. Интересно же: гейзеры, океан…По пути Байкал посмотрят – они же на машине.

– Да это когда же они сюда, в Европу, вернутся?

– Да пусть и не торопятся, раз собрались в такой круиз. Мы вдвоём-то и не работаем, считай. Он появится – я куда-нибудь пропаду. Давай-ка  прохладительного глотнём, – Дмитрий, умывшись уже и сменив рабочую рубашку, достал из настенного шкафчика над столом бидончик и две кружки.

– Не от Поладьи? – улыбнулся я.

– Нет, – засмеялся Дмитрий, – от Аграфены, она у нас по пиву спец.

Хватило двух глотков, чтобы определить, что у Поладьи в лице Аграфены есть серьёзный конкурент в Кирилловом Береге.

– На холме были? – спросил Дмитрий, закуривая.

– Да. И признаюсь – отродясь подобных сооружений не видел. И кто автор?

– Иван Нелюдимов. Да вот он, – Дмитрий показал на небольшую старую фотографию в рамке, висевшую на стене, на которой был изображён мужчина лет сорока с открытым серьёзным лицом и смеющимися глазами.

– И давно воздвигли?

– Да полста лет назад, – ответил Дмитрий. И добавил, помолчав, – на холме этом, по преданию, человека убили – того, кто первым в нашем краю поселился. Кириллом звали. Ему памятник. И название поселению от него пошло.

Глава 2.   Кирилл Шалый. Казнь

На излете ясного августовского дня 1819 года капитан Николай Федорович Синявин медленно поднимался к вершине покатого травянистого холма, вставшего как раз в том месте, где просторная и богатая песчаными отмелями, особенно по этому времени года, Соня берет начало из Лиственного – большого глубокого озера, примечательного обилием рыбы и многочисленными островами самой различной формы и величины. Николай Федорович дважды уже останавливался передохнуть – раскрылась рана, полученная под Смоленском, да и старая, еще альпийская, дала о себе знать.

Но сильнее вражеских отметин мучила старого солдата рана душевная: два дня назад умер человек, ставший ему как сын – молодой офицер Петр Анисимов, ученик его и верный товарищ, сам напросившийся, на свою беду, к Николаю Федоровичу в эту неблагодарную экспедицию по набору работников для государевых дел. Занятие и впрямь незавидное: сбивать в табун как на подбор хмурых, неразговорчивых мужиков и разъяснять им государеву волю, которая для дикого здешнего народа была, судя по всему, хуже плетки. Но служба есть служба и царев указ – от двух хозяйств по душе – Николай Федорович выполнял неукоснительно, хотя предпочел бы такой службе хорошую перестрелку. Одно утешение было – разговоры с Петром. Тот, не по годам серьезный, порой до глубокой ночи все расспрашивал: об армии нашей и иноземной, о государе и полководцах старых и нынешних. И когда видел Николай Федорович огонь в смышленых молодых глазах, то мягчал закаменевшей в тридцатилетней службе душой: «Хороший офицер растет – умен, удалью взял, и честью не поступится». И вроде за два года их знакомства столько пересказано, а все новое для разговора находилось. Лестно было сердцу старого служаки, и в былые годы, и в нынешние не обремененному вниманием генералов, что молодой офицер тянется к нему. А для сироты Петра Анисимова Николай Федорович стал и отцом, и примером, которому надо следовать. Так блюсти воинскую честь, как это делал и делает капитан Синявин – было и думой, и стремлением молодого офицера.

И вот теперь Петра не стало. Четверо взятых в работы бежали. Петр пытался их задержать и получил пулю в грудь из отнятого у солдата ружья. Убийцы были схвачены и стояли на вершине холма, к ним и поднимался капитан. Вовек бы не сыскать беглых в диких лесах, но один из рекрутов – Тихон Корявый, зла скопивший вдвое против своего вершкового роста, то ли от невоздержанности матерного языка, то ли от досады, что сам не оказался с беглецами, проболтался, что зачинщик – Кирилл, по прозвищу Шалый, стрелявший в Петра, подбивал как-то некоторых поселиться у Лиственного. Не соврал – здесь и нашли душегубов. Те хотели уйти через холм к реке, там у них стоял плот, но на вершине их уже ждали.

Все четверо были связаны по рукам, а двоих, что помоложе – коренастых, упрямых братьев Лукиных, еще и привязали друг к другу. Еще один, годами старший по обличью, высокий, с большой худобой, стоял позади братьев. Последний же, светловолосый, сложения с виду почти хрупкого, сидел на земле, на взгорышке, чуть поодаль. Все беглецы разом посмотрели на подошедшего офицера, трое тут же опять уперлись глазами в землю, высокий же суетливо заплясал взглядом около капитана. Николай Федорович, медленно рассмотрев каждого, остановился взглядом на высоком.

– Помилуй, князь! – быстро выдохнул тот, – бес попутал, не губи, прикажи искупить.

– О бесе раньше бы помнить надо, – тихий, тяжелый голос Николая Федоровича словно придавил высокого: тот сжался, почти скрывшись за спинами Лукиных.

– Ты, что ли, Кирилл, прозванный Шалым? – капитан не повернулся к сидящему на земле, но тот понял.

– Я, – тихо ответил он, не поднимая глаз.

– За что псову кличку дали? Всю жизнь, что ли, шалишь?

Светловолосый молчал.

– А ты встань, вор, когда с тобой разговаривают… Не ленись, мне на тебя ближе надо посмотреть.

Светловолосый, неловко опершись о землю связанными руками, рывком поднялся.

– Так зачем, тать, убег от государевой работы и других подбил?

– По то и убег, что на государя работать не хочу, – тихо, но внятно ответил Шалый.

– Хорош, однако. Другие государеву службу за честь почитают, сил не жалеют, чтобы послужить царю и Отечеству. А ты что – не такой, как все?

Шалый молчал.

– Ну, отвечай. Или язык отсох, от страху-то? А, вроде, не из пужливых…

– А мне все едино: пужайся, не пужайся – не помилуешь, – голос Шалого дрогнул, напрягся, и вдруг зазвенел. – И виниться не буду – не виновен. Потому как служба и царю, и Отечеству придумана, чтобы сильных кормить. И порядок тот неправеден, раз через униженье людское устроен. Не приемлю порядок тот, и служить ни царю, ни Отечеству не хочу…, – голос светловолосого сорвался, он закашлялся: тяжело, с хрипом.

Николай Федорович шагнул к Шалому, в упор долго смотрел в его распахнутые, отчаянной сини глаза.

– Та-ак. Порядок, говоришь, неправедный. А то, что порядок тот господом нашим устроен и един для всех не только у нас, но хоть и у немцев, хоть и у татар – тебе, может, неведомо? Что божеский это порядок и не человеку судить о нем?

– И бог выдуман, капитан, выдуман, чтобы порядок неправедный оправдать, как ты оправдываешь, – всхрипывая, торопливо заговорил Шалый, словно боясь, что капитан не даст досказать, – выдуман от робости людской, непонимания назначения своего человеческого. Сам себе человек и царь, и бог, а Отечество ему – мать с отцом, да дом родной…

– Молчи, пес! – оборвал Николай Федорович, чувствуя, как вместе с удивлением на странные слова Шалого в душе его поднимается гнев оскорбленной чести. – Я тридцать лет Отечеству – государству российскому служил, кровью своей славу и честь народу русскому добывал, а ты мне порядок свой устанавливаешь, тать! И по тому порядку поганому твоему я червь получается ползучий, так? А ты – выше всех в гордыне своей разбойной? А то, что порядок твой к уничтожению всякого порядка ведет – не ведаешь? Коль законы не писаны, да веры нет – так делай, что хочешь, любой разбой твори. Чем твой порядок обернулся, знаешь? Ты сына моего, долг исполнявшего, убил, душегуб, тварь ты ползучая…, – и отвернулся, чтобы скрыть подступившую слезу.

В тихой, застенчивой Соне, глаже стекла стелющейся, застыло умиротворенное, подернутое легкой дымкой августовское небо и благодатный от переполнявшей его спелости лес на противоположном берегу лениво красовался в голубом зеркале воды.

Долго молчал старый капитан, глядя на реку, а затем сказал тихо, будто себе самому:

– А заболтался я что-то с тобой, тать… С чего бы это? Пора и честь знать. Суд свой тебе скажу: страшен поступок твой и богопротивные, не людские слова еще более тяготят вину. И посему умрешь ты поганой смертью и закопан будешь так, что ни холма, ни кола на том месте не останется.

Капитан выпрямился и, подняв еще более засуровевшее, неподвижное лицо, коротко бросил ближнему солдату:

– Семенов, развяжи этих троих, – и, подождав, пока Семенов выполнит приказ, ровно выговорил, внимательно глядя на высокого и братьев, – ну что, воры, искупайте вину свою. Веревка высвободилась, вот и повесьте атамана вашего на ближней сосне.

Высокий затравленно дернулся, сжался, но, подталкиваемый тяжелым капитанским взглядом, с веревкой в руках подошел к сосне. Братья стояли недвижимы.

– Ну! Что стали?! Аль глухие?

Старший поднял голову, сказал спокойно:

– А хоть и нас на ту сосну, офицер, только на товарища руку не подымем.

Чуть заметная усмешка тронула капитанские губы.

– Так, значит… Что ж… хвалю. Тогда землю ройте, если не желаете, чтобы атамана вашего воронье склевало. Семенов, Горбун – помогите согласному, а то у него что-то руки трясутся, поди, и веревки не завяжет.

Длинный упал на колени, завыл:

– Избавь, господин офицер, бога ради – избавь. Сил нету…

– А ты найди силы-то, – равнодушно бросил Николай Федорович. – А то запороть велю.

И отвернулся брезгливо. Подошел к Шалому, посмотрел в глаза.

– Ну вот, кончена наша беседа. Или еще скажешь что?

Молчал Кирилл Шалый, человек неведомого рода-племени, странных речей и неистового огня в ослепительно синих глазах. Молчал, глядя мимо судьи своего, не слыша слов его, подавленный тоской и страшным величием последней минуты своей.

Мирным августовским вечером старый капитан Николай Федорович Синявин тяжело спускался по склону покатого травянистого холма. Болели старые раны, болело сердце, помня потерю сына. И ко всему этому добавилось еще какое-то странное беспокойство, почти страх, и чувствовал Николай Федорович, что не будет ему от этого страха спасен

Глава 3.   Отверженные

Дмитрий молча курил. На экране телевизора гремели взрывы, горели дома, бронетранспортёрами давили людей – передавали новости.

– Хорошо, однако, мы устроились, – как бы себе проговорил Дмитрий, – пиво кушаем, мило разговариваем… Тишь да благодать. А где-то вон что делается.

– Ну, относительно того, что у вас тишь да благодать – не сказал бы. – Я решил, что пора  заговорить о том, ради чего сюда добирался. – Знаешь, какие рассказы ходят про Кириллов Берег в округе? Каких только нет: и что нелюдимы вы, и что с нечистой силой знаетесь, и что в ваших краях человек запросто пропасть может…

– И что зовут нас чухонцами, каторжниками, ведьмаками, – засмеялся Дмитрий, всем телом повернувшись ко мне. Глаза его блеснули знакомой лукавиной, и я прочёл в них, что он ожидал этого разговора. – Раз так зовут – ну, значит, так тому и быть.

– И чем же вы заслужили такие присказки?

– Зачем присказки. Мы такие и есть. Нелюдимы – это точно: в посёлке даже половина фамилий на эту тему: Незговоровы, Нелюдимовы, Молчуновы, Дикаревы… И про каторжников верно – многие у нас в своём роду каторжников помнят. Да и нынешних немало, что каторгу, зону значит, повидали. И про нечистую силу не врут – знаемся. Сила эта, что нечистой зовут, она везде есть, только не везде её замечают. Или гонят её. А мы с ней дружно живём. Она, эта нечистая, и помогает нам частенько.

Дмитрий замолчал, зажёг новую сигарету.

– А как люди здесь селились? Слышал, что в Кириллов Берег не каждого поселят.

– Да, не каждого, – подтвердил Дмитрий. – Впрочем, давай я тебе про своё поселение расскажу, тогда и поймёшь.

Дмитрий долил в кружки, откинулся на спинку кресла и, прихлёбывая, повёл рассказ своим неторопливым глуховатым голосом, иногда, впрочем, оживляясь и начиная говорить громко, напористо – словно доказывал мне. Но быстро успокаивался.

– Вырос я не так далеко отсюда. И про Кириллов Берег ещё с детства слыхал, поминали в нашем городке порой чудную деревеньку. Ну, а первый шаг к здешнему поселению, я, пожалуй, в армии сделал. Довелось мне и с сумой и с тюрьмой побрататься, но армия – не слаще. Что тюрьма, что армия – едино. Э-э, да что там говорить, в армии люди и ходят-то не так, как обычно, как природой дано. Я понимаю – надо там чего-то защищать. Но не понимаю – зачем для этого из солдата надо делать дрессированную обезьяну?

Речь Дмитрия текла свободно, почти без остановок, чувствовалось, что говорит о не раз передуманном.

– В общем, на пару месяцев меня хватило, а потом я заявление командиру: прошу уволить, так как глубоко противен мне армейский порядок, и если ещё послужу, то попросту сбегу, да и всё. Физиономия у него, конечно, была ещё та, когда он это прочитал… Я, знаешь ли, по простоте душевной и в самом деле верил, что меня помурыжат, да и выгонят из армии. Мурыжили долго, тут я не ошибся. Только вот вместо дома родного попал я в другой дом. Признали, что я тронулся малость. Про психушку особо нечего рассказывать: бить не били, в меру морозили, в меру голодом морили. Впрочем, я тогда и не особо восприимчив был к тому, что вокруг – состояние накатило совершенно тупиковое, жизнь казалась ночью беспросветной… Короче, влез я в петлю. Из петли меня успели вынуть, а где-то через пару недель выписали потихоньку и на свободу отпустили – план на самоубийц им, видимо, не спускали.

Приехал я домой, пытался как-то жизнь устроить: работать чтобы, специальность получить, об учёбе подумывал… Но как-то всё в перекосяк шло. Может, из-за того, что с начальством постоянно не ладил, не знаю… А потом и с тюрьмой познакомился. История довольно глупая. Грузчиком в магазин устроился, ну а коллеги ушлые попались: тушёнку загнали, а меня – новенького, особняком державшегося – подставили. На год загремел. Вышел – долго нигде толком осесть не мог, мотался из края в край. Куда вербуют, в паспорт не особо глядя – я туда: на тюменскую нефтянку, якутские прииски, камчатскую путину… Пил порой крепко, запоями, один раз чуть не сгорел в бараке по пьянке. В те годы и укрепилось во мне чувство, поначалу непонятное, но неотрывное, как собственная тень. Внешне это выражалось просто – людей сторонился. Порой за целый день ни слова не произносил. Нет-нет, ни ненависти, ни там презрения к людям у меня не было. Просто, знаешь, смотришь на жизнь будто со стороны, как в телевизор. Когда женился – думал, все повернётся. Но нет, через год опять в свою колею вошёл. Жене пытка: то ли больной я, то ли что таю, что молчу сутками. Я ей пытался, как мог, объяснить, да напрасно…

О злоключениях своих говорил Дмитрий спокойно, бесстрастно перечисляя выпавшие на его долю беды, каждая из которых одна бы составила другому человеку повесть на всю жизнь, без конца в подробностях вспоминаемую. Но видно затеял Дмитрий свой рассказ не для того, чтобы посмаковать пережитое.

– Не знаю, до сих пор бы, наверное, в той колее сидел, – продолжил Дмитрий, – если бы не попал в Кириллов Берег. Случилось это десять лет назад. Приехал я в тот год в  родной Глебовенск мать навестить. Приехал с семьёй, Ленке тогда полтора года было. А жили мы далековато отсюда, под Пензой. С женой, надо сказать, отношения мои уже на пределе были – вот-вот всё рухнет. Надоели ей мои заморочки. И вот как-то услышал я от глебовенских мужиков про чудеса Кириллова Берега. И знаешь, даже сердце ёкнуло – настолько родное послышалось во всей этой дьявольщине. И в детстве услышанное сразу вспомнилось. Потянуло меня самому взглянуть – проверить, послушать. Жена говорит: да езжай хоть куда. Поехал. Добрался до Берега. Пришёл с той стороны, что и ты, ну и на холм, к памятнику поднялся. Не скажу, что памятник меня поразил – нет. Просто я ждал что-то подобное. Но когда я спускался с холма, то был почти уверен, что поселюсь в Кирилловом Береге.

Пришёл в поселковый совет, он здесь атамановым домом зовётся. Дом большой, а в нём из власти всего один человек сидел – грузный такой мужик, седой весь. Перед ним посетитель. Я прислушался – оказалось, дело сродни моему, человек тот поселиться хочет, помощи просит. Шустрый такой мужичонка, слова горохом сыплются. Что-то про маслобойню новую частил, наладить обещал. Седой выслушал, закурил и говорит, глядя в окно: «Стройматериалов у нас нет, денег в кассе тоже нет, да и совет земли не даст». И молчит. Мужичонка насупился, потом ругнулся: мать, мол, вашу перетак, выгоды своей не понимаете – ушёл. Седой на меня глянул: «Чего тебе?» – «Да думаю поселиться тут», – отвечаю. «Ну, рассказывай», – говорит Седой. Я стал рассказывать о себе – без утайки. Он слушал внимательно, и вдруг прервал, не дав досказать: «Стройматериалы у нас есть, денег мы тебе для начала дадим, место выбирай сам». Я, по правде, растерялся – неожиданно всё же. Седой: «Что – передумал?». Я чуток раскинул мозгами и отрубил: «Селюсь!». Седой тогда выдвинул ящик стола, достал пачку денег: «Бери, и поезжай, устраивай свои дела». Я опять растерялся: «Где расписаться в получении?». Он посмотрел, рассмеялся: «Потом распишешься, когда дом построишь». Я взял деньги, пошёл, но от порога всё же спросил: «А чего же тому, который передо мной был, отказали?». Седой ответил сразу и просто: «Говорит много и глаза у него бегают». Так и закончилась моя первая встреча с кирилловобережским «атаманом» – ни документов не спросил, ни, даже, фамилии…

По ожившему голосу Дмитрия и появившейся вместе с тем улыбке на лице можно было заключить, что воспоминание об этом событии доставляет ему истинное удовольствие.

– Прибыл я в Глебовенск, говорю жене: так и так, мол, давай  будем жить в Кирилловом Береге. Она, как сейчас помню: «Ты что, Незговоров, упал! Да лучше сразу в петлю!». Я ей объясняю, что там у нас совсем иная жизнь будет. А она: «Жизнь везде одинаковая. Человеческая жизнь. Только одни в ней живут по-человечески, а другие выкобениваются, строя из себя невесть что». Не поехала она со мной…

Это воспоминание, напротив, было не из приятных, и Дмитрий быстро переключился на главное.

– Ты спросишь: чем же особенен Кириллов Берег? Ответ будет простой: свободой. Десять лет я здесь живу и за всё это время никто ни разу не спросил у меня никаких документов, ни разу не подписал я ни одной бумаги, никто никогда не указывал мне, как жить и что делать. В занятиях своих я волен – могу и побоку пустить общинное хозяйство, если найду другой способ кормить семью, скажем, в окрестных местах дело заведу. Никто мне тогда и слова упрёка не скажет. Закон жизни здесь свой и опирается не на внешние установки, правами и обязанностями зовущиеся, а на внутреннюю потребность каждого, здесь живущего, жить честно, по справедливости. Если ты скажешь, что такой потребности не существует, что это блажь, вымысел, а живёт человек сообразуясь со своей выгодой и законами, эту выгоду регулирующими, необходимыми, так как в противном случае каждый потянет на себя, а значит к хаосу; если ты так скажешь, то у меня, пожалуй, не найдётся возражений – кроме одного. Возражение это – Кириллов Берег. Никто и никогда здесь, на нашей территории, не подчинялся ни одному из существующих в стране законов, никто и никогда не издал ни одного предписания…

– Дмитрий, – не выдержал я, – так что же у вас получается: государство в государстве? И власти терпят? Странно…

– Видишь ли, – чуть помолчав, ответил Дмитрий, – так повелось, что селились здесь люди, как говорится, не от мира сего. Прочие, скажем так – нормальные, не приживались. Вот и сложилось своё, как ты называешь, государство. Только живёт оно по законам не писанным, не объявленным. А власти, конечно, не терпят: и выселяли, и в тюрьмы сажали, и сжигали посёлок в былые годы. Люди по лесам скрывались – есть у нас места обжитые, потайные, – потом снова здесь отстраивались. Место для жизни хоть и очень пригодное, но глухое – это Кириллов Берег и спасало. Однако времена изменились, свободы для человека в стране больше стало, власти от нас, вроде, отпустились. Главное, конечно, дети, что здесь родились, растут. Надо, чтобы они выучились, мир посмотрели – не сидеть же им здесь монахами. Сложности с этим есть: регистрация, паспорта, трудовые книжки, военный призыв… Но находим пути. Всех выучиваем, в столицы отправляем, стипендии студентам платим. И что примечательно: многие, отучившись, или пожив в городах, возвращаются в Кириллов Берег, здесь всякие дела затевают. Да и которые не возвращаются сюда – не забывают. Года четыре назад кирилловобережские выпускники политехнического свою фирму в Питере открыли. И дела у них в гору пошли. Так теперь фирма эта изрядно поселковый бюджет пополняет.

– Ну а община – это что? – в моей голове не очень укладывалось устройство здешней жизни.

– Как сказать… Кооператив, наверное. Ферму животноводческую держим, мебель кое-какую навострились мастерить, лес заготавливаем, срубы на продажу. Электростанция у нас своя. Ну и мастерские, кузница вот…

– И что – не бедствуете?

– Были тяжёлые времена. Сейчас жаловаться грех. Пару лет назад у атамана деньгами разными все ящики были забиты, сундук особый пришлось завести…

– А почему были? Неужели ограбили?

– Ну нет – кому грабить! Свои не подумают, а от сторонних нас нечистая сила хранит, – засмеялся Дмитрий. – Деньги наши мы в планеры вбухали.

– А это как?!

– Да просто. Молодёжи нашей захотелось на планерах летать. Пришлось потрясти атаманов сундучок.

– Хорошо, экономику вашу я уяснил. А вот, Дмитрий, если не выполнишь ты общинную работу – тогда как?

– Накажут. Но не за то, что производство подвёл, а что слово не сдержал. На суде так и пометят.

– Каком суде?

– Общинном. Атаманов сход зовётся. Тринадцать выбранных человек собираются каждый месяц, или по важному случаю, и все споры разбирают.

– Много споров?

– Немного, но каждый месяц что-нибудь есть.

– И что – суровы приговоры?

– Три вида: отлучение от дел на какой-то срок; отлучение от Кириллова Берега – это навсегда; и дуэль.

– Какая дуэль?

– Обыкновенная. Стреляются. А что тут особенного – люди ведь очень разные и здесь собрались. И порой их пути ох как тяжело пересекаются. Настолько тяжелы бывают обиды, что помирить не удаётся, а определить виновного и наказать – не получается. Тогда судьи и дают разрешение на дуэль Условия оговариваются сразу.

– И часто у вас стреляются?

– Нет. На моей памяти четыре случая.

– Между своими, кирилловобережскими?

– Не только. Один раз свой с пришлым.

 Ясно… Значит, дорожник, что прошлым летом здесь убит, на дуэли пулю получил?

– Да, – коротко ответил Дмитрий, без нажима, но настоятельно показав нежелание говорить об этом случае.

Глава 4 .  Деньги. Схватка

Дверь вагончика-бытовки за Поленовым захлопнулась с такой силой, что отскочила назад, жалобным треском отозвавшись на столь грубое обращение.

– Ну что, Славка? – Огницкий, не вставая с раскладушки, внимательно посмотрел на вошедшего.

– Суки! – коротко бросил Поленов, опускаясь на стул и вся его крепкая, спортивная фигура энергично дёрнулась, подтверждая сказанное.

– Ладно, успокойся, – Огницкий сел, отложил журнал. – Расскажи толком.

– Дубы, понимаешь, Серёга, – ду-бы, рвань дремучая, чушки кириллб…,  тьфу, язык сломаешь, выговаривая этот вонючий поселок, – красивое, живое лицо Поленова искрилось всеми красками ярости, какие только мог выдать его могучий темперамент.

– Да не суетись ты, рассказывай, – голос Огницкого стал нетерпеливым.

– Обожди, дай водки.

Огницкий достал из тумбочки бутылку, подал Поленову. Тот откупорил, разлил по стаканам и, не дожидаясь пока Огницкий возьмёт свой, выпил.

– Так вот, слушай, – чуть успокоившись, начал Поленов. – Пришёл я в их чухонскую контору и всё обрисовал, как есть. Так и так, говорю, не скрываю – наша фирма от изменения проекта хорошо заработает. Но и вы поймите свою выгоду: шоссе теперь рядом с посёлком пройдет, а если по проекту – то двадцать шесть километров по еле живой грунтовке вам до него добираться. А памятник ваш, мол, рушить не будем, перенесём в другое место. И что ты думаешь? Пеньки эти кириллобережские сидят и смотрят на меня, как папуасы на Миклухо-Маклая. Потом старший у них, ну этот, бородатый, говорит: я против. И все за ним: против, против, против…. Бараны! И больше ни слова – почему, отчего они против. Тут я уже чувствую – закипаю: да поймите вы, говорю, для вас же стараемся, мужики мои горбы на этой дороге заработали, чтобы в вашей дыре по-человечески жить можно было…

– Да я бы не сказал, что тут дыра, – Огницкий был пока спокоен. – Ты видел, домики какие у них стоят – игрушки.

– Ну, пусть не дыра, но тмутаракань же, медвежий угол. Староверы, что ли, они тут все.

– Так что дальше?

– Что, что… Они мне сказали: тебе, мол, не понять. И ушли. Всё.

– Зря ты, однако, меня не дождался, один пошёл, – в голосе Огницкого проглянуло раздражение. – Вдвоём бы, может, уломали. А то ты там сразу горячку пороть начал – они и шарахнулись.

– Не помогло бы, Серёга, поверь. Я всё делал аккуратно, дипломатично. В конце сорвался, но тогда уже ясно было – меня не слушают. Полное отрицание всего, что я ни скажу. Стена, понимаешь, – сте-на. Из бараньих лбов.

– Деньги предлагал?

– Конечно. Так и сказал: десять миллионов хоть завтра перечислим, куда скажете. Можем и наличными. Понимаем, говорю, что посёлок тоже несёт затраты, так сказать, морального характера. Предлагаю им эти миллионы и вижу – бородатый ухмыляется, купить, мол, собираешься – так, я понял, он думал. Хотя чего непонятного – обыкновенный договор, бери эти миллионы и делай с ними, что хочешь: хоть ещё один памятник своему идолу ставь, хоть ещё один аэродром строй, – дремота эта, вроде, планеры имеет, воздухоплаватели занюханные…

– Может, мало предложил?

– Нет, Серёга. Я почувствовал: отдай мы им хоть всю прибыль – пустой номер. Случай безнадёжный. Это же фанатизм какой-то, идолопоклонство.

– Да-а…, – Огницкий мусолил сигарету. – А может, мы всё же что-то не понимаем в их жизни, а, Славка? Другой уклад, другая психология.

– Какой уклад! Какая психология! Сережа, что ты говоришь! Есть одна-единственная психология – человеческая. И руководствуется она здравым смыслом. И это – нормально. А в данном конкретном случае здравый смысл однозначно за то, чтобы принять наше изменение проекта строительства дороги, поскольку это несёт посёлку – всему посёлку! – совершенную выгоду, – слова Поленова падали чётко, выверено и энергичным движением правой руки со сжатыми в кружок главным и указательным пальцами он как бы отмечал каждое слово. – Ну надо, надо срыть этот холм, негде больше в том месте провести дорогу. И у меня не укладывается в голове, хоть ты режь меня, как это нельзя пожертвовать этим глиняным бугром ради тех очевиднейших выгод, которые даёт наша дорога. Разве это не варварство?

Помолчали. Июльское солнце стояло уже в зените. Тишину знойного летнего дня нарушали лишь овода, с монотонным воем толпившиеся около закрытого сеткой распахнутого окна вагончика.

– Так что делать будем, старшой? – нарушил молчание Огницкий.

– Вот именно – делать надо, – Поленов встал. – Чего менжеваться, Серёга? Все права на нашей стороне: изменения согласованы, бумаги собраны, печати стоят. Значит, вперёд. Нянчимся мы с этими чалдонами. Я сказал бульдозеристам, чтобы начинали.

– Смотри, Славка, народ тут, говорят, крутой…

– Да ладно, не пугай. Пуганый. Только чего наши не начинают, не слышно.

– Вон Захариков идёт, скажет, – Огницкий тоже встал. – Уж не случилось ли там чего…

Вошёл Захариков – угрюмый, угловатый мужик, бригадир бульдозеристов. Искоса взглянул на початую бутылку водки и встал у входа, ни слова не говоря, опёршись на дверной косяк и рассматривая носок своего кирзового сапога.

– Ну, чего не начинаете? – резко спросил Поленов.

– Да так, – Захариков оставил сапог и занялся разглядыванием грязных ногтей на правой руке. – В общем, Степаныч, мы решили на ихний холм не ездить.

– И что так? – с железом в голосе шагнул к нему Поленов.

– А жить охота. Про здешний народ всякие слухи ходят.

Поленов некоторое время стоял, сжавшись, не давая себе сорваться. Совладав, бросил коротко: «Ладно, сидите тут…дипломаты». И вышел так стремительно, что Огницкий не успел и слова сказать вслед. Пока шёл, почти бежал до бульдозера – Поленов уже решил, что будет делать. Решение вошло в него как гвоздь в сухое, плотное дерево: «Срою, к чёртовой матери, этого идола!».

Мощный бульдозер, как большой грязно-жёлтый жук, медленно полез вверх по холму, приближаясь к журавлю на вершине. Поленов прикинул: если упереться снизу ножом во вросшее в землю крыло и резко подать – всё сооружение должно опрокинуться в сторону реки. Колебаний уже не было: слишком много сил и души вложено в этот кусок дороги, чтобы позволить себе сомневаться. Три месяца он, как генеральный директор фирмы, мотался по большим и малым кабинетам, утверждая изменение проекта, пробивая необходимые исследования. И теперь, когда удача в руках, всё должно сорваться из-за этих нескольких брёвен, которые, оказывается, должны торчать из земли именно на этом бугре?

Идея проложить дорогу около Кириллова Берега, по отличному от плана направлению, принадлежала Сергею Огницкому, компаньону Поленова и техническому руководителю строительства. Протопав десятки километров по здешним лесам, Огницкий пришёл к выводу, что можно значительно сократить протяжённость того куска новой областной дороги, подряд на строительство которого взяла их фирма, если пустить дорогу по восточному берегу Лиственного. Грунт и рельеф здесь были идеальными для строительства дороги, а исток Сони представлялся отличным местом для строительства моста. Дорога при этом не задевала посёлок, проходя в трёхстах метрах от мастерских, а ближайший жилой дом был почти в километре от предполагаемой трассы. Единственное – вершину холма, где стояло это непонятное сооружение, надо было убрать, чтобы добиться допустимого перепада высот. А огибать холм – возникали затраты, которые сводили на нет эффективность предложения Огницкого. Впрочем, ни у Огницкого, ни, тем более, у Поленова и мысли не мелькнуло, что из-за этого холма могут возникнуть большие проблемы.

Человек вырос перед бульдозером, когда до памятника оставалось не более трёх шагов. Поленов остановил машину, вгляделся в неожиданного противника. Был тот лет шестидесяти, сед, худ, бородат, одет наспех, тяжело дышал – видно, торопился, догоняя бульдозер.

– Отойди, батя! – крикнул Поленов, газанув для острастки.

Человек не двигался.

– Слышишь, припадочный, отойди от машины, задавлю ведь, – и Поленов длинно, зло выругался.

Человек не ответил, всё так же недвижимый.

– Ах, ты…, – выплюнув ещё порцию ругани, Поленов, стиснув зубы, потихоньку тронул бульдозер и стал теснить человека, подняв нож на уровень живота. Шаг, ещё полшага, всё – человек прижался к дереву, нож бульдозера застыл в мизинце от его тела.

– Последний раз говорю: уйди, не доводи до греха, – прохрипел Поленов, не чувствуя пота, внезапно залившего глаза.

Лицо его противника исказилось яростью и страхом, но он остался стоять.

– А-а, гад… – выдохнул Поленов и дал задний ход. Отъехав чуть, остановил бульдозер, выскочил из кабины и бросился к врагу. Тот стоял, словно прибитый к журавлиному крылу. Поленов с ходу ударил его в пах, человек, коротко всхрипнув, согнулся, упал. Поленов пнул лежащего и только тогда увидел, что к вершине холма  бегут люди. Прыгнул в кабину, бешено развернул бульдозер и, готовый к драке, бросил его навстречу бегущим. Их было около десяти, но никто из них не остановился, все пробежали мимо бульдозера, к человеку, лежащему около памятника.

Напряжение разом покинуло Поленова, он почувствовал, что зверски устал. Отогнал будьдозер. По пути встретил Огницкого. Тот что-то спросил, но Поленов лишь махнул рукой. Прошёл в вагончик, выпил стакан водки и, завалившись на раскладушку, тут же уснул.

Разбудил его голос Огницкого: «Силён ты спать, начальник. Вставай, поешь». Нехотя поднялся. Судя по длинной тени от раскидистой черёмухи, что стояла рядом с вагончиком, давно уже был вечер.

– Пей кофе, только сварил, – Огницкий подвинул ему кружку.

– Спасибо, – Поленов, хлебнув кофе, потянулся за сигаретой. Закурил и сказал в сторону, с усмешкой, – а ведь накрылись наши миллионы, Серега.

– Да ладно, – отмахнулся Огницкий, – я уже понял. Дал команду всем участкам на новом направлении работы прекратить. Не переживай, бывает хуже… Слушай, тут письмо тебе один местный парень принёс. Запечатанное. Говорит, лично в руки.

Поленов вскрыл конверт. На тетрадном листе бумаги крупным, чётким почерком было выведено: «Вы оскорбили моего отца, а, значит, и меня. Если Вы имеете понятие о чести, Вы должны либо извиниться перед ним в моём присутствии, либо стреляться со мной. В десять часов вечера к вам придёт мой секундант. Скажите ему своё решение. Если выберете дуэль – стреляться будем сегодня же. Иван Нелюдимов». Не сразу поняв смысл, Поленов прочитал письмо ещё раз.

– Ну, что там? – встревоженно спросил Огницкий, догадавшись по лицу Поленова, что письмо необычного свойства.

– Да вот, почитай сам.

Огницкий прочитал и присвистнул.

– Ну, и что друг-товарищ мне делать подскажет? – полушутливо спросил Поленов.

Огницкий помолчал и сказал серьёзно, твёрдо:

– Извиниться надо, Славка.

Поленов хмыкнул, встал, прошёлся по вагончику.

– Нет, Серёжа, не надо мне извиняться. Это им, аристократам болотным, надо передо мной извиниться! – речь Поленова забилась на высокой ноте, но в ней не было и тени раздражения. – И дело не в этих ста миллионах, плевал я на них, денег я всегда заработаю. За дело наше обидно. Да и даже не в деле суть. В душу они мне плюнули. Понимаешь, как бы это всё тебе сказать: всё, на чём стоит моя жизнь – для них пшик. Я для них не то что человек третьего сорта, я для них – вообще нуль. И поэтому я пойду стреляться…

– Ты учти, – перебил Огницкий, – они ведь не на понт берут, я думаю – всерьёз.

– Ну и пусть будет всерьёз. Стрельбы, что ли, боюсь. Мне в Афгане орден не за красивые глаза дали, а за эту самую стрельбу. И что такое пулю получить – не понаслышке знаю, не одну из меня вытащили.

Огницкий не возражал, понимал – бесполезно.

Ровно в десять в дверь постучали. Вошёл худощавый высокий парень лет двадцати пяти. Поздоровался, насторожённо встал у порога: руки в карманах наглухо застёгнутой лёгкой куртки, глаза цепко ухватились за Поленова.

– Я от Ивана Нелюдимова. Вы решили?

– Да-с, любезнейший, мы решили, – Поленов притворно зевнул. – Решили стреляться. Но поначалу, милейший, не обессудьте ответить на пару вопросов.

– Задавайте, – спокойно ответил посыльный.

– Не получится ли, что на месте дуэли кроме вашего Ивана я найду ещё десять человек с пулемётами?

– Если бы мы захотели отомстить вам таким образом, то не затевали бы спектакль. Вас бы уже застрелили.

– Логично. Но вдруг вам захотелось театральных эффектов… Где гарантии?

– Гарантия – только моё честное слово. На месте дуэли будут Иван, я и вы с вашим секундантом.

– Хорошо, верю, – медленно проговорил Поленов. – А если я убью противника, что потом?

– Не волнуйтесь, дело не пойдёт в милицию. Мы никогда туда не обращаемся.

– Ладно. И теперь верю. А из чего стреляться будем? Пищалей, обрезов?

– Выберете сами.

– Когда?

– Сейчас. Если у вас нет больше вопросов, то прошу следовать за мной. Как я понял, у вас уже есть секундант?

– Да, есть. Ну что, Сергей Петрович, тронем к барьеру, – Поленов деланно хохотнул. Огницкий хмуро молчал.

Посыльный повёл в направлении холма. Шли молча. Поленов пытался насвистывать что-то весёленькое, но весёлость ему плохо удавалась. Огницкий же совершенно ушёл в себя, угрюмо просчитывая варианты и сохраняя надежду, что до стрельбы не дойдёт.

Иван Нелюдимов ждал за холмом у реки. Он оказался совсем ещё молодым, лет двадцати с небольшим, коренастым русоволосым парнем с открытым, круглым лицом. Посыльный предложил Поленову и Огницкому остановиться шагах в десяти от Нелюдимова, сам подошёл к нему, о чём-то вполголоса переговорил. Потом вернулся.

– Иван ещё раз предлагает вам извиниться и закончить дело миром, – стараясь говорить как можно доброжелательней, произнёс он.

Огницкий замер, ожидая ответа Поленова.

– Нет, зачем же, – не спеша, громко проговорил Поленов, – дуэль так дуэль. Даже интересно. Только вот у юноши, похоже, штанишки мокрые, может, сходит, переоденется…

«Ох, балбес, доиграешься», – подумал Огницкий. Видно было, как заходили желваки на лице Нелюдимова.

– Вам предоставляется право выбора оружия, – оборвал Поленова, хотевшего ещё что-то сказать, высокий и показал на дорожную сумку, стоявшую неподалёку.

Там лежали два нагана, два ПМ и патроны. Поленов удивлённо взвёл брови, подумал, и взял наган. Отошёл в сторону. После этого Нелюдимов взял второй наган и тоже встал в стороне. Высокий, проследив за действиями дуэлянтов, предложил Огницкому условия дуэли. Противники, разведённые вначале на пятьдесят шагов и стоящие спиной друг к другу, по команде поворачиваются и идут навстречу, не уклоняясь, и стреляя, когда посчитают нужным. Каждому даётся по два патрона. Если выстрелы сделаны, а оба живы, то принимается решение о продолжении, либо прекращении дуэли.

– Ладно, командуй, – бросил Огницкий высокому. – Я посмотрю.

Высокий пожал плечами, отмерил расстояние, поставил дуэлянтов спиной друг к другу.

«Главное – не убить. Пулю в ногу ему – и достаточно, будет помнить, щенок», – думал Поленов. Напряжённость минуты подействовала на него самым благотворным образом: был он спокоен, собран, уверен в себе. По команде «пошли» Поленов резко повернулся, сделал несколько коротких шагов, замер, задержав дыхание, и выстрелил, целясь в ногу выше колена. Нелюдимов резко согнулся, но тут же выпрямился. «Упрямый, однако», – подумал Поленов, и это была его последняя мысль в земной жизни: багровый шар закатного июльского солнца, приготовившийся опуститься в чащу заозёрного леса, взорвался бешено и осколки его тут же погасли в кромешной тьме.

Через неделю в местной районной газете появилась информация: «Вечером 19 июля в посёлке Кириллов Берег убит генеральный директор ООО «Дорстрой» В. С. Поленов. Убийца установлен, но ему удалось скрыться. Для поиска убийцы и выяснения всех обстоятельств происшествия создана специальная следственная группа».

Глава 5.   Бога нет

Через раскрытую дверь кузницы из подступившей темноты тянуло мягкой прохладой и густой тишиной позднего августовского вечера. Лишь взлаяла резко и тут же замолкла вдалеке собака, да где-то чуть слышались гитарные переборы.

– Гитара, странно, – бес любопытства толкал меня продолжить расспросы. – Естественней было бы здесь колокол слышать – место к тому располагающее. Или храма божьего не имеете в посёлке?

– Не имеем, – мягко улыбнулся Дмитрий. – Поп по миру пойдёт в Кирилловом Береге, стенам проповедуя.

– Ну, Дмитрий… Закон божий – закон нравственный…

– В том-то и дело, что закон. А законы в Кирилловом Береге не жалуют.

– Ладно – не закон. Но не отрицаешь, что христианство на нравственности стоит?

– Стоит ли, лежит ли, – зачем на нравственность обязательно что-то громоздить надо: Христа ли, Магомета ли… А где идол – там и законы, а где законы – там и цепи.

– Значит, доброту, сострадание, братство людское – побоку?

– Братство людское – или блажь, или ложь. Враги в мире никогда не переведутся. Просто и во вражестве своём надо людьми оставаться. А сострадание – ханжество. Чего сострадать – лучше помоги человеку. А если ему нравиться страдать? Пусть страдает на здоровье. Доброта – это что такое? Есть честь и справедливость, вложенные в человека природой. Честь – самолюбие, а справедливость – и есть доброта, по-моему.

Помолчали.

– Так значит, бога нет, Дмитрий? – засмеялся я.

– Есть, – в тон мне ответил Дмитрий. – Целых два: красота и свобода. Вот эти боги дают истинные потрясения и взлёты души необычайные. Но молиться им всё равно не надо. А то ведь с малолетства приучают кланяться. Всё внаклонку да внаклонку, – со временем только под ногами и видишь…

Приглушённый молодой смех прервал наш разговор. Я оглянулся: при входе в кузницу стояли, обнявшись, парень и девушка. Разгорячённые лица их сверкали тем особым блеском, что свойственен только молодой безрассудной любви. Парень – невысокий, но коренастый, с серьёзным открытым лицом, – на миг замер на мне изучающим взглядом и уверенно шагнул вперёд:

– Дядь Мить, ты мне инструмент выдай.

– Бери, – засмеялся Дмитрий. – Твой, однако, чего спрашиваешь.

Парень подошёл к шкафу для одежды и достал оттуда гитару.

– Эх, гульнём! Дядь Мить, давай с нами, не пожалеешь.

– Ну конечно – сейчас все дела брошу и побегу с вами, салажатами, песни орать, – отшутился Дмитрий, разливая остатки пива. Но когда парень тронулся к выходу, остановил его: – Постой-ка, Ваня…

Подошёл к парню с девушкой и что-то вполголоса сказал им, очевидно, не предназначавшееся для моих ушей. Потом я услышал смех и беззаботный голос девушки: «Да ладно тебе, дядя Митя, чего бояться-то». Дмитрий ещё чего-то говорил им вслед – уже громко, но я уже не слышал, занятый неожиданным открытием. Ещё как только парень вошёл, мне показалось, что я его уже где-то видел. И теперь понял где – взгляд случайно остановился на фотографии на стене.

– Ну что, тронем до хаты? – голос Дмитрия застал меня на этой догадке.

– Дмитрий, – я постарался придать своему голосу полное безразличие к сказанному, – а что: ведь Иван Нелюдимов обличьем весь в деда, правда?

Вопрос мой повис в предвиденной паузе, но ответ был неожиданно ровен и сух:

– Ты ошибся.

Ты, конечно, прав, – перевёл я для себя эти два слова, – но это вовсе не значит, что ты вправе говорить об этом. Да, рановато я стал считать себя своим человеком в Кирилловом Береге…

Дмитрий собрался, выключил свет, и мы шагнули в ночную прохладу.

Бесконечный ослепительно-звёздный ковёр августовской ночи развернулся взору во всём могучем великолепии. Сдавило сердце – необъятность звёздного неба часто тяготила меня: так бессмысленны и ничтожны кажутся все порывы и помыслы перед слепой беспредельностью космоса.

– Пустое всё, – невольно вырвалось у меня.

Дмитрий не ответил. Он стоял, запрокинув голову, – песчинка в необъятной звёздной тьме, и в глазах его бился жадный восторг от вечной неразгаданности жизни. Неразгаданности, в которой каждый новый день – не похож на другие.