Читать книгу: «Аламут»

Name: Аламут
Author: Владимир Бартол
ISBN: 978-5-04-254570-2

Владимир Бартол

Шрифт:

Vladimir Barto

ALAMUT

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Ничто не истинно, все дозволено.
OMNIA IN NUMERO ET MENSURA
Главное изречение исмаилитов

Первая глава

В середине весны 1092 года по старой военной дороге, ведущей из Самарканда и Бухары через Северный Хорасан и далее извивающейся у подножья Эльбрусского хребта, неспешно тянулся большой караван. Когда снег начал таять, караван покинул Бухару и теперь был уже несколько недель в пути. Погонщики размахивали кнутами и хриплыми голосами кричали на животных, уже сильно изнуренных. Длинной вереницей шли друг за другом лошаки¹, одногорбые и туркестанские двугорбые верблюды и преданно везли свой груз. На невысоких, косматых лошадях ехал вооруженный конвой, глядя на длинную горную цепь, постепенно появлявшуюся на горизонте, со смешанными чувствами скуки и ожидания. Конвоиры устали от медленной езды и не могли дождаться конца путешествия. Они подходили все ближе и ближе к заснеженной вершине Демавенда, пока предгорье, вдоль которого лежал их путь, не скрыло ее из глаз. Повеяло свежим горным воздухом, который днем вселял новые силы в людей и животных. Но ночью холод был пронизывающим, и путешественники с погонщиками, ворча, теснились вокруг костров.

Между горбами одного из верблюдов был закреплен маленький паланкин, напоминавший клетку. Время от времени тоненькая рука приоткрывала завесу на окошке, и из него выглядывало робкое девичье личико. Большие, от слез покрасневшие глаза скользили по людям, словно в попытке найти ответы на тяжелые вопросы, мучившие ее всю дорогу: куда ее везут и что с ней хотят сделать. Но никто о ней не говорил. Только караван-вожатый, мрачный муж пятидесяти лет в потертом арабском халате и с объемным белым тюрбаном на голове, бросал на нее сердитый взгляд, когда замечал ее у открытого окошка. Если это случалось, девушка быстро задергивала завесу и скрывалась в глубине клетки. С тех пор как в Бухаре ее купили у хозяина, она пребывала наполовину в смертельном страхе, наполовину в ужасном любопытстве, какая же судьба ей уготована.

Однажды, когда они уже преодолели большую часть пути, с откоса, находящегося по правую руку, спустилась группа всадников и преградила им путь. Животные, идущие во главе каравана, сами остановились. Караван-вожатый и конвоиры обнажили тяжелые кривые сабли и приготовились к нападению. От чужаков отделился человек на низком гнедом коне и приблизился к каравану так, чтобы его голос мог быть услышан. Он выкрикнул пароль и получил ответ от караван-вожатого. Мужчины быстро приблизились друг к другу, вежливо поздоровались, и новый отряд перенял руководство. Караван свернул с пути и ехал среди кустарников без остановок до глубокой ночи. Наконец остановились в небольшой низине, куда доносился отдаленный шум горного потока. Развели костры, наскоро перекусили и заснули мертвым сном.

С рассветом все были вновь на ногах. Караван-вожатый подошел к паланкину, который погонщики на ночь сняли с верблюда и поставили наземь, открыл завесу и позвал грубым голосом:

– Халима!

Робкое личико показалось у окна, и отворилась низкая тесная дверца. Твердая рука схватила девушку за запястье и вытащила ее из паланкина.

Халима дрожала всем телом. «Пробил мой час», – подумала она. Главарь чужаков, которые вчера присоединились к каравану, держал в руках черную повязку. Караван-вожатый дал ему знак, и тот без единого слова завязал девушке глаза, туго затянув узел на затылке. Затем он сел на коня, посадил девушку к себе в седло и закрыл ее полами своего широкого халата. Они с караван-вожатым обменялись парой слов. И всадник погнал коня. Халима сжалась в комочек и в страхе прильнула к всаднику.

Все ближе слышался шум потока. Они где-то остановились, и всадник с кем-то обмолвился парой слов. А потом снова пришпорил коня. Но теперь он ехал медленнее и осторожнее, и Халиме казалось, что путь, скорее всего, очень узкий и ведет прямо вдоль горного потока. Холодом повеяло из глубины, и страх снова сжал ее сердце.

Снова остановились. Халима слышала крики и лязг железа, и, когда они вновь поскакали, из-под копыт доносился глухой ропот. Они проехали мост через поток.

Случившееся потом казалось ей кошмарным сновидением. Она слышала крики и вопли, как если бы спорила целая армия. Всадник поехал быстрее, не выпуская ее из полы своего халата. Теперь он летел по ровной поверхности, потом по неким ступеням, пока ей не начало казаться, что вокруг наступил непроглядный мрак. Внезапно всадник раскрыл полы халата, и Халима почувствовала, как ее схватили другие руки. Она затряслась, умирая от страха. Человек, которому передал ее всадник, еле слышно засмеялся. Он поспешил с ней по какому-то коридору. Внезапно ее объял странный холод, словно в подземелье. Она старалась ни о чем не думать. Но ей это не удавалось. Ей казалось, что близится ее последняя, самая страшная, минута.

Человек, державший ее на руках, начал одной рукой ощупывать стену. Нащупал какой-то предмет и сильно ударил им. Удар шумным эхом отозвался от двери.

Халима взвизгнула и попыталась вырваться из рук человека. А тот усмехнулся и сказал ей почти по-доброму:

– Не скули, павианчик!² Никто с тебя шкуры драть не станет.

Заскрипело железо, и Халима увидела сквозь повязку на глазах, что вновь стало светлеть. «В тюрьму меня бросят», – решила она. Внизу зашумела вода. У нее перехватило дыхание.

Ей слышался топот босых ног. Кто-то подошел, и человек, державший ее, отдал ее подошедшему.

– Вот она, Ади, – сказал он.

Руки, в которых она сейчас оказалась, были сильные, как львиные лапы, и полностью обнаженные. Грудь его тоже была, вероятнее всего, обнажена. Она почувствовала это, когда он поднял ее на руки. Должно быть, он был настоящим великаном.

Халима отдала себя на волю судьбы. Она безвольно следила за тем, что с ней происходило. Человек пробежал с ней по какому-то подвесному мостику, неприятно качавшемуся под их тяжестью. Затем земля заскрипела под ногами так, словно была посыпана мелкими камешками. Она чувствовала приятное тепло солнечных лучей, которые светили сквозь повязку на ее глазах. Вдруг откуда-то потянуло запахом свежих овощей и цветов.

Человек запрыгнул с девушкой в лодку, и та сильно закачалась. Халима вскрикнула и судорожно обхватила великана. Он рассмеялся высоким, почти детским голосом и приветливо сказал:

– Не бойся, милая газель. Я перевезу тебя на ту сторону, и мы на месте… Вот здесь, сядь!

Он положил ее на удобное сиденье и сел за весла.

Ей казалось, что она слышит издали доносящийся смех, веселый девичий смех. Она прислушалась. Нет, не показалось. Она уже могла различить отдельные голоса. Камень упал с ее души. Там, где люди так счастливы, ее вряд ли ждет что-либо плохое.

Лодка коснулась берега. Человек взял девушку на руки и ступил с ней на берег. Поднялся вверх, неся ее на руках, а потом поставил на ноги. Халиму окружили громкие вскрики, и она услышала топот многочисленных, приближающихся сандалий. Великан засмеялся и прокричал:

– Вот она!

Затем он вернулся в лодку и уплыл. Одна из девушек подошла к Халиме, чтобы развязать ей повязку. Остальные тем временем переговаривались между собой.

– Какая худенькая, – сказала первая.

Вторая добавила:

– И какая молодая. Совсем еще ребенок.

– Посмотрите, кожа да кости, – заметила третья, – наверняка это из-за долгой дороги.

– Высока и тонка, как кипарис.

Повязка упала с глаз Халимы. Она была поражена. Вокруг нее все утопало в садах в первом весеннем цвету. Девушки, окружившие ее, были прекрасны как гурии³. А самой красивой была та, что сняла ей повязку с глаз.

– Где я? – спросила она робким голосом.

Девушки засмеялись, как будто бы их забавляла ее робость. Кровь прилила к лицу. Но красавица, которая сняла повязку, нежно обняла ее за талию и сказала:

– Не бойся, милое дитя. Ты у добрых людей.

Ее голос был заботливо теплым. Халима прижалась к ней, и глупые мысли стали роиться в голове. «Может, я попала к какому-то королю», – думала она про себя. Ее вели по дороге, посыпанной округлыми белыми камешками. Слева и справа были ровные клумбы, на которых цвели тюльпаны и гиацинты всевозможных цветов и размеров. Одни тюльпаны были ярко-желтыми, другие – кроваво-красными или фиолетовыми, третьи – разноцветными и пятнистыми. Гиацинты сияли белым или бледно-розовым, голубым и синим, сиреневым и светло-желтым цветом. Некоторые казались нежными и прозрачными, словно сделанными из стекла. Фиалки и примулы росли по краям. Рядом распускались ирисы и нарциссы. То тут, то там роскошные белые лилии раскрывали свои первые бутоны. Опьяняющий запах наполнял воздух.

Халима была поражена.

Они шли мимо розовых кустов. Кусты были обрезаны с заботой, и на ветках виднелись набухшие бутоны, из которых кое-где уже выглядывали красные, белые и желтые цветы.

Дальше их путь шел мимо густых кустов граната, усыпанных красными цветами. Дальше росли лимоны и персики. Дошли до сада, где цвели миндальные деревья и айва, яблони и груши.

Халима смотрела, широко открыв глаза.

– Как тебя зовут, малыш? – спросила ее одна из девушек.

– Халима, – едва слышным шепотом ответила она.

Девушки засмеялись. У Халимы чуть слезы не брызнули из глаз.

– Не смейтесь, глупые мартышки! – одернула их покровительница Халимы. – Оставьте девочку в покое, дайте ей отдышаться. Она устала и совсем растерялась.

А Халиме она сказала:

– Не злись на их игривость. Просто они молодые и веселые, когда ты узнаешь их поближе, увидишь, что они нисколько не злые. Они еще полюбят тебя, увидишь.

Они дошли до рощи, засаженной одними кипарисами. Халима слышала рокот воды со всех сторон. Откуда-то издалека доносился глухой шум, словно горный поток выливался в рокочущий водопад. Между деревьями показались просветы. Халима стала с любопытством всматриваться и вскоре начала различать замок, белевший в солнечных лучах на большом вырубленном участке рощи. Перед ним находился круглый пруд с фонтаном. Здесь они остановились, и Халима осмотрелась.

Со всех сторон местность окружали высокие горы. Солнце упиралось в крутые скалы и освещало заснеженные вершины. Она посмотрела в сторону, откуда они начинались. Большим утесом, подобным горе, был словно с неким умыслом завален проход в долину цветущих садов между двумя откосами, создававшими ущелье. На скале белела в сиянье утреннего солнца мощная крепость.

– Что это? – со страхом спросила Халима, показав рукой на крепостную стену, по краям которой поднимались ввысь две высокие башни.

Ее покровительница ответила:

– У нас будет еще время для вопросов. Ты устала, и сначала мы тебя умоем, накормим и дадим отдохнуть.

Постепенно страх прошел, и Халима начала с любопытством рассматривать своих спутниц. Одна была милее и красивее другой. Шелк их шаровар слегка шуршал при ходьбе. Почти у каждой был свой цвет одежды, который ей больше всего шел. Их тесные жилетки были роскошно вышиты и украшены золотыми застежками, инкрустированными драгоценными камнями. Под ними были рубашки, светлых или ярких цветов, из тончайшего шелка. Руки девушек украшали дорогие браслеты, а шеи – жемчужные или коралловые ожерелья. Одни ходили с непокрытой головой, другие носили на голове платок, повязанный наподобие небольшого тюрбана. Их сандалии были искусно изготовлены из цветной кожи. Халима посмотрела на скудость своего одеяния и застыдилась.

«Может, они поэтому так смеялись надо мной тогда?» – подумала она.

Они подошли к замку. Он имел округлую форму, и к нему кругами вели невысокие ступени из белого камня. Многочисленные колонны подпирали крышу, будто в старинном храме.

Из замка вышла старая женщина. Сухая и высокая, как жердь, она держалась прямо и как-то высокомерно. Она была темнокожа, с сильно впалыми щеками. В ее больших темных глазах сверкало что-то лихорадочное, ее тонкие губы были сжаты, производя впечатление строгости и твердости. Из-за нее выскочила какая-то желтоватая кошка, удивительно крупная и с необычно длинными лапами. Она посмотрела на Халиму и злобно зафыркала.

Халима вскрикнула от страха и прижалась к своей покровительнице. Та пыталась ее успокоить. Она сказала Халиме:

– Не бойся нашего Ахримана. Да, он, конечно, настоящий гепард, но кроток, как овечка, и никому не причинит вреда. Вот привыкнет к тебе, и вы с ним еще подружитесь.

Она подозвала зверя и крепко взяла его за загривок. Увещевала его, пока он не перестал рычать и не спрятал зубы. Потом сказала Халиме:

– Видишь, в целом он кроток. Когда ты переоденешься, он с тобой уже окончательно свыкнется. А теперь погладь его, чтобы он к тебе привыкал. Главное, ничего не бойся. Я ведь его крепко держу.

Халима преодолела первый страх. Держась как можно дальше, она наклонилась вперед, обхватила левой рукой колено, а правой погладила гепарда по спине, едва касаясь его. Зверь выгнул спину, как настоящая кошка, и приветливо замурлыкал. Халима быстро отскочила, а потом рассмеялась вместе с девушками.

– Что это за легкомысленная мартышка, Мириам? – спросила старуха ее покровительницу, пронзая Халиму взглядом.

– Ади мне передал ее, Апама. Она еще всего боится, а зовут ее Халима.

Старуха подошла к Халиме, смерила ее взглядом с головы до ног и пощупала, словно коня на продажу.

– Может, не так она и плоха. Только придется ее откормить, а то слишком тощая.

А потом добавила с какой-то особой злостью:

– Так тебе ее передало это оскопленное черное животное, говоришь? То есть оно держало ее в своих руках?! Ох уж этот уродливый поганец! Как только Сайидна⁴ может испытывать к нему такое доверие!

– Ади просто исполнил свою обязанность, Апама, – возразила ей Мириам. – А теперь идем, позаботимся об этом ребенке.

Она взяла Халиму под руку, по-прежнему держа другой рукой гепарда за загривок, и повела обоих за собой вверх по лестнице в замок. Девушки следовали за ними.

Они вошли в высокий коридор, который вел вокруг сооружения. Стены его были сделаны из отполированного мрамора, и предметы отражались в них как в зеркале. Звуки шагов тонули в роскошном ковре. У одного из многочисленных выходов Мириам отпустила гепарда. Тот ускакал на своих высоких лапах, как собака, с любопытством повернув свою милую кошачью головку к Халиме, которая теперь наконец-то вздохнула спокойно. Они свернули в новый поперечный коридор и вошли в круглый зал с высокими сводами. Халима вскрикнула в изумлении. Такая красота ей и во сне не снилась. Свет лился через витражную крышу, составленную из кусочков стекла ярких радужных цветов. Фиолетовые, голубые, зеленые, желтые, красные и белые лучи тонули в круглом бассейне, в котором вода слегка колыхалась от невидимого течения, приводящего ее в волнение. Пестрые краски играли на ее поверхности, разливались дальше по полу и неподвижно замирали на лежанках у стены, перед которыми и на которых были разбросаны искусно сшитые подушки.

Халима остановилась на пороге с широко раскрытыми глазами и ртом. Мириам смотрела на нее с тихой усмешкой. Она склонилась к бассейну и опустила руку в воду.

– Приятно теплая, в самый раз, – сказала она.

Она приказала девушкам, пришедшим с ними, подготовить ванные принадлежности. Потом начала раздевать Халиму.

Халима застыдилась девушек. Она скрылась за Мириам и опустила глаза. Девушки с интересом ее рассматривали и смеялись вполголоса.

– Пошли вон, курицы! – прогнала их Мириам.

Они сразу же послушно вышли.

Мириам завязала Халиме волосы в пучок на затылке, чтобы не замочить их, и посадила Халиму в бассейн. Хорошенько ее потерла и смыла грязь. Затем вытащила из воды и вытерла мягким полотенцем. Дала Халиме шелковую рубашку и велела надеть широкие шаровары, которые принесли девушки. Вручила красивую жилетку, которая ей была слишком широка, а потом надела на Халиму пестрый кафтан, висевший до колен.

– Сегодня тебе придется довольствоваться моей одеждой, – сказала Мириам. – Но скоро мы тебе выкроим новую, по твоей мерке, и увидишь, как тебе самой понравится.

Она посадила Халиму на лежанку и подложила груду подушек.

– Отдохни здесь немного, а я пойду посмотрю, что тебе девушки приготовили поесть, – сказала она.

Мириам погладила Халиму по щеке своей мягкой розовой рукой. В тот момент они обе поняли, что друг другу нравятся. Халима стремительно, повинуясь инстинкту, поцеловала нежные пальцы своей покровительницы. Мириам посмотрела на нее с притворным неодобрением, но Халима почувствовала, что Мириам не рассердилась. Это вызвало у Халимы радостную улыбку.

Стоило только Мириам выйти, усталость навалилась на Халиму. Она закрыла глаза. Попыталась побороть сон. А потом она сказала себе: «Закрою глаза ненадолго и снова открою». И сразу же крепко уснула.

Проснувшись, она сначала не поняла, где оказалась и что происходит. Откинула одеяло, которым ее укрыли девушки, пока она спала, чтобы ей не было холодно, и села на край лежанки. Она потерла глаза, и перед ними возникли приветливые лица девушек, освещенные разноцветными лучами. Было далеко за полдень. Подогнув колени, Мириам опустилась на подушки и протянула Халиме миску холодного молока. Халима взяла ее и жадно выпила. Мириам снова налила молока из пестрого кувшина, и Халима снова выпила все залпом. Подошла темнокожая девушка и поставила перед ней позолоченный поднос с самыми разными сладости из злаков, меда и фруктов. Халима съела все, что ей дали.

– Бедняжка, какая голодная, – сказала одна из девушек.

А другая добавила:

– И как же она бледна.

– Давайте нарумяним ей щеки и накрасим губы, – предложила прекрасная блондинка.

– Дайте же ребенку сначала наесться, – возразила Мириам.

Затем повернулась к негритянке, державшей золотой поднос, и сказала:

– Почисти ей банан или апельсин, Сара.

Следом спросила Халиму:

– Какой из этих фруктов ты любишь больше, дорогая малютка?

– Я ни одного не знаю. Я бы лучше оба попробовала.

Девушки засмеялись. Халима тоже засмеялась, и Сара дала ей банан и апельсин.

Наконец она почувствовала насыщение от всех чудесных яств. Облизала пальцы и сказала:

– Так хорошо мне еще никогда не было.

Девушки взорвались веселым смехом. Даже Мириам усмехалась, слегка поглаживая Халиму по щеке. Халима вновь почувствовала, как кровь закипает в жилах. Глаза ее засияли, настроение улучшилось, и она доверительно разговорилась.

Девушки расселись вокруг, кто-то с вышивкой, кто-то с шитьем, и начали ее расспрашивать. Между тем Мириам дала Халиме в руки зеркальце в железной рамке и стала румянить ей щеки, красить губы, наносить черную тушь на ресницы и подводить брови.

– Значит, тебя зовут Халима, – сказала блондинка, которая и предложила накрасить Халиму, – а меня зовут Зайнаб.

– Зайнаб – красивое имя, – призналась Халима.

Девушки вновь рассмеялись.

– А откуда ты? – спросила ее негритянка, которую называли Сара.

– Из Бухары.

– Я тоже оттуда, – заметила луноликая красавица с роскошной фигурой. У нее был очаровательный округлый подбородок и теплые бархатные глаза. – Меня зовут Фатима. Кто был твоим прошлым хозяином?

Халима хотела ответить, но Мириам, которая как раз красила ей губы, остановила ее:

– Подожди немного, а вы ее не отвлекайте.

Халима быстро поцеловала кончики пальцев Мириам.

– Успокойся, дурочка! – ругала Мириам. Но ей не совсем удалось изобразить недовольство, и Халима ясно почувствовала, что получила полную благосклонность. Она была на седьмом небе от счастья.

– Кто был моим прошлым хозяином, спрашиваете? – вернулась Халима к вопросу, когда Мириам закончила с ее губами. Она с удовольствием смотрела на себя в зеркало и продолжала: – Торговец Али, старый и хороший человек.

– Если он такой хороший, почему продал тебя? – спросила Зайнаб.

– Беден был. Совсем обнищал. У нас даже есть стало нечего. У него было две дочери, но сваты его обманули. Ничего не заплатили ему за дочерей. Был еще сын. Но он исчез. Наверняка его убили разбойники или воины.

Глаза Халимы наполнились слезами.

– Меня должны были отдать ему в жены.

– Кто были твои родители? – спросила Фатима.

– Я их не знала, да и не знаю ничего о них. Насколько себя помню, я всегда была у торговца Али. Пока его сын был с нами, мы еще сводили концы с концами. Но потом дела пошли совсем плохо. Хозяин убивался от горя, рвал на себе волосы и молился. Жена сказала ему отвезти меня в Бухару и продать. Он посадил меня на осла, и мы поехали в Бухару. Он у всех покупателей спрашивал, куда и к кому они собирались меня увезти. Пока ему не встретился торговец, покупавший для вашего господина. Этот торговец сказал, поклявшись бородой Пророка, что жить я буду как королева. Али поторговался, а когда меня увозили, во весь голос заплакал. Я тоже плакала. А теперь я вижу, что мой покупатель был прав. Здесь я и правда живу как королева.

Девушки переглянулись и заулыбались с влажными от слез глазами.

– Мой хозяин тоже горевал, когда продал меня, – сказала Зайнаб. – Я не от рождения рабыня. Меня еще совсем маленькую украли турки и увели меня с собой на свои пастбища. Я научилась ездить верхом и стрелять из лука, как парень. Все удивлялись моим голубым глазам и белым волосам. Даже издалека приезжали посмотреть на меня. Говорили, что меня точно купит какой-нибудь могущественный господин, если обо мне узнает. А потом пришла армия султана, и мой господин был убит. Мне тогда было лет десять. Мы отступали перед людьми султана и потеряли много людей и животных. Сын моего господина стал новым главой рода. Он влюбился в меня и взял себе в гарем настоящей женой. Но султан отобрал у нас все, и мой господин пришел в ярость. Он бил нас каждый день, но султану не желал покориться. Тогда воеводы заключили мир. Торговцы пришли к нам и стали все скупать. Какой-то армянин заметил меня и не отступал от моего господина. Предлагал ему животных и деньги. Как-то раз они вошли в шатер. Увидев меня, мой господин выхватил кинжал и хотел было меня зарезать, чтобы не поддаться искушению и не продать меня. Но торговец удержал его, и они сторговались. Я думала, что умру. Армянин увез меня в Самарканд. Он был отвратителен. Там он продал меня Сайидна. И все прошло…

– Как же ты натерпелась, бедняжка, – сказала Халима и с сочувствием погладила ее по щеке.

– А ты была своему господину женой? – спросила Фатима у Халимы.

Халима густо покраснела:

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Никогда не задавай ей подобных вопросов, Фатима, – сказала Мириам. – Не видишь разве, что она еще ребенок?

– О, мне очень не повезло, – сказала Фатима со вздохом. – Родственники продали меня вместе с матерью какому-то крестьянину. Мне едва исполнилось десять лет, как я была вынуждена стать ему женой. У него был долг, который он не мог выплатить, и он отдал меня своему кредитору в счет долга. Но он не сказал, что я ему уже была женой. Из-за этого мой новый хозяин обзывал меня самыми гадкими словами, бил и мучил меня, кричал, что мы с крестьянином облапошили его, и клялся во имя всех мучеников, что уничтожит нас. Я ничего не понимала. Господин мой был старый и уродливый, и я перед ним тряслась от страха, как перед шайтаном. Он и двум своим другим женам позволил меня бить. А потом еще и четвертую жену привел и с ней был слаще меда, а нас за это еще сильнее мучил. В конце концов нас спас караван-вожатый Сайидна, который купил меня в свои сады.

Халима смотрела на нее глазами, полными слез. Потом улыбнулась и сказала:

– Вот видишь, в итоге ты теперь здесь, и тебе хорошо.

– Хватит на сегодня рассказов, – взяла слово Мириам. – Скоро стемнеет, да ты и так устала. А завтра нас ждет работа. Вот щеточка, почисти зубы.

Это была тонкая палочка, один конец которой расщеплялся на тонкие нити волокна. Халима быстро сообразила, что нужно делать. Ей дали чашу с водой, и, когда она все сделала, ее повели в спальню.

– Твоими соседками будут Сара и Зайнаб, – сказала Мириам.

– Хорошо, – ответила Халима.

Пол спальни был устлан мягкими пестрыми коврами. Ковры висели также на стенах и спускались над низкими лежанками, на которых были положены изысканно расшитые подушки. Возле каждой постели стоял искусно вырезанный туалетный столик с прикрепленным на нем большим зеркалом в серебряной оправе. С потолка свисал позолоченный канделябр с пятью свечами, необычно изогнутой формы.

Девушки одели Халиму в длинную белую сорочку из тонкого шелка. Опоясали красным пояском и посадили перед зеркалом. Она слышала, как они шептались, что она милая и красивая. «Да, я и правда хороша, – подумала она, – совсем как королева». Она легла в постель, и девушки подложили ей подушки, укрыли периной и на цыпочках вышли. Халима зарылась головой в подушки и с ощущением сказочного счастья сладко уснула.

* * *

Первые лучи солнца, засиявшие в окне, разбудили Халиму. Она открыла глаза и увидела рисунки на ярко расшитых настенных коврах. Сначала ей показалось, что она все еще в пути. На стене она увидела охотника на коне, с копьем в руке гонящего антилопу. Под ним тигр и буйвол сошлись в поединке, негр из-за щита целился копьем в разъяренного льва. А там гепард следил за газелью. Тогда она вспомнила вчерашний день и осознала, где, должно быть, находится.

– Доброе утро, соня! – поприветствовала ее Зайнаб, приподнявшись в тот миг на своей лежанке.

Халима взглянула на нее и поразилась. Волосы Зайнаб перепутанными прядями ниспадали на плечи и блестели в солнечных лучах, словно чистое золото. «Она красива, как гурия», – подумала Халима. В полном очаровании она поприветствовала Зайнаб в ответ.

Халима посмотрела на другую лежанку. Там спала Сара. Она была наполовину раскрыта, и ее полное темное тело светилось, словно эбеновое дерево⁵. Голоса разбудили Сару, и она не спеша открыла глаза. Они засверкали, словно темные звезды в белом сиянии. Сара остановила взгляд на Халиме и странно ей улыбнулась. Затем быстро опустила глаза, словно хищная кошка, смущенная человеческим вниманием. Она встала, подошла к постели Халимы и присела на нее.

– Вчера вечером, когда мы с Зайнаб пошли спать, ты нас не заметила, – сказала она. – Мы поцеловали тебя, а ты что-то недовольно пробурчала и повернулась к нам спиной.

Халима улыбнулась, хотя ее почти что пугал взгляд Сары. Она еще заметила, что над верхней губой Сары был легкий пушок.

– Я вас совсем не слышала, – ответила Халима.

Сара поедала ее взглядом. Хотела обнять ее, но не решалась. Незаметно посмотрела в сторону Зайнаб.

Зайнаб уже сидела перед зеркалом и расчесывала волосы.

– Тебе их придется сегодня вымыть, – сказала Сара Халиме. – Ты позволишь мне вымыть тебе голову?

– Хорошо.

Она встала, и соседки отвели ее в отдельную ванную.

– Вы здесь каждый день моетесь? – удивилась она.

– Конечно! – засмеялись обе.

Они усадили Халиму в деревянную кадь и шутливо облили водой. Халима визжала, а потом вытерлась полотенцем и, приятно освеженная, скользнула в одежду.

Завтракали в овальной столовой. У каждой было свое место, Халима насчитала двадцать четыре. Ее посадили почти во главу стола, рядом с Мириам. Та спросила ее:

– А чему ты вообще училась?

– Я умею вышивать и шить, ну и готовить.

– А как у тебя с чтением и письмом?

– Немного умею читать.

– Над этим нужно поработать. А как у тебя со стихосложением?

– Этому я не училась.

– Вот видишь. Всему этому и кое-чему еще тебе предстоит здесь научиться.

– Отлично, – с радостью отозвалась Халима. – Мне всегда хотелось чему-нибудь научиться.

– Предупреждаю, у нас в школе строгий распорядок, которого тебе придется строго придерживаться. И еще кое на что хочу обратить твое внимание: не спрашивай о вещах, которые непосредственно не относятся к теме занятий.

Сегодня Мириам казалась Халиме намного серьезнее и строже, чем вчера. Но Халима ощущала ее благосклонность и приязнь.

– Я во всем буду тебя слушаться и сделаю все точно так, как прикажешь, – сказала она.

У нее было предчувствие, что Мириам находится на особом положении в отличие от ее подруг. Халиму мучило любопытство, но задавать вопросы было нельзя!

На завтрак пили молоко и ели сладкие лепешки из сухофруктов и меда. Потом каждая взяла по апельсину.

После завтрака началась учеба. Девушки отправились в стеклянный зал с бассейном, которым Халима вчера так восхищалась. Они расселись на подушках, и каждая положила перед собой на колени черную табличку. Мириам показала Халиме ее место и выдала письменные принадлежности.

– Хоть ты пока и не умеешь писать, держи эти вещи так, как остальные. Пока просто привыкай к табличке и стилосу, а я тебя потом научу.

Затем она подошла к входу и постучала молоточком по гонгу, который висел на стене.

В зал вошел черный великан с толстой книгой в руках. На нем были короткие полосатые штаны и долгополая рубаха, свисавшая до пят и расстегнутая спереди. Обут он был в простые сандалии, а на голове носил тонкий красный тюрбан. Он сел по-турецки на подготовленную для него подушку лицом к девушкам и сказал:

– Сегодня, мои девушки-голубушки, продолжим знакомиться с отрывками из Корана, – произнеся это слово, он богобоязненно прикоснулся к книге челом, – в которых Пророк говорит нам о посмертных радостях и райских сладостях. Вижу среди вас новую девицу-ученицу, умницу-красавицу, что знаний желает и дух привлекает. Чтобы не лишить ее ни капли мудрости, ни святой учености, пусть нам Фатима, умница-разумница, повторит и объяснит все, что до сих пор заботливому садовнику Ади удалось в ваших сердечках посадить и в них взрастить.

Да, это был Ади. Тот, кто принес ее вчера в эти сады! Халима сразу узнала его по голосу. Ей так хотелось рассмеяться, но она стоически сдерживалась.

Фатима повернулась к учителю, подняв свой красивый округлый подбородок, и начала декламировать нараспев приятным голосом:

– В суре⁶ пятнадцатой, с сорок пятого по сорок восьмой аят, читаем: «Воистину, богобоязненные пребудут в Райских садах и среди источников. Входите сюда с миром, будучи в безопасности. Мы исторгнем из их сердец злобу, и они, как братья, будут лежать на ложах, обратившись лицом друг к другу. Там их не коснется усталость, и их не изгонят оттуда».

Ади похвалил ее. Затем она прочла наизусть несколько других отрывков, а когда закончила, Ади обратился к Халиме:

– Ты глянь, моя лань, среброногая, быстроокая, на жемчуга мудрости своей сестрицы-голубицы, и увидишь, что мое знание и духа понимание в сердца наших гурий прекраснооких посеяло и ростки дало. И ты все детское из сердца прочь гони и внимательно гляди, что тебе моя священная наука откроет, чем тебя на том и этом свете успокоит.

Потом он начал неторопливо, слово за словом, диктовать новую суру Корана. Стилосы скрипуче скользили по табличкам. Губы девушек, слегка шевелясь, тихо повторяли записанное.

Урок закончился, и Халима с облегчением выдохнула. Все казалось ей таким смешным и таким чудным, будто это все не взаправду. Негр встал, трижды с учтивостью коснулся челом книги и сказал:

– Красавицы-девицы, умницы-ученицы, ловкие и бойкие, хватит мне излагать и бисер метать. Все, чему вы внимали и что записали, на носу зарубите и наизусть заучите. И прекрасную голубицу, вашу новую сестрицу, священной науке обучите и знанием просветите.

Он улыбнулся, обнажив ряд блестящих белых зубов, повел мудрыми глазами и с достоинством покинул класс.

Едва за ним успела опуститься завеса, Халима громко рассмеялась, заразив и других своей веселостью. Лишь Мириам сказала серьезно:

– Никогда больше не смей смеяться над Ади, Халима. Он может сперва показаться странным, но у него золотое сердце, и ради нас он готов на все. Он многое знает, и Коран, и священную философию, он прекрасный поэт и оратор, знает грамматику арабского и пехлеви⁷. И Сайидна очень доверяет ему.

Халима опустила глаза. Ей было стыдно. Но Мириам погладила ее по щеке и сказала:

– Ничего страшного, что ты смеялась. Но теперь ты все знаешь и больше не будешь так себя вести.

Халима кивнула и пошла с девушками в сады ровнять грядки и полоть.

* * *

Сара отвела Халиму в ванную вымыть голову. Сперва она расчесала Халиму, а потом раздела по пояс. При этом Сарины руки слегка подрагивали, что казалось Халиме мучительным и неприятным. Но думать об этом она не хотела.

– Кто же все-таки наш хозяин? – спросила она, невольно поддавшись своему любопытству. Она осознавала, что имеет над Сарой какую-то, ей самой непонятную, власть.

Сарин ответ не заставил себя ждать.

– Я все тебе расскажу, что знаю, – сказала она, и голос ее странно дрожал. – Но берегись, если выдашь меня. И ты должна будешь меня любить. Обещаешь?

– Обещаю.

– Всеми нами владеет Сайидна, что значит «наш Господин». Это очень могущественный хозяин. Да что тут говорить!..

– Говори! Говори!

– Может, ты его вообще никогда не увидишь. Я и еще несколько девушек здесь уже год, но его не видели.

– А кто он, «наш Господин»?

– Не спеши, я тебе все расскажу. Знаешь, кто из смертных первый после Аллаха?

– Халиф.

– А вот и нет! И даже не султан. Первый после Аллаха – Сайидна.

Халима широко раскрыла глаза от страшного удивления. Она почувствовала себя словно в сказке из «Тысячи и одной ночи». Только теперь она не просто слушала сказку, а была ее частью.

– Значит, еще никто из вас не видел Сайидна?

Сара прижалась щекой к уху Халимы.

– Одна из нас его хорошо знает. Но горе нам, если кто узнает, что мы об этом говорили!

– Я могила. Так кто же знает его?

– Мириам, – прошептала Сара. – Они в добрых отношениях. Но горе тебе, если предашь меня.

– Я ни с кем не буду об этом говорить.

– Правильно. Теперь ты должна любить меня, ведь я с тобой стольким поделилась.

Халиму все сильнее мучило любопытство. Она спросила:

– А кто та старая женщина, которую мы вчера встретили перед домом?

– Апама. Но говорить о ней еще опаснее, чем о Мириам. Мириам добрая и любит нас. А Апама злая и ненавидит нас. Она тоже хорошо знает Сайидна. Только ты смотри, никому не проболтайся о том, что знаешь!

– Не проболтаюсь, Сара.

Сара второпях мыла ей голову.

– Ты вся такая сладкая, – шептала она. Халима чувствовала стыд, но сдержалась и притворилась, что ничего не слышала. Ей еще столько всего нужно было узнать.

– Кто такой Ади? – спросила она.

– Евнух.

– Что значит «евнух»?

– Не настоящий мужчина.

– Не понимаю.

Сара принялась объяснять ей подробнее, но Халима брезгливо остановила ее:

– Не хочу такое слушать.

– Тебе придется и не такое слушать.

Сара казалась обиженной.

Голова была вымыта, и Сара стала мазать Халиме волосы ароматными маслами. Потом расчесала их. Она хотела обнять и поцеловать Халиму, но та посмотрела на нее исподлобья с такой неприязнью, что она испугалась. Она вывела Халиму из ванной на солнце, чтобы волосы скорее высохли. Несколько девушек, ровнявших поблизости грядки, заметили Сару и Халиму и подошли к ним.

– Где вы так долго были? – спросили они их.

Халима опустила глаза, а разговорчивая Сара нашлась, что ответить:

– Видели бы вы, сколько грязи было у бедняжки в волосах! Будто ей от рождения никто не мыл голову! С трудом я привела ее в порядок, но нужно будет еще хотя бы раз тщательно промыть, чтобы привести волосы в подобающий вид.

«Только бы Мириам не было среди девушек», – подумала Халима. Она бы наверняка заметила, что Халиму мучает совесть, и если бы спросила ее почему, то она бы не решилась скрывать. И Мириам сразу бы увидела, что она ни дня не может сдержать обещания не расспрашивать ни о чем.

Когда девушки ушли, Сара стала ее упрекать.

– Если будешь так себя вести, любой сможет догадаться, что ты что-то скрываешь. Веди себя так, будто ничего не знаешь. Тогда тебя и расспрашивать никто не будет. Я пойду к остальным, а ты погуляй на солнце, пусть волосы высохнут.

* * *

С той поры как Халима оказалась в этом странном мире, она была впервые по-настоящему одна. Она ничего не знала наверняка, ни где она, ни что должна делать. Ее окружали одни тайны. Но ничего неприятного в этом не было. Наоборот! Она неплохо устроилась в этом сказочном мире. Ведь в нем было столько пищи для ее любопытства! «Лучше всего притвориться дурочкой, – думала она. – Тогда меня просто не будут замечать, и я смогу везде влезть. Да и другие будут обо мне заботиться в таком случае».

Сара загадала ей много загадок, над которыми приходилось размышлять. У Мириам, которую она узнала с такой любезной и доброй стороны, оказалась и другая, таинственная, сторона. Что же могло означать «они в добрых отношениях» с Сайидна? Чем занималась злая Апама, которая тоже знала Сайидна? А смешной Ади, о котором Мириам твердила, что Сайидна ему очень доверяет? И, наконец, кто такой Сайидна, тот могущественный «наш Господин», о котором Сара не решалась говорить иначе, чем шепотом?

Она не могла стоять на месте и отправилась по тропинке в поисках всего нового. Наклонялась к цветам, и рассматривала их, и пугала разноцветных бабочек, опускавшихся на них. Вокруг нее раздавалось жужжание диких пчел и ярких шмелей, окутанных пыльцой. Летали вокруг нее и мушки, и другие насекомые, и все радовалось вместе с ней теплому весеннему солнцу. Позабылась прежняя, тягостная, жизнь, позабылось трудное путешествие, полное страха и сомнений. Теперь ее сердце пело от веселья и радости жизни. Ей казалось, что она попала в настоящий рай.

В кустах граната что-то зашевелилось. Халима прислушалась. Из кустов выскочило стройное, тонконогое животное. «Газель», – подумала она. Животное остановилось и посмотрело на нее своими красивыми карими глазами.

Халима поборола возникшую сперва боязнь. Присела на корточки и начала подзывать газель, ненароком передразнивая чудного учителя Корана:

«Газелюшка-подружка, покричи и ко мне скачи, стройноногая и тонконогая… Видишь, дальше не знаю, я же не ученый Ади. Иди к Халиме, она красива и молода, и газелюшка ей мила…»

Она сама рассмеялась своей красноречивости. Газель вытянула мордочку, подошла к ней и начала обнюхивать и лизать щеку, приятно щекоча. Халима засмеялась и начала в шутку отпираться, а газель была все настойчивее. И вдруг ей показалось, что нечто другое, тоже живое, коснулось сзади ее уха и дышало в него. Она обернулась и застыла от страха. Рядом с ней стоял желтый Ахриман и усердно соревновался в нежности с газелью. Халима упала навзничь и еле успела подставить локти. Не могла ни закричать, ни подняться. Широко раскрытыми глазами смотрела она в отчаянии на длинноногую кошку и ждала, когда же та нападет. Но Ахриман, очевидно, нападать и не собирался. Вскоре он вообще забыл о ней и принялся играть с газелью, ловя ее за уши и шутливо пытаясь ухватить ее шею. Должно быть, они были хорошо знакомы, они явно дружили. Халима набралась смелости и обняла обоих животных. Гепард ворчливо замурлыкал. как настоящая кошка, а газель опять начала лизать ей щеку. Халима ласкалась к ним, говоря самые сладкие слова. Она не могла взять в толк, как гепард и газель могли дружить уже на этом свете, если Пророк сказал, что Аллах приберег это чудо для обитателей рая.

Халима услышала, что ее зовут. Встала и пошла на голос. За ней побежал Ахриман, сопровождаемый газелью, наскакивавшей на него, как козленок. Но тот не обращал на газель внимания. Лишь время от времени хватал ее за ухо.

Подруги ждали Халиму и сообщили, что та должна идти с ними на урок танцев. Они завязали ей волосы в пучок и повели в стеклянный зал.

Учителем танцев был евнух Асад. Молодой, среднего роста мужчина с гладким лицом и гибкими, почти женскими руками и ногами. Африканец, темнокожий, однако не настолько, как Ади. Халиме он казался милым и смешным одновременно. Войдя, он снял долгополую рубаху и остался в одних коротких желтых штанах. Он поклонился, приветливо улыбаясь, и довольно потер ладони. Попросил Фатиму поиграть на арфе, под звуки которой начал умело двигаться.

Искусство его заключалось в основном в гибкости живота и координации мышц. Вращения рук и перестановка ног лишь сопровождали ритм движения живота. Сначала он сам показывал, как надо, а потом и девушки должны были повторить за ним. Он велел им снять жилетки и раздеться по пояс. Халима застеснялась, но, когда увидела, с каким равнодушием раздеваются остальные, разделась и сама. Асад назначил Зулейху первой танцовщицей и поставил ее перед остальными. Затем отправил Фатиму на место, а сам взял длинную тонкую флейту и заиграл.

Лишь теперь Халима присмотрелась к Зулейхе. Фигурой своей она явно затмевала других. В танцах она была первой и помогала Асаду на уроках. Она точно исполняла все, что он хотел, а остальные повторяли за ней. С флейтой в руках Асад переходил от одной девушки к другой, давал научную оценку гибкости и работе их мышц, исправлял и сам показывал, как правильно.

После урока Халиме хотелось есть и пить. Девушки пошли в сады, но далеко уходить было нельзя, ведь их ждал еще один предмет – стихосложение. Халима пожаловалась Саре, что голодна. Сара показала ей, где нужно подождать, пока она сама сбегает в дом. Вскоре она вернулась, сунула Халиме в руку уже очищенный банан и сказала:

– Помимо обедов, мы ничего не должны есть. В этом отношении Мириам очень строга, она боится, что мы растолстеем. Узнай она, что я дала тебе поесть, непременно бы меня наказала.

Халима в жизни не слышала, чтобы кому-то нельзя было есть только затем, чтобы не потолстеть. Наоборот! Чем полнее была девушка, тем больше ее хвалили. Поэтому Сарины слова не вызвали в ней никаких приятных чувств. Ведь в этом дивном месте их так вкусно кормили!

И снова пора было возвращаться в класс. Стихосложение тоже преподавал Ади. Предмет этот казался Халиме забавным. Он ей сразу понравился. Ади объяснял им бейт в газели⁸, а девушки должны были проявить всю свою находчивость. Первый бейт произнесла Мириам и далее была свободна, а остальные должны были в рифму продолжить газель, соревнуясь меж собой. После десяти строф девушки исчерпали свою находчивость, лишь Фатима и Зайнаб увлеченно соревновались, пока тоже не устали. В первый и во второй раз Ади пропустил Халиму, когда была ее очередь, чтобы она успела освоиться. Слушая девушек, Халима очень веселилась, поэтому, когда пришла ее очередь в третий раз, Ади попросил ее подготовиться. Она немного испугалась, но ей льстило такое доверие, да и самой втайне хотелось помериться силами с подругами.

Мириам произнесла первую строфу:

– Если б я крылья птичьи имела…

Ади немного подождал и начал вызывать всех по очереди.

Девушки отвечали.

Зулейха: «Солнцу навстречу бы полетела».

Сара: «Радость бы душу мне грела».

Айша: «Я б каждой сироте помочь хотела».

Сит: «Я б в одиночестве пела».

Джада: «Не ошибиться бы глядела».

И в этот момент Ади любезно кивнул Халиме и попросил ее продолжить.

Та покраснела и начала:

– С тобой бы…

Слова застряли в горле, и она не смогла продолжить.

– На языке вертится, – сказала она.

Все засмеялись, а Ади рукой подозвал Фатиму:

– Ну, Фатима, закончи дело.

Фатима дополнила строфу Халимы:

– С тобой бы вместе улетела.

Халима сразу вспылила.

– Нет, я не это имела в виду, – сказала она рассерженно. – Подождите, я сама продолжу.

И, откашлявшись, действительно продолжила:

– С тобой бы полетела в рай.

Громкий смех встретил ее слова. Она встала, раскрасневшаяся от стыда и гнева, и побежала к дверям. Мириам ее остановила.

Все спешили утешить ее и подбодрить. Она понемногу успокоилась и вытерла слезы. Ади объяснил ей, что нужно много труда, чтобы раскрылся цветок этого искусства, и не нужно отчаиваться при первой неудаче. Затем сказал девушкам продолжать. Но рифмы их уже оскудели. Поэтому Фатима и Зайнаб одни пустились в словесную схватку:

Фатима: «Надеюсь, Халима, теперь ты поумнела».

Зайнаб: «Советы раздавать ты б, Фатима, не смела».

Фатима: «Что я тебя умней, тебя задело!»

Зайнаб: «Быть дерзкой на язык – это не дело».

Фатима: «На дерзость ты мне не ответишь смело».

Зайнаб: «Я не боюсь, фантазию ты разогрела».

Фатима: «Кто фантазер, красив. А кротость – знак плохого тела».

Зайнаб: «Ты обо мне? Смотри, сама жиры наела».

Фатима: «Неплохо. Мне хвалить твое худое тело?»

Зайнаб: «Нет, в слепоте смешной ты вряд ли бы хотела».

Фатима: «Ах так? А если мне твоя наивность надоела?»

Зайнаб: «Бранясь, ты духа пустоту не одолела».

– Достаточно, голубушки, – сказал Ади. – В красивых рифмах и ученых максимах вы состязались и соревновались, препирались и пререкались, спорили и вздорили, друг друга ругали и глазами пронзали. Теперь же споры прекратите и друг другу руку протяните. Хватит учености и словесной мудрености. В столовую торопитесь, где вкусно наедитесь.

Ади любезно поклонился и вышел из класса. Девушки устремились за ним в столовую и заняли свои места.

* * *

Если утром завтрак ждал их уже на столе, то обед подавали трое евнухов – Хамза, Телха и Сохал. Так Халима узнала, что, в общем, к их услугам было семеро евнухов. Кроме обоих учителей, с которыми она уже познакомилась, и троих накрывавших на стол, было еще два стражника садов – Моад и Мустафа. В кухне распоряжалась Апама, а Хамза, Телха и Сохал были ее помощниками.

Они вели все домашнее хозяйство, мыли, убирали, стирали, заботились о чистоте и порядке во всем доме. Все евнухи жили с Апамой в особом саду, окруженном рвами. У евнухов было там свое помещение. А у Апамы был отдельный домик.

Все это будоражило любопытство Халимы, но она не решалась вести расспросы в присутствии Мириам. Она едва могла дождаться, чтобы снова оказаться наедине с Сарой.

Обед показался Халиме настоящим пиром. Мягкая птичья печень, ароматное рагу, разные овощи, омлет, сыр, лепешка, медовые сладости с фруктовым компотом. И в придачу чаша с напитком, от которого мысли Халимы странно закружились.

– Это вино, – шепнула ей Сара. – Сайидна нам его разрешил.

После обеда они с Сарой пошли в свою спальню. Они были одни, и Халима спросила:

– А Сайидна может разрешить вино, если Пророк его запретил?

– Может. Я же тебе говорила, что он первый после Аллаха. Он новый пророк.

– Ты говорила, что никто из вас, кроме Мириам и Апамы, еще не видел Сайидна, да?

– Никто, кроме еще Ади, он его наперсник. Но Ади и Апама смертельно ненавидят друг друга. Апама вообще никого не любит. В молодости она была очень красива, а сейчас ее терзает то, что все в прошлом.

– А кто она такая, Апама?

– Тсс. Это ужасная женщина. Она знает все тайны любви, и Сайидна привел ее сюда, чтобы мы у нее учились. Вечером все услышишь. Говорят, она в молодости познала много наслаждения.

– А для чего нам столько учиться?

– Точно не знаю. Но думаю, что нас готовят для Сайидна.

– Мы попадем в его гарем?

– Возможно. А теперь ты мне скажи, ты уже меня любишь?

Халима раздраженно нахмурилась. Ее злило, что Сара задавала такие глупые вопросы, притом что ей нужно было выяснить столько важных вопросов. Она откинулась на постель, положила руки под голову и стала глядеть в потолок.

Сара села рядом и неподвижно смотрела на Халиму. Потом внезапно наклонилась к ней и начала целовать в щеки. Халима оттолкнула Сару.

– Мне интересно, что Сайидна будет делать с нами, – сказала Халима.

Сара поправила волосы.

– Мне тоже интересно, – ответила Сара. – Но никто не говорит об этом, а задавать вопросы нельзя.

– Как думаешь, отсюда можно сбежать?

– С ума сошла? Только приехала и уже спрашиваешь о таких вещах? Слышала бы тебя Апама! Ты что, не видела ту крепость на скале? Это единственный выход отсюда. Беги, если хочешь!

– А чья это крепость?

– Как, чья? Все, что видишь вокруг, включая нас, принадлежит Сайидна.

– А Сайидна живет в той крепости?

– Не знаю. Возможно.

– И ты не знаешь, как называется этот край?

– Не знаю. Много вопросов задаешь. Этого, может, не знают даже Апама и Ади. Только Мириам.

– Почему только Мириам?

– Я же тебе сказала, что они в добрых отношениях.

– Что значит «в добрых отношениях»?

– Что они как муж и жена.

– А кто тебе это сказал?

– Тс-с. Мы с девочками сами догадались.

– Не понимаю как.

– Конечно, тебе не понять, ты же не была в гареме.

– А ты была в гареме?

– Была, моя сладкая. Видела бы ты! Моим господином был шейх Муавия. Сначала я была его рабыней. Он купил меня, когда мне было двенадцать. Потом я стала его любовницей. Он сел ко мне, как я к тебе сейчас, и смотрел на меня так же, как я на тебя. Он сказал: «Моя сладкая черная кошечка». И поцеловал. Словами не передать, что я почувствовала! Он был красавец. Все его жены ревновали ко мне. Но они мне ничего не могли сделать, ведь он любил меня больше всех. От злости и зависти они старели и становились уродливыми. Он брал меня с собой в походы. Однажды на нас напало племя неприятеля. Не успели наши воины принять оборону, как разбойники схватили меня и забрали с собой. На базаре в Басре они продали меня нашему Господину. Я была так несчастна.

Она громко расплакалась. Крупные, тяжелые слезы падали Халиме на щеки и грудь.

– Не плачь, Сара. Тебе же хорошо с нами.

– Если бы я знала, что ты меня хоть немного любишь, мне было бы легче. Мой Муавия был так красив и так сильно меня любил.

– Ну, я же тебя люблю, – сказала Халима.

А потом снова начала расспросы.

– А Мириам тоже была в гареме?

– Да. Но с ней было все по-другому. Она была как королева. Из-за нее погибло двое мужчин.

– А почему тогда она пришла сюда?

– Родственники ее мужа продали ее из мести, потому что она была неверна ему. Она опозорила всю семью.

– А почему она была неверна ему?

– Этого ты еще не понимаешь, Халима. Он не был для нее тем самым.

– Наверняка он любил ее.

– О, любил, он погиб от любви к ней.

– Откуда ты все так хорошо знаешь?

– Она сама рассказала, когда пришла к нам.

– То есть она не была здесь до вас?

– Нет. Первыми пришли я, Фатима, Джада и Сафия. И только потом – Мириам. Тогда мы еще были равны. И только Апама нам приказывала.

– А как тогда Мириам познакомилась с Сайидна?

– Точно не могу сказать. Он пророк и все знает и видит, наверное. Однажды он послал за ней. Она нам не сказала, но мы догадывались. С тех пор мы уже не были равны между собой. Она начала приказывать нам и перечить Апаме. Она становилась все могущественнее, и теперь ее должна слушаться даже Апама. И поэтому Апама ее ужасно ненавидит.

– Это все очень странно.

Вошла Зайнаб и села за свой столик перед зеркалом поправить волосы и накраситься.

– Пора идти, Халима, – сказала она. – Сейчас будет урок Апамы, а ее лучше не злить. Смотри, чтобы не прийти в класс в последний момент… Вот румяна и тушь, накрась щеки и брови. И розовая вода, подушись ей. Мириам послала меня за тобой. Поторопись!

Зайнаб с Сарой помогли Халиме привести себя в порядок. Потом все втроем отправились в класс.

Апама вошла, и Халима едва сдержала смех. Но взгляд старухи и зловещая тишина, воцарившаяся с ее приходом, как бы говорили Халиме быть осторожной. Девушки встали и низко поклонились.

Старуха была чудно разодета. На костлявых ногах болтались широкие шаровары черного шелка. Ее красная жилетка была расшита золотом и серебром. Голову покрывал небольшой желтый тюрбан с длинным пером цапли. В ушах висели огромные золотые серьги-кольца, украшенные драгоценными камнями. Шею ее в несколько рядов обвивала нить крупных жемчужин. Запястья и щиколотки были украшены драгоценными браслетами искусной работы. Вся эта роскошь лишь подчеркивала ее старость и уродливость. Вдобавок ко всему она накрасила губы и щеки кричащим кармином, а глаза оттенила черным и выглядела как ожившее пугало. Жестом она приказала девушкам сесть и начала искать глазами Халиму. Затем, беззвучно рассмеявшись, начала говорить визгливым голосом:

– Хорошо вы накрасили девчонку. Сейчас она глупо таращится, как гожая телка, которая не видала быка и не знает, что ею движет… Слушай внимательно, чтобы чему-то умному научиться! Не думай, что твои подруги такими умными с неба свалились. Хоть они и развратничали по гаремам до прихода в мою школу, лишь здесь они осознали, насколько сложно искусство любви. На моей родине, в Индии, ему начинают обучать с нежного возраста, ведь, как мудро сказано, жизнь коротка, учеба длится долго… Знаешь ли ты вообще, сиротинушка, что значит – мужчина? Знаешь, почему то черное убожество, которое принесло тебя вчера в наши сады, не настоящий мужчина? Говори!

Халима дрожала всем телом. В отчаянии искала она помощи подруг, но те опустили глаза.

– Ты, похоже, язык проглотила, растяпа! – закричала старуха. – Погоди, я тебе объясню.

С каким-то злорадством принялась она объяснять отличия мужчин и женщин.

Халима не знала, куда себя деть от стыда.

– Теперь ты поняла, девчонка? – спросила Апама наконец.

Халима боязливо кивнула, хотя половину прослушала, а другую половину не поняла.

– Сам великий Аллах поручил мне в наказание вбить столь высокую мудрость в головы этим гусыням! – воскликнула она. – Осознают ли эти цикады, сколько знания и сколько врожденного чутья нужно, чтобы всесторонне удовлетворить своего господина и возлюбленного? Упражняться, упражняться и еще раз упражняться! Лишь это приведет ученицу к цели. К счастью, справедливая судьба отняла у вас возможность посрамить высокое искусство любви своей кобыльей похотью. О, мужчина – это чувствительная арфа, на которой женщина должна уметь играть сотни различных мелодий! А если она глупа и неумела, ах, какие же дрянные звуки будет издавать арфа! Если же она даровита и кое-чему научилась, то в ее умелых руках арфа заиграет небывалой красоты созвучиями. Глупые обезьяны! Вы должны стремиться извлечь из врученного вам инструмента больше звуков, чем вам кажется, что он может издать. Да не накажут меня добрые духи тем, что мне придется слушать неумелое треньканье, скрежет и завывания!

Она начала подробно разъяснять то, что называла своей высокой наукой и искусством, и от стыда кровь прилила Халиме к шее, ушам и щекам. Однако она нехотя прислушалась. Ее охватило страшное любопытство. Будь они с Сарой наедине или хотя бы не будь рядом Мириам, при которой она больше всего стеснялась, наверное, объяснения Апамы увлекли бы ее. А так она опустила глаза, чувствуя себя почему-то виновницей и соучастницей.

Наконец Апама договорила. Она с достоинством покинула класс без прощания и поклона. Девушки выбежали на улицу и пошли гулять в сады, разбившись на группы. Сара держалась Халимы, которая не решалась подойти к Мириам.

Но Мириам сама позвала ее. Обняла за талию и повела за собой. Сара тенью следовала за ними.

– Ты уже привыкла к нашему образу жизни? – спросила Мириам.

– Мне все кажется необычным и новым, – ответила Халима.

– Надеюсь, ничего неприятного?

– Нет, конечно! Мне все очень нравится. Но только я так многого не понимаю.

– Потерпи, дорогая. Всему свое время.

Халима положила Мириам голову на плечо и незаметно посмотрела на Сару. Халиме было смешно. Она поймала Сарин взгляд, полный мук ревности.

«Меня любят», – подумала она, и сердце наполнилось радостью.

Тропинка привела их сквозь развесистые насаждения к шумящему потоку, который несся глубоко внизу среди скал. Халима заметила, что сады, должно быть, были разбиты на скалистой поверхности.

На одной из прибрежных скал загорали ящерицы. Их спины блестели, как изумруды.

– Смотри, какие красивые, – сказала Мириам.

Халиму передернуло:

– Бр-р-р. Я их не люблю. Они злобные.

– Почему?

– Нападают на девочек.

Мириам и Сара усмехнулись.

– Кто тебе такого наговорил, милое дитя?

Халима испугалась, что, похоже, опять сказала глупость, и осторожно ответила:

– Мой предыдущий господин говорил: «Бойся мальчишек! Если они перепрыгнут стену и ворвутся в сад, беги от них. Под одеждой они наверняка прячут ящерицу или змею, которых натравили бы на тебя, чтобы они тебя укусили».

Мириам и Сара громко рассмеялись. Сара пожирала Халиму глазами, а Мириам, кусая губы, сказала:

– Ну, здесь нет злых мальчишек, а наши ящерицы совсем кроткие и домашние. Они еще никому не сделали ничего плохого.

Затем она засвистела. Ящерицы стали крутить головами, словно пытаясь найти зовущего их.

Халима втиснулась между Мириам и Сарой, так она чувствовала себя в безопасности, и сказала:

– И правда, красивые.

Из расщелины показалась узкая голова, сверкнув раздвоенным языком. Халима окаменела от страха. Голова поднималась все выше, а шея становилась все длиннее. Сомнений не осталось – из расщелины лезла большая желтая змея, очевидно призванная Мириам.

Ящерицы разбежались во все стороны. Халима вскрикнула и хотела утащить оттуда Мириам и Сару, но те ее остановили.

– Не бойся, Халима, – успокаивала ее Мириам. – Это наша хорошая знакомая. Мы зовем ее Пери, она вылезает из своей норки, если посвистеть. Она просто умница, на нее никто не может пожаловаться. Да и вообще, мы здесь, в садах, все дружны, и люди, и животные. Мы отрезаны от мира и радуемся друг другу.

Халима успокоилась, но оставаться на том месте не хотела.

– Пожалуйста, давайте пойдем, – увещевала она девушек, а те, смеясь, послушно шли за ней.

– Не бойся ты так, – пожурила ее Мириам. – Ты же видишь, мы все тебя любим.

– У вас есть и другие животные?

– У нас их много. В одном из садов целый зверинец, но туда можно добраться только на лодке. Когда у тебя будет время, попроси Ади или Мустафу отвезти тебя туда.

– С удовольствием. А край, в котором мы живем, очень большой?

– Настолько большой, что умрешь от голоду, если тут потеряешься.

– Ой! Тогда я одна никуда больше не пойду.

– Не все так плохо. Сад, в котором живем мы, – это, по сути, остров, который с одной стороны отделен потоком, а со всех остальных сторон – искусственными рвами. Этот сад не так уж велик, ты не потеряешься, если покинешь его, но при этом не перейдешь водные преграды… Но там, под теми скалистыми стенами, там леса, а в них дикие гепарды…

– А откуда у вас Ахриман, такой милый и послушный?

– Как раз из тех лесов. Еще недавно он был совсем как котенок. Мы кормили его козьим молоком, да и сейчас не даем ему мяса, чтобы не одичал. Его принес нам Мустафа.

– Мустафу я не знаю.

– Он хороший человек, как и все наши евнухи. Когда-то служил факелоносцем у знатного господина. Служба была тяжкой, вот он и убежал. Теперь он вместе с Моадом охраняет сады… Но нам пора возвращаться в класс. Фатима и Зулейха будут нас учить музыке и пению. Фатима так красиво поет!

– О, это мне нравится!

* * *

Урок музыки и пения был для девушек приятным развлечением. Мириам дала им полную свободу. Они могли переходить из комнаты в комнату, дудеть в татарский курай⁹, бренчать на арфе и лютне, ударять по струнам египетской гитары, сочинять и распевать шутливые песенки, критиковать друг друга и спорить, а Фатима и Зулейха напрасно старались воззвать к своему авторитету. Девушки смеялись, рассказывали истории и наслаждались баловством.

Сара снова привязалась к Халиме:

– Ты хочешь дружить с Мириам. Я видела.

Халима пожала плечами:

– От меня ничего не скроешь. Я тебя насквозь вижу.

– Ну, и что с того?

В Сариных глазах стояли слезы.

– Ты сказала, что будешь дружить со мной.

– Я ничего не обещала.

– Врешь! Я тебе поэтому столько всего рассказала.

– Я больше не хочу говорить об этом.

Все стихло, Сара и Халима тоже замолчали и прислушались. Фатима взяла гитару и, подыгрывая себе, запела. Пела старые, красивые любовные песни.

Халима была заворожена.

– Ты должна записать мне слова, – сказала она Саре.

– Запишу, если ты будешь меня любить.

Сара хотела прижаться к ней, но Халима ее оттолкнула:

– Не сейчас. Я должна послушать.

После урока девушки остались в классе. У каждой была своя работа. Они шили и вышивали, а некоторые отправились к большому, наполовину готовому ковру и продолжили вплетать нити. Другие принесли красивые резные прялки, сели к ним и стали вращать колесо. Они разговаривали о домашних делах, о своей прежней жизни, о мужчинах и о любви. Мириам наблюдала за девушками, прохаживаясь среди них, заложив руки за спину.

Халима думала о ней. У нее еще не было своей работы. Она слушала разговоры то тут, то там, пока ее мысли не остановились на Мириам. Если они с Сайидна были в добрых отношениях, что происходило между ними? Неужели она тоже, будучи в гареме, делала вещи, о которых говорила Апама? В это Халима не могла поверить, она отмахивалась от таких мыслей, убеждая себя, что это не может быть правдой.

Ужинали прямо перед заходом солнца. Потом шли гулять. Тьма опустилась в сады внезапно, и над ними засияли первые звезды.

Халима шла по тропинке, держа за руки Сару и Зайнаб. Они разговаривали вполголоса. Шум потока усилился, и этот край, чужой и неизвестный, распростерся перед ними в бесконечность. Сердце Халимы защемило. Ей было горько и сладко одновременно, словно она, такая маленькая, потерялась в чужом волшебном мире. Все казалось ей таинственным, слишком таинственным для понимания.

В гуще заполыхал огонь. Пламя начало двигаться, и Халима в страхе прильнула к своим спутницам. Пламя все приближалось, и наконец перед ними появился мужчина с горящим факелом в руке.

– Это Мустафа, – сказала Сара, – который охраняет сады.

Мустафа был крупным, круглолицым негром, одетым в пеструю рубаху до пят, повязанную на поясе толстой веревкой. Увидев девушек, он добродушно засмеялся.

– Так это наша новая пташка, принесенная к нам ветром? – сказал он приветливо, глядя на Халиму. – Какое маленькое и хрупкое создание.

Вокруг горящего факела заплясала темная тень. Это закружилась у огня большая ночная бабочка. Все взгляды следили за ней. Вот она почти коснулась огня, а вот она снова полетела вверх, сделав большую петлю, и пропала во тьме. А потом снова вернулась, все одичалее мечась в танце вокруг пламени, сужая круги, пока огонь наконец не охватил ее крылья. Послышался треск, и бабочка, словно горящий метеорит, упала на землю.

– Бедняжка! – вскрикнула Халима. – Но почему она была так глупа?

– Аллах послал ей это наваждение, нападать на огонь, – ответил Мустафа. – Спокойной ночи.

– Как странно, – сказала Халима вполголоса.

Девушки вернулись домой и разошлись по спальням. Разделись и легли спать. От событий минувшего дня у Халимы голова шла кругом. Смешной Ади, говорящий в рифму, умелый танцор Асад, разодетая Апама со своей бесстыдной наукой, таинственная Мириам, девушки и евнухи. И посреди этого всего она, Халима, которая всегда мечтала о неизведанных краях и жаждала волшебных приключений!

– Это хорошо, – сказала она сама себе и попыталась уснуть. И в эту минуту кто-то осторожно коснулся ее. Не успев закричать, она услышала прямо у своего уха Сарин голос:

– Тихо, Халима, не разбуди Зайнаб.

Она забралась к Халиме под покрывало.

– Уйди, – сказала Халима так же тихо. Но Сара прижалась к ней.

Халима отстранилась, а Сара начала увещевать ее, шептать на ухо. Халима повернулась к ней спиной, заткнула пальцами уши и мгновенно уснула.

Сара вернулась к себе в постель.

Вторая глава

Приблизительно в то же время, как Халима по странному стечению обстоятельств попала в неизвестные ей сады, по широкой военной дороге ехал в том же направлении, но с другой стороны, с запада, молодой человек на черноватом ослике. Не так давно, должно быть, забросил он детские амулеты¹⁰ и обвил свою голову мужским тюрбаном. На его подбородке едва пробивался первый пушок, а у его живых, умных глаз еще было детское выражение. Он ехал из города Саве, находящегося где-то на полпути между Хамаданом и старой столицей – городом Рей. В Саве его дед Тахир много лет назад основал братство исмаилитов¹¹, которое на первый взгляд занималось глубоким почитанием мученика Али, а на самом деле готовило план переворота по свержению сельджукских¹² правителей. В это братство приняли и некоего бывшего исфаханского муэдзина¹³. Вскоре после этого власти неожиданно напали на членов братства во время тайного собрания и некоторых бросили в тюрьмы. Подозрение в предательстве пало на муэдзина. За ним стали наблюдать и вскоре убедились, что подозрение обоснованно. Его тайно приговорили к смерти и исполнили приговор. За это власти задержали главу братства, Тахира, и повелели казнить его по приказу великого визиря Низама аль-Мулька. Братство в страхе распалось, и стало казаться, что исмаилизм в Саве исчез навсегда.

Когда внуку Тахира исполнилось двадцать лет, отец рассказал ему обо всем. Велел оседлать осла и собираться в путь. Он отвел сына на башню и, указав на островерхий заснеженный Демавенд, светящийся в бесконечной дали над облаками, сказал:

– Авани, мой сын, внук Тахира! Езжай прямо по дороге, что ведет на гору Демавенд. Когда прибудешь в город Рей, попроси указать путь на Шахруд, Королевскую реку. Иди вдоль реки до самых верховий, которые будут прямо под крутыми склонами. Там ты увидишь крепость Аламут, Орлиное гнездо. В ней старый друг твоего деда и моего отца, Тахира – да покоится он с миром, – собирает всех, кто исповедует учение исмаилитов. Скажи ему, кто ты, и попросись к нему на службу. Так ты сможешь отомстить за убийство деда. Благословляю тебя!

Внук Тахира надел на пояс кривую саблю, почтительно поклонился отцу и оседлал ослика. Беспрепятственно добрался он до города Рей. В караван-сарае спросил он, как легче всего доехать до Королевской реки.

Содержатель караван-сарая сказал:

– Что ведет тебя к реке Шахруд? Не будь твое лицо так невинно, я заподозрил бы, что ты хочешь присоединиться к главарю с гор, собирающему вокруг себя еретических псов.

– Не знаю, о чем ты, – отпирался внук Тахира. – Я еду из Саве, чтобы встретить караван, который отец послал в Бухару, но он что-то долго едет обратно.

– Выйдя из города, оставь Демавенд по правую руку. Ты окажешься на проторенной дороге, по которой идут караваны с востока. Не сходи с нее, и она сама приведет тебя к реке.

Внук Тахира поблагодарил его и вновь оседлал ослика. Через два дня в пути он услышал вдали шум воды. Свернул с дороги и погнал ослика прямо к реке. Тропа вдоль нее вела то через пустынные поля, то через густые кустарники. Уклон реки становился все круче, а шум воды все громче.

Когда он наполовину проехал, наполовину прошел полдня, его неожиданно окружил отряд всадников. Они напали так внезапно, что внук Тахира и не вспомнил о сабле. Придя в себя, он потянулся к рукояти, но было уже поздно. На него было направлено семь острых копий. «Бояться позорно», – решил он. Но как быть с таким превосходством противника?

Предводитель всадников обратился к нему:

– Что ты тут рыщешь, желторотик? Форелей хочешь наловить? Смотри, не проглоти сам свой крючок!

Внук Тахира был в замешательстве. Если это всадники султана, а он скажет им правду, ему конец. А если это исмаилиты, а он будет молчать, они решат, что он лазутчик. Он отпустил рукоять сабли и в отчаянии искал ответ в немых лицах воинов.

Предводитель весело подмигнул своим спутникам и сказал:

– Мне так и кажется, мой юный пехлеван¹⁴, что ты ищешь то, чего не терял.

При этих словах его рука быстро скользнула меж стременем и седлом, и в ней оказалось белое знамя на коротком древке, знак приверженцев Али.

«А вдруг это ловушка? – подумал Авани. – Все равно! Рискну!» – воскликнул он про себя. Он соскочил с осла и протянул руку к знамени, которое предводитель протянул ему навстречу. Почтительно приложил он знамя к своему лбу.

– Все верно! – воскликнул предводитель. – Ты ищешь крепость Аламут. Следуй за нами.

И он погнал коня по тропе вдоль Шахруда. Внук Тахира, вскочив на осла, пустился за ним. Воины поскакали следом.

Они были все ближе к горам, и шум Шахруда все усиливался. И вот они добрались до скалистой вершины, на которой возвышалась сторожевая башня. На ней развевалось белое знамя. У той вершины русло реки сворачивало в крутое ущелье.

Предводитель отряда придержал коня и велел остальным тоже подождать. Он помахал в сторону башни знаменем и получил в ответ знак, что проход свободен. Они въехали в темное, холодное ущелье. Путь был тесен, но сделан добротно, местами высечен прямо в скале. Глубоко внизу шумел поток.

На одном из поворотов предводитель остановился и указал вытянутой рукой вперед.

Внук Тахира увидел недалеко перед ним две высокие башни, белевшиеся посреди темных скал, словно призраки. Солнце освещало их, и они все сияли в его лучах.

– Это Аламут, – сказал предводитель и поехал дальше. Извилистый путь вел их далее вдоль потока, пока ущелье внезапно не разомкнулось. Внук Тахира широко раскрыл глаза. Перед ним была несокрушимая скала, а в ней крепость, часть которой была высечена в скале. Рядом с ней Шахруд разделился на два рукава и объял крепость, словно держа ее в тисках. Крепость была целым поселением, постепенно поднимавшимся от передней части к задней. По четырем углам стояли четыре башни, причем две задние заметно возвышались над передними. Крепость вместе с рекой была скованна двумя крутыми, неприступными склонами, и, словно мощные врата, закрывала путь из ущелья.

Это был Аламут, самая мощная из пятидесяти крепостей в округе Рудбара. Ее построили дейлемские короли, и ходили слухи, что она неприступна.

Предводитель отряда подал знак, и с другой стороны, со стены, на железных цепях опустили тяжелый мост через поток. Всадники прошумели по нему через могучую круглую башню в крепость.

* * *

Они пришли на большой двор, разделенный на три широкие террасы, поднимавшиеся одна за другой, будто ступени. Посередине террасы были соединены каменными лестницами. Вдоль стен слева и справа росли высокие тополя и платаны, под которыми были самые настоящие пашни. На них паслись табуны лошадей, ослов и лошаков. В отдельном загоне лежало несколько десятков верблюдов и спокойно жевало. По сторонам располагались хлева, казармы, гаремы и другие здания.

Трескотню и шум, как на пасеке, услышал внук Тахира и удивленно осмотрелся. На средней террасе упражнялось несколько отрядов воинов. Он слышал резкие приказы, треск щитов и копий, бряцание сабель. Раздавалось ржание коней и крики ослов.

Другие мужчины укрепляли стены. Лошаки тащили тяжелые камни, которые работники потом поднимали на шкивах на нужные места. Возгласы и крики гремели со всех сторон, полностью перекрывая шум потока.

Они спешились, и предводитель спросил проходящего мимо воина:

– Сотник Минучехер на вахте?

Воин мгновенно остановился и ответил:

– Да, десятник Абуна.

Предводитель махнул юноше рукой, предлагая следовать за ним. Они повернули к одной из нижних башен. Откуда-то слышались резкие удары, сопровождаемые криками боли. Внук Тахира оглянулся на крики. К каменной колонне был привязан человек, раздетый по пояс. Огромный негр в коротких полосатых штанах и красной феске бил его по голой спине кнутом из переплетенных ремней. С каждым ударом кожа лопалась на новом месте. Кровь струилась из ран. Рядом стоял воин с ведром воды и время от времени поливал несчастного.

Видя ужас в глазах внука Тахира, десятник Абуна насмешливо улыбнулся.

– Мы тут не спим на перинах и не мажемся амброй, – сказал он. – Если ты на это рассчитывал, ты здорово просчитался.

Внук Тахира молча шел рядом. Ему было так любопытно, чем провинился несчастный, что заслужил такое жестокое наказание, но странная тревога подавила его смелость, и он не спросил.

Они вошли в башню. Под ее сводами внук Тахира ясно осознал, как могучи крепостные стены. Целые каменные пласты были положены друг на друга. Темная влажная лестница вела наверх. По длинному коридору прошли они в просторную комнату, где на полу лежал простой ковер. В углу лежало несколько подушек, а на них полусидел-полулежал мужчина лет пятидесяти. Он был в теле, носил короткую кудрявую бородку, уже слегка тронутую сединой. На голове его возвышался большой белый тюрбан, а его длинная рубаха была расшита золотом и серебром. Десятник Абуна поклонился и ждал, пока мужчина не заговорит с ним.

– Что нового ты принес, Абуна?

– Этого юношу мы поймали в разведке, сотник Минучехер. Говорит, что собрался в Аламут.

При этих словах сотник неспешно поднялся. Перед внуком Тахира стоял мужчина, огромный, как гора. Он упер кулаки в бока, устремил взгляд на юношу и громко закричал:

– Ты кто, несчастный?

Внук Тахира вздрогнул, но быстро вспомнил слова отца и осознал, что пришел в крепость добровольно попроситься на службу. Он пришел в себя и вполне спокойно ответил:

– Меня зовут Авани, я внук того самого Тахира из Саве, которого великий визирь когда-то велел обезглавить.

Сотник смотрел на него с удивлением и недоверием:

– Говоришь правду?

– Зачем мне лгать, господин?

– Если так, то знай, что имя твоего деда золотыми буквами записано в сердцах всех исмаилитов. И наш Господин будет рад принять тебя в ряды своих воинов. Ты же ради этого пришел?

– Да, я пришел служить верховному повелителю исмаилитов и отомстить за смерть деда.

– Хорошо. Чему ты обучен?

– Чтению и письму, господин. Еще грамматике и стихосложению. Знаю наизусть почти половину Корана.

Сотник усмехнулся:

– Неплохо. А что с военным искусством?

Внук Тахира был смущен:

– Езжу верхом, стреляю из лука, немного владею мечом и копьем.

– Женат?

Юноша покраснел до ушей:

– Нет, господин.

– Ты предавался разврату?

– Нет, господин.

– Хорошо.

Сотник Минучехер обратился к десятнику:

– Абуна! Отведи ибн Тахира к да’и Абу Сораке. Скажи ему, что от меня. Уверен, он будет рад.

Они поклонились и покинули покои сотника. Вернулись во двор. Колонна, к которой был привязан человек, битый кнутом, уже освободилась. Лишь несколько капель крови выдавало то, что там случилось. Ибн Тахир до сих пор ощущал легкий страх. Однако его уже обнадеживало осознание личной безопасности, ведь, очевидно, быть внуком мученика Тахира что-то да значило!

По ступеням прошли они на среднюю террасу. Справа было низкое здание, вроде казармы. Перед ним десятник остановился и осмотрелся, словно кого-то ища.

Темнокожий юноша в белых штанах, белой рубашке и белой феске бежал мимо, и десятник остановил его, вежливо сказав:

– Сотник посылает меня с этим юношей к да’и Абу Сораке.

– Тогда за мной! – Темнокожий молодой человек громко рассмеялся. – Почтенный да’и как раз учит нас стихосложению. Мы на крыше.

И, повернувшись к ибн Тахиру, добавил:

– Ты пришел, чтобы стать фидаином?¹⁵ Тебя ждут удивительные открытия. Я Обейда, ученик.

Ибн Тахир не вполне понимал его, но шел за ним вместе с десятником.

Они поднялись на крышу. Пол ее был покрыт жесткими коврами. На них сидело, скрестив ноги, около двадцати юношей, так же одетых во все белое, как и ученик Обейда. На коленях они держали таблички и писали на них слова старца в широкой белой тунике, сидевшего перед ними с книгой в руках.

Учитель поднялся, увидев пришедших. Недовольно нахмурившись, он спросил десятника:

– Что ты ищешь у нас в этот час? Не видишь, что сейчас время учебы?

Десятник в смущении закашлял, а ученик Обейда незаметно смешался со своими товарищами, с любопытством рассматривавшими чужака.

Абуна сказал:

– Прости, что я помешал твоему уроку, почтенный да’и. Сотник послал меня передать тебе этого юношу.

Старый проповедник и учитель смерил ибн Тахира взглядом с головы до пят.

– Кто ты и чего хочешь, мальчик?

Ибн Тахир почтительно поклонился:

– Меня зовут Авани, я внук того самого Тахира, которого приказал казнить в Саве великий визирь. Отец послал меня в Аламут служить делу исмаилитов и отомстить за смерть своего деда.

Лицо старца просияло. Вытянув руки, он поспешил к ибн Тахиру и тепло обнял.

– Как счастливы мои глаза, что видят тебя в этой крепости, внук Тахира! Твой дед был нашим с Господином хорошим другом… Иди, Абуна, и поблагодари сотника от моего имени!.. А вы, юноши, хорошенько посмотрите на своего нового товарища! Когда я буду объяснять вам историю и борьбу исмаилизма, я не смогу не упомянуть славного деда этого юноши, исмаилита Тахира, ставшего первым в Иране мучеником за наше дело!

Десятник подмигнул ибн Тахиру, словно говоря: «Видишь, неплохо мы все провернули», и исчез в проходе, ведущем вниз. Да’и Абу Сорака держал юношу за руку, расспрашивал об отце и о делах в родном краю и пообещал, что сообщит о его прибытии главному предводителю. Наконец он сказал одному из учеников, сидящему на полу:

– Сулейман! Отведи ибн Тахира в спальню и покажи ему место того недостойного, что был разжалован в рядовые! Позаботься, чтобы он смыл с себя дорожную пыль и переоделся. И чтобы был готов к вечерней молитве!

Сулейман вскочил, поклонился старцу и сказал:

– Позабочусь, почтенный да’и!

Он позвал ибн Тахира следовать за собой. Они пришли в низкие помещения. Посреди узкого коридора Сулейман приподнял завесу над входом и пустил ибн Тахира вперед.

Они вошли в просторную спальню.

У стены напротив было около двадцати низких лежанок – больших холстяных мешков, набитых сухой травой, – с покрывалами из конского волоса. Подушками служили седла. На стене над ними были одна над другой прибиты деревянные полки, на которых в строгом порядке были расставлены разные предметы необходимости: глиняные миски, молитвенные коврики, гигиенические принадлежности. У изножья каждой кровати стояла деревянная подставка, где размещался лук с колчаном стрел и копья – короткое и длинное. На противоположной стене висело три бронзовых светильника с множеством восковых свечей. В углу стояла колонна с емкостью для масла. Под свечами висело двадцать тяжелых кривых сабель, а рядом – столько же круглых плетеных щитов с выпуклым бронзовым центром. В комнате было десять зарешеченных окон. Всюду царила чистота и строжайший порядок.

– Эта постель свободна, – сказал Сулейман и указал на одну из лежанок. – Ее бывшему владельцу пришлось отправиться к рядовым пару дней назад. Здесь, около тебя, сплю я, а с той стороны Юсуф из Дамгана. Это самый крупный и самый сильный ученик в отряде.

– Говоришь, мой предшественник был разжалован в рядовые? – удивился ибн Тахир.

– Да, он был недостоин стать фидаином.

Сулейман взял с полки аккуратно сложенную белую рубаху, белые штаны и белую феску.

– Идем в купальню, – позвал Сулейман ибн Тахира.

Они вошли в соседнее помещение с каменной купелью и текущей водой. Ибн Тахир быстро вымылся и надел выданный Сулейманом убор.

Они вернулись в спальню, и ибн Тахир сказал:

– Отец передал мне приветствие для верховного повелителя. Как думаешь, когда я смогу предстать перед ним?

Сулейман рассмеялся:

– Забудь об этом, дорогой мой. Я здесь уже год, а до сих пор не знаю, как он выглядит. Из нас, учеников, его еще никто не видел.

– Значит, его нет в замке?

– Есть. Но он не покидает своей башни. Ты еще услышишь. Такое услышишь, что у тебя челюсть отвиснет… Говоришь, ты из Саве. А я родом из Казвина.

Ибн Тахир внимательно рассматривал Сулеймана за разговором. Более красивого юношу было трудно себе представить. Высокий, как кипарис, с острыми, но приятными чертами лица, с щеками, потемневшими от солнца и ветра. На темной коже проступал здоровый румянец. Его бархатные карие глаза с орлиной гордостью смотрели на мир. Под носом и на подбородке проглядывал легкий пушок. Весь его вид говорил о храбрости и дерзости. Когда он улыбался, показывал ряд крепких белых зубов. Его смех был искренним и немного колким, но это не отталкивало.

«Будто какой-то герой из «Шахнаме»¹⁶, – подумал ибн Тахир и сказал:

– Я заметил, что у вас у всех лица острые и твердые, как у тридцатилетних. Но, судя по росту бородки, я бы вам не дал и двадцати.

Сулейман засмеялся и ответил:

– Подожди две недели и тоже будешь таким. Мы здесь не цветы собираем и не бабочек ловим.

– Я хотел спросить, – начал ибн Тахир. – Ранее внизу я видел, как били кнутом привязанного к колонне человека. Мне интересно, чем он провинился, что заслужил такое наказание.

– Ужасное преступление, мой дорогой. Он должен был сопровождать караван, направлявшийся в Туркестан. Погонщики не были исмаилитами и по дороге пили вино. Ему тоже предложили, и он не отказался, хотя Сайидна это строжайше запретил.

– Сайидна запретил? – удивился ибн Тахир. – Но ведь запрет был наложен Пророком, он действует для всех правоверных!

– Ты этого пока не можешь понять, птенчик. Сайидна может разрешить и запретить все, что хочет. Мы, исмаилиты, должны подчиняться лишь ему.

Ибн Тахир был удивлен. На душе его стало тревожно. Он начал расспрашивать дальше:

– Ты сказал, моего предшественника разжаловали в рядовые. А за что?

– Он говорил о женщинах, и очень неприлично.

– Это запрещено?

– Строжайше! Мы избранный отряд, и, когда будем посвящены, будем служить самому Сайидна.

– Посвящены в кого?

– Я же говорил – в фидаины! Когда окончим учебу и пройдем испытания, станем фидаинами.

– Кто такие фидаины?

– Фидаин – это исмаилит, готовый без вопросов пожертвовать собой по приказу верховного повелителя. Если он погибнет, станет мучеником. А если выживет, исполнив тяжелый долг, будет повышен до да’и, а потом еще выше.

– Мне это все в новинку. Думаешь, будет трудно пройти испытания?

– Не сомневаюсь. Иначе бы не готовились к ним каждый день с утра до вечера. Шестеро учеников не вынесли тягот. Один умер на месте, пятеро сами попросились в рядовые.

– А не проще было уйти из Аламута, чем так унизиться?

– Эх, дорогой мой, с Аламутом шутки плохи. Тот, кто оказался в крепости, не может по своей воле покинуть ее живым. Здесь многое скрыто.

* * *

В комнату прибежали ученики. Они вымылись в купальне и были готовы к вечерней молитве. Великан, почти на голову выше ибн Тахира, повалился на соседнюю лежанку и сказал:

– Я Юсуф из Дамгана. Человек я неплохой, но лучше меня не задирать и не подшучивать надо мной. Ты меня еще узнаешь.

И потянулся могучими конечностями, словно подкрепляя свои слова.

Ибн Тахир усмехнулся:

– Я слышал, что ты самый крупный и сильный из учеников.

Великан резко вскочил:

– Кто сказал?

– Сулейман.

Разочарованный, Юсуф снова лег.

Юноши посмеивались. Обейда подошел к ибн Тахиру и, раскрыв негритянский рот, сказал:

– Тебе у нас нравится, ибн Тахир? Конечно, тебе пока трудно сказать, ты только что пришел. Но, проведя четыре месяца в крепости, как я, ты позабудешь обо всем, что принес из внешнего мира.

– Слышали черножопого? – засмеялся Сулейман. – Только намочил клювик в аламутской медовухе, а уже других поучает!

– Мне что, тебя поучать, ты же тупой как пень? – рассердился Обейда.

– Мир, братья! – заворчал Юсуф со своей постели. – Не подавайте плохой пример новичку!

К ибн Тахиру подошел широкоплечий юноша с кривыми ногами и серьезным лицом.

– Я Джафар из Рея, – представился он. – В крепости я год, и, если захочешь что-то узнать по учебе, обращайся.

Ибн Тахир поблагодарил. Ученики стали по очереди подходить к нему и представляться. Афан, Абдур Ахман, Омар, Абдалах, ибн Вакас, Хальфа, Сохаил, Озаид, Махмуд, Арслан… И наконец, подошел самый маленький.

– Я Наим из Демавенда, – сказал он.

Все засмеялись.

– Без сомнений, один из демонов, обитающих на горе, – пошутил над ним Сулейман.

Наим сердито посмотрел на него.

– Мы много учимся, – продолжил Наим, – многому должны научиться. Знаешь наших учителей? Тот, который соблаговолил принять тебя, – это почтенный да’и Абу Сорака. Он славный миссионер, проповедовал во всех исламских землях. Сайидна нам его назначил за старшего. Он преподает историю Пророка и святых мучеников, павших за дело исмаилитов. Ведет и грамматику, и стихосложение на местном языке пехлеви.

– Слышали пташку? Самый маленький, но самый шумный.

Сулейман смеялся, и остальные тоже. А потом сам взял слово:

– Ты скоро сам узнаешь своих учителей, ибн Тахир. Пока запомни, что да’и Ибрахим, который учит нас догматике, алгебре, арабской грамматике и философии, – хороший друг Сайидна и с ним лучше не ссориться. У него нужно знать все наизусть. А грек аль-Хаким снесет любую болтовню, главное – не молчать. Сотник Минучехер не терпит возражений, его приказы должны исполняться немедленно. И чем быстрее выполняешь его приказы, тем выше он тебя оценит, тем больше ты ему будешь нравиться. Да’и Абдул Малик молод, но Сайидна его очень ценит. Он силен и закален – выдержит тяготы и боль, поэтому презирает тех, кто не может стиснуть зубы. Он воспитывает в нас силу воли, и его предмет самый важный, помимо догматики…

– Не пугай так моего голубочка! – перебил его Юсуф. – А то еще убежит. Смотрите, он весь побелел!

Ибн Тахир покраснел:

– Это от голода. Я весь день не ел.

Сулейман весело засмеялся:

– У нас ты узнаешь все виды поста, дорогой мой. Стоит лишь познакомиться с да’и Абдул-Маликом.

Протяжно затрубил рог.

– К молитве! – позвал Юсуф.

Все взяли с полки завернутые коврики и поспешили с ними на крышу. Ибн Тахир тоже схватил сверток над своей лежанкой и проследовал за ними.

На крыше их ждал да’и Абу Сорака. Увидев, что все пришли и разложили коврики, он повернулся на запад, лицом к святым местам, и начал религиозный обряд. С громкой молитвой он пал ниц, раскинул руки и снова поднялся, как предписано законами верующих. Закончив молитву, он еще раз выпрямился, поднял руки к небу и снова пал ниц, моля:

– Прииди, аль-Махди, Сулимый и Чаемый! Освободи нас, самозванцев, и спаси нас, еретиков! Мученики Али и Исмаил, молитесь за нас!

Ученики повторяли его движения и слова. Внезапно стемнело. С соседних крыш долетали до них размеренные голоса других молящихся. Сердце ибн Тахира защемило странно и тревожно. Ему казалось, что все происходящее с ним нереально, что ему просто снится очень живой сон. И этот открытый призыв Али и Исмаила, на который верующие вне Аламута решались только за закрытыми дверями! Он был озадачен и растерян.

Все встали, вернулись в спальню и убрали коврики на свои места. Потом отправились ужинать.

* * *

Столовой служил просторный зал в противоположном спальне крыле. У каждого ученика было свое место у стены. На полу стояли небольшие, сплетенные из ивняка подставки, на которых сидели прямо или на корточках. Обслуживали трое из товарищей, по очереди назначавшихся дежурными. Каждому принесли по большому куску лепешки, выпеченной или из зерна, или из инжира, или из сухих яблок. В большую миску ибн Тахиру налили молока, которое хранили в больших глиняных кувшинах. Несколько раз в неделю ученикам давали рыбу, раз в неделю давали мясо – запеченного вола, барана или валуха. Абу Сорака ел вместе с юношами, присматривая за ними. Ужинали молча и сосредоточенно.

Юсуф и Сулейман позвали ибн Тахира показать крепость.

Шум и грохот улеглись. Над крепостью царила тишина, и теперь ибн Тахир отчетливо слышал журчание Шахруда, наполнявшее его странной тоской. Тьма окружала их, и на небе зажглись маленькие, пронзительно сиявшие звезды.

Муж с горящим факелом в руке шел через двор. Перед зданиями на верхней террасе показались стражники-факелоносцы и встали у входов. Они стояли неподвижно, целой шеренгой. Слабый ветерок подул с гор, принося ледяной холод. Огонь факелов заполыхал, и тени зданий, деревьев и мужей задвигались по земле в таинственном танце. Далеко вокруг тянулись освещенные крепостные стены. Но этот свет был диковинным. В нем здания, колонны и надстройки выглядели совсем иначе, чем днем. Все казалось сказочным видением, неизведанным и нездешним.

Юноши прошли большую часть стены вдоль нижней и средней террасы.

– А туда наверх не пойдем? – спросил ибн Тахир, указывая на здания, перед которыми стояли факелоносцы.

– Туда никому нельзя, кроме предводителей, – объяснил Сулейман. – Мужи, что охраняют Сайидна, – это темнокожие великаны, евнухи, которых верховный повелитель принял в дар от египетского халифа.

– Сайидна ему служит?

– Точно неизвестно, – ответил Сулейман. – Может, и наоборот.

– Но как? – удивился ибн Тахир. – Неужели Сайидна захватил Аламут его именем?

– Опять же, вопрос не простой, – сказал Юсуф. – Разное говорят. Мой тебе совет: лучше не задавай лишних вопросов.

– Я думал, что халиф в Каире – верховный повелитель всех шиитов¹⁷, к которым относимся и мы, исмаилиты.

– Наш повелитель – Сайидна, никому другому не служим, – сказали одновременно Юсуф и Сулейман.

Они уселись на вал.

– Почему верховный повелитель не показывается верующим? – спросил ибн Тахир.

– Он святой, – ответил Юсуф. – Весь день изучает Коран, молится и пишет для нас назидания и заповеди.

– Не нашего ума дело, почему он не приходит к нам, – сказал Сулейман. – Так заведено, и он знает почему.

– Я совсем иначе это себе представлял, – признался ибн Тахир. – Мы там, снаружи, думали, что повелитель исмаилитов собирает в Аламуте войско, чтобы напасть на султана и халифа-самозванца.

– Это не главное, – ответил Сулейман. – Главное, что требует от нас Сайидна, – это смирение и святое рвение в деле исмаилитов.

– Думаете, я смогу вас догнать, если вы уже так многому научились? – переживал ибн Тахир.

– Выполняй без раздумий все, что прикажут старшие, и достигнешь всего, что нужно, – сказал Сулейман. – Не думай, что смирение – это что-то простое. В тебе начнет пробуждаться злой дух противоречия, тело не захочет подчиняться заповедям духа, а твой ум будет нашептывать тебе тысячи возражений против приказов твоих командиров. Но ты знай, что все это сопротивление – лишь хитроумные происки демонов, которые хотят сбить тебя с верного пути. Храбро преодолей любой внутренний протест и станешь тяжелой саблей в руках нашего Господина.

Рог затрубил отрывисто.

– Пора спать, – сказал Юсуф и встал.

Они вернулись домой и пошли в спальню.

В комнате горела пара свечей. Кто-то раздевался, кто-то был уже в постели.

Затем в спальню вошел Абу Сорака. Проверил, все ли на месте и все ли в порядке. Затем приставил низкую лесенку к стене и погасил свечи.

В углу мерцала маленькая масляная лампа на подставке. Да’и подошел к ней и зажег от нее короткую, тонкую лучинку. Потом тихими шагами пошел на выход и аккуратно приподнял завесу, чтобы та не загорелась. Он выскользнул в проход, и его шаги стихли в коридоре.

* * *

Утренняя побудка ни свет ни заря подняла юношей. Они умылись, помолились и позавтракали. Затем взяли седла и оружие и поспешили на двор.

В мгновение ока вся крепость была на ногах. Ученики привели из конюшни коней и построились, не садясь на них, в две шеренги, во главе которых встали два десятника. Прискакал сотник Минучехер, осмотрел отряд и велел седлать коней. Затем приказал опустить мост, и все друг за другом с рокотом пронеслись в ущелье.

Проехали мимо сторожевой башни на широкое плоскогорье. Для новичка сотник еще раз вкратце объяснил команды. Потом разделил отряд на две части и приказал разбрестись. Затем пришла очередь поворотов в боевом строю, после них – атака по-турецки и по-арабски. Ибн Тахир впервые увидел, что такое групповая атака, и сердце его забилось сильнее от гордости. Потом они спешились и начали упражняться в крутке сабли, заброске аркана, метании копья и стрельбе из лука.

В крепость вернулись до второй молитвы. Ибн Тахир был так изнурен, что едва держался в седле. Когда все спешились и отвели коней в конюшню, он спросил Сулеймана:

– А боевые упражнения у нас каждый день?

Сулейман, свежий и бодрый, словно только что вернулся с приятной прогулки, посмеялся и ответил:

– Э, дорогой мой, это только начало. Подожди, вот возьмется за тебя Абдуль-Малик, мало не покажется.

– Я так хочу есть, что в глазах темнеет, – посетовал ибн Тахир. – Можно перекусить?

– Потерпи, есть разрешено только три раза в день. Если бы тебя поймали с едой в неположенное время, привязали бы к колонне, как вчера того бойца, что пил вино.

В спальне убрали оружие, умылись, взяли с полок таблички и письменные принадлежности и пошли на крышу.

Высокий и худой муж в болтающейся рубахе предстал перед ними. Щеки его были впалыми, глаза – глубоко посаженными. Смотрел он мрачно, исподлобья. Его тонкий нос с горбинкой напоминал ястребиный клюв. Жидкая, седоватая бородка висела почти по грудь. Тощие, костлявые пальцы, как когти хищной птицы, вонзились в стопку заботливо исписанных листов. Это был да’и Ибрахим, старый почтенный миссионер и хороший друг верховного повелителя. Сначала он с учениками произнес вторую молитву – слова проговаривал вполголоса, глухо бормоча. А когда стал призывать Махди, его голос загудел неукротимо и утробно, словно удары бубна.

Потом да’и начал урок. Он объяснял арабскую грамматику и монотонно диктовал строгие языковые правила, поясняя их примерами из Корана.

Стилосы послушно скрипели по табличкам. Ученики даже дышали с осторожностью.

Для ибн Тахира этот урок стал отдыхом. Он хорошо знал грамматику, и ему была приятна мысль, что этот предмет не вызовет затруднений.

Окончив урок, да’и Ибрахим сурово поклонился, с достоинством приподнял широкую рубаху, чтобы не запутаться в ней, и исчез на крутой лестнице, ведущей вниз.

Ученики зашумели. Они подождали немного, чтобы не столкнуться с да’и Ибрахимом, и побежали во двор. Там они выстроились по росту в два ряда.

Сулейман сказал ибн Тахиру:

– Сейчас ты узнаешь да’и Абдуль-Малика. Советую стиснуть зубы и собрать всю волю в кулак. Один ученик на этом уроке пал замертво. Верь в Аллаха и мудрость нашего Господина.

Во главе первой шеренги стоял Юсуф, где-то посередине был Сулейман, а в конце ибн Тахир. Во главе второй – Обейда, а в конце – Наим.

К ним отрывистыми шагами подошел костлявый великан. Лицо его было острым, взгляд – твердым и пронзительным. Увидев ибн Тахира среди учеников, он спросил:

– Как тебя зовут, герой?

– Я Авани, внук Тахира из Саве.

– Хорошо. Мне уже сказали. Надеюсь, ты будешь достоин славного деда.

Он отошел на пару метров назад и закричал:

– Снять обувь и на стену!

Мгновенно попадали сандалии с ног. Ученики понеслись к укреплениям и начали взбираться по вертикальной стене, держась за расщелины, прорехи, трещины в камне.

Взглянув на крутую стену, ибн Тахир потерял смелость. Он не знал ни как, ни где начать.

И тут он услышал над собой шепот:

– Дай мне руку!

Он поднял глаза. Посреди стены был Сулейман. Одной рукой он держался за расщелину, другую протягивал ему. Ибн Тахир взялся за руку.

Сулейман потянул его к себе с железной силой:

– Так! Теперь вперед за мной!

Получилось. Он разом оказался на самом верху стены.

Остальные уже лезли на противоположную сторону в пропасть. Под стеной пенился Шахруд. Ибн Тахир посмотрел вниз, и голова его закружилась.

– Я убьюсь, – сказал он боязливо.

– Держись прямо за мной! – шепнул ему Сулейман. Его голос звучал твердо и властно.

Он начал спускаться. Найдя опору, он подставил ибн Тахиру руку, а затем плечо. Так лезли они вниз по стене к пропасти, осторожно, стиснув зубы. Ибн Тахиру казалось, что прошла целая вечность, пока они не добрались до прибрежных скал.

Ибн Тахир глубоко отдышался. Посмотрев вверх, он ужаснулся. Высоко перед ним стояла отвесная стена. Не верилось, что он только что ее перелез.

На верху стены показался Абдуль-Малик, встал в широкую позу и закричал ученикам внизу:

– На свои места!

Они полезли наверх. Ибн Тахир следовал за Сулейманом, повторял его движения и, наконец, переправившись через стену обратно, был счастлив вновь ощутить землю под ногами.

Ученики перевели дух. Ибн Тахир хотел поблагодарить Сулеймана, но тот лишь неловко подмигнул. Все обулись и снова встали в шеренгу.

– В следующий раз полезем с веревкой, – шепнул Сулейман. – Это будет намного быстрее.

Абдуль-Малик сказал с насмешливой улыбкой:

– Что с тобой сегодня такое, мой Сулейман, что ты не был первым, как обычно? Ты, случайно, не разленился? Или тебя покинула смелость? Или новичок очаровал тебя своим взглядом? Держались друг за друга, как клещи! Вот и покажи ему, какой ты герой! Встань перед ним и задержи дыхание!

Сулейман встал перед ибн Тахиром и зажал рот и нос. Он смотрел вперед, но взгляд его был затуманенный, словно он смотрел в бесконечную даль. Ибн Тахир испугался, заметив, что Сулейман перестал дышать. Его лицо становилось все краснее, а глаза с тупым и безжизненным выражением начали странно вылезать из орбит. Ибн Тахир боялся за Сулеймана. Это ведь из-за него постигло товарища такое жестокое наказание.

Абдуль-Малик подошел вплотную к Сулейману, скрестил руки на груди и наблюдал за ним с вниманием ученого. Сулейман начал задыхаться, его шея затекла, а глаза страшно выпучились. Вдруг он закачался, словно на корабле, и рухнул на землю, как подрубленное дерево.

– Очень хорошо, – похвалил Абдуль-Малик.

Сулейман с шумом задышал, его глаза оживились. Он не спеша встал и вернулся на место.

– Ну, Обейда! Ты тоже покажи, насколько ты укрепил свою силу воли, – приказал Абдуль-Малик.

Темное лицо Обейды стало пепельно-серым. С отчаянием посмотрел он вокруг и неуверенно вышел вперед. Задержал дыхание. Цвет его лица стал ярко-коричневым. Сразу стало видно, что он задыхается.

Абдуль-Малик смотрел на него исподлобья. Ибн Тахиру казалось, будто он втайне насмехается. Обейда закачался и тихо опустился на землю.

Абдуль-Малик противно засмеялся. Незаметно посмеялись и ученики в шеренгах. Да’и пнул лежащего и сказал с насмешливой нежностью:

– Вставай, вставай, голубочек! Не случилось ли что с тобой?

И резко добавил:

– Ну как?

Обейда поднялся и улыбнулся отчасти испуганно, отчасти застенчиво.

– Я потерял сознание, почтенный да’и.

– Как карается ложь у исмаилитов?

Обейда вздрогнул:

– Я больше не выдержал, почтенный да’и.

– Ладно. Возьми кнут и накажи себя!

Обейда взял с кучи орудий, которые принес учитель, короткий кожаный кнут. Расстегнул рубаху и спустил ее по пояс, подвернув рукава, чтобы рубаха не соскользнула. Его черные плечи были крупными и мускулистыми. Кнут просвистел над головой и ударил по спине. Щелкнувший удар оставил красный след. Он вскрикнул, затем продолжил бить.

– Какой нежный юноша, – усмехнулся Абдуль-Малик. – Сильнее, сильнее, герой!

Обейда начал пороть себя с боку. Удары становились все сильнее и чаще, пока не превратились в дикое, неистовое растерзание тела. Кнут ударял по больным местам, и кожа кое-где полопалась. Кровь залила его спину и стекала по белой рубахе и штанам. Он бил себя немилосердно, словно смертельного врага.

Наконец Абдуль-Малик поднял руку и закричал:

– Довольно!

Обейда опустил кнут и со стоном свалился. Абдуль-Малик велел Сулейману отвести товарища в купальню, промыть и перевязать раны. Потом повернулся к ученикам и, глядя на ибн Тахира, сказал:

– Я не раз объяснял вам смысл и цель наших занятий. Среди вас новичок, так что стоит еще раз повторить. Человеческий дух, его мысль и его пыл могли бы воспарить, как орел, если бы не значительное препятствие. Это препятствие – наше тело со всеми своими слабостями. Не бывает юноши, который не имел бы далеко идущих планов! Но из тысячи планов он осуществит лишь один. Почему? Наше тело, склонное к лености и дешевому удобству, боится трудностей, сопряженных с достижением высоких целей. Его низменные страсти сковывают волю и благородные стремления. Побороть эти страсти и освободить дух от оков – вот в чем смысл наших занятий. Укрепить волю и сознательно направить ее к определенной цели. Ибо только так мы станем способны на высокий подвиг и жертву. Мы не будем, как те тысячи, рабами своего тела и его слабостей, мы приблизимся к уровню того избранного среди них, господина своего тела и его слабостей, к этому нужно стремиться! Так мы сможем служить нашему Господину и исполнять его приказы.

Ибн Тахир слушал его с горящими глазами. Да, именно к этому он всегда неосознанно стремился – преодолеть свои слабости, чтобы служить высоким целям. Все, что он только что испытал, больше не казалось ему ужасным.

Теперь, когда Абдуль-Малик спросил, все ли ясно, он с полной уверенностью ответил:

– Ясно, почтенный да’и.

– Встань перед своей шеренгой и задержи дыхание!

Ибн Тахир без раздумий повиновался. Смотря вдаль перед собой, как Сулейман, он задержал дыхание. Ему показалось, что вокруг него и в нем самом наступила тишина. В глазах поплыл туман. Он чувствовал, как напряглись вены, ему хотелось дышать. Но он держался. В ушах зашумело, в ногах ощущалась непривычная слабость. Он вновь на мгновение пришел в себя, а потом впал в ступор. Но с последним проблеском мысли он все еще понимал: я должен выдержать! Пока его не охватила полная темнота. Он закачался и повалился на землю. И начал дышать.

– Ну как? – со смехом спросил Абдуль-Малик.

Ибн Тахир поднялся:

– Хорошо, почтенный да’и.

– Из этого мальца будет толк, – сказал Абдуль-Малик и, повернувшись к ибн Тахиру, добавил: – Это было введение в дыхательные упражнения. Это проверка, насколько мы владеем своим телом. Но настоящие занятия только начинаются. Мы уже неплохо продвинулись.

Обейда и Сулейман вернулись.

Абдуль-Малик дал новую команду. Ученики начали в спешке раскапывать землю на одном месте. Они откопали углубление, которое, должно быть, уже было заранее выкопано и потом засыпано песком только для вида. Оно было четырехугольным и не очень глубоким. Кто-то из учеников принес из дома горящие угли в широкой сковороде и насыпал их в углубление. Раздули огонь, и Абдуль-Малик сказал:

– Благодаря упорным тренировкам вы можете достичь такого уровня владения телом и такой силы воли, что преодолеете не только человеческие слабости, но и саму природу с ее законами… Новичок! Открой глаза и увидишь истину моих слов!

Он снял сандалии, приподнял рубаху, висевшую до колен, и подвязал ее повыше. Затем закатал узкие штаны, встал перед углублением с горящими углями и начал пристально смотреть перед собой.

– Он сосредотачивает мысли и собирает волю, – шепнул ибн Тахиру его сосед.

У ибн Тахира захватило дух. Что-то говорило ему: ты стал частью великих событий, внук Тахира! Событий, о которых люди там, снаружи, и не мечтали.

Вдруг Абдуль-Малик ожил. Медленным, словно изучающим шагом он ступил на горящие угли и, выпрямившись, как кипарис, быстро по ним прошел. На другой стороне он остановился и потряс головой, словно пробуждаясь ото сна. Потом вернулся к ученикам и с веселым выражением лица показал им свои ноги. На них не было заметно ни следа от ожогов.

– Вот чего достигнет человек, если будет сознательно воспитывать свою волю, – сказал он. – Кто отважится повторить?

Вызвался Сулейман.

– Всегда один и тот же, – недовольно проворчал Абдуль-Малик.

– Тогда я попробую, – вышел Юсуф. В его голосе звучала легкая неуверенность.

– По горящим угольям? – спросил Абдуль-Малик с едва заметной усмешкой.

Юсуф в смущении огляделся.

– Подожди, когда разогреем пластину, – снисходительно сказал да’и.

Тогда попытаться вызвался Джафар.

– Хорошо, – похвалил его Абдуль-Малик. – Тогда сначала скажи нам, что нужно думать, чтобы собрать свою волю.

– Аллах, великий и всемогущий, сделай так, чтобы меня не обожгло. И я не обожгусь, – ответил Джафар.

– Хорошо. А есть ли у тебя необходимая вера?

– Есть, почтенный да’и.

– Тогда иди, во имя Аллаха!

Джафар встал перед четырехугольным углублением и начал собирать мысли и волю. Ученики заметили, что пару раз он уже было решился пойти, но потом передумал.

Абдуль-Малик сказал:

– Успокойся, не трясись и иди с верой. Наша судьба в руках Аллаха.

И вот Джафар сошел с места, словно лодка, оттолкнувшаяся от берега, и шел бойко и уверенно по углям. Пройдя по ним, он немного постоял, будто в беспамятстве, а потом медленно оглянулся. Он увидел за собой горящие, дымящиеся угли, и на его бледном лице заиграла радостная улыбка. Он явно перевел дух.

– Действительно, достойный юноша! – крикнул Абдуль-Малик. Уважительный шепот прошелся и по рядам учеников.

– Ну, Сулейман! Ты тоже покажи себя, хотя мы уже видели, что ты умеешь!

Абдуль-Малик был в добром настроении. Сулейман повиновался с заметной радостью. Он собрался и прошелся по углям так, будто для него это в порядке вещей.

– Теперь и я попробую! – сердито сказал Юсуф. Он выкатил грудь колесом, напряг мышцы и встал перед углями. Он старался сосредоточиться, бормотал почти вслух нужные слова, но при этом дрожал от мысли, что он все-таки может обжечься. Он уже было решился ступить на угли, но, взглянув вперед, замахал руками, как купальщик, который хочет зайти в холодную воду, но не решается, – и отступил.

Абдуль-Малик усмехнулся.

– Думай об Аллахе и о его помощи, обо всем остальном забудь, – советовал он Юсуфу. – Чего бояться, если он с тобой?

Наконец, устав от нерешительности, Юсуф слегка приблизил ногу к углям. Но вскрикнул и в страхе отскочил.

Сдерживаемый смех охватил шеренги.

– Смелость есть, но воля слабовата, – сказал да’и.

Юсуф склонил голову и вернулся на место.

– Могу я тоже попробовать? – осторожно спросил ибн Тахир.

– Твое время еще не пришло, внук Тахира, – ответил Абдуль-Малик. – Но я верю, что однажды ты будешь одним из первых.

Ученики притащили из казармы металлическую пластину, раздули угли и положили на них пластину.

Абдуль-Малик дал команду пройти по ней. По очереди они переходили по ней два, три, четыре раза подряд. Пластина нагревалась и все сильнее жгла ступни. Когда она накалилась, Юсуф принялся бесновато скакать по ней, обжигаясь и жарясь, желая наказать себя за предыдущую неудачу.

Ибн Тахиру тоже обжигало ступни. Он стиснул зубы и убеждал себя, что его не жжет. Но ничего не помогало. Он не мог сосредоточиться. Напряженные занятия его с непривычки утомили, и он боялся, как бы ему не стало плохо.

Наконец Абдуль-Малик закричал, что урок окончен, и сказал убрать орудия. Потом шеренги снова построились. Абдуль-Малик встал перед ними, строго посмотрел и наказал подумать обо всем, что они увидели и услышали. Затем он слегка поклонился и удалился длинными, резкими шагами, так же, как и пришел.

Ученики вернулись на крышу. Да’и Абу Сорака учил их стихосложению на пехлеви, местном языке. Ибн Тахир сразу выделился на этом уроке. Для каждой поэтической формы он мог привести пример из Фирдоуси, Ансари и других старших поэтов. Абу Сорака был несказанно доволен. Он похвалил ибн Тахира перед всеми и сказал:

– Военное искусство и тренировка воли действительно необходимы воинственному исмаилиту. Также ему необходимо словом закалять дух, чтобы стать гибким и научиться точно и правильно выражать свои мысли. Я очень рад, что нашел в тебе, внук Тахира, смышленого ученика.

Пришло время третей молитвы, которую Абу Сорака начал читать вместе с юношами прямо на месте. Еще не закончили с призывами к Али и Исмаилу, как ибн Тахир потерял сознание от усталости. Наим, находящийся рядом, заметил, как он упал, когда они в последний раз поднимались. Наим наклонился к ибн Тахиру и увидел, что лицо его пожелтело, как песок в пустыне. Он позвал Юсуфа и Сулеймана, и те тотчас подоспели к лежащему. Кто-то быстро принес воды, и с ее помощью вскоре удалось привести ибн Тахира в чувство. Юсуф и Сулейман отвели его в столовую. Был час обеда.

Когда ибн Тахир наелся, силы быстро вернулись к нему. Юсуф подбадривающе потрепал его по плечу.

– Ничего страшного, – сказал он. – Сначала ты будешь быстро уставать, а потом с легкостью выдержишь и день, и два без еды, выполняя при этом тяжелейшие задания. Мы тут привыкли поститься. Об этом заботится Абдуль-Малик.

– Что нам делать с ослом, на котором ты приехал в крепость? – спросил Абу Сорака.

– Оставьте его здесь, – ответил ибн Тахир. – Отцу он не нужен, а нам может пригодиться.

– Хорошо, – сказал учитель. – И теперь больше не думай о доме. Ты разорвал последнюю связь с внешним миром, и пусть с этих пор твои мысли будут посвящены лишь делу Аламута.

* * *

После обеда ученики пошли в спальню немного отдохнуть. Они легли на кровати и начали разговаривать. Несмотря на усталость, ибн Тахир хотел постичь многие вещи, которые не давали ему покоя и которых он не понимал.

– Мне интересно, в каком соотношении мы и солдаты? – спросил он. – А еще, в каком соотношении наши да’и и сотник Минучехер. Какова в целом иерархия у исмаилитов в Аламуте?

Юсуф и Джафар объясняли ему:

– У исмаилитов каждый правоверный имеет свое, точно определенное, место. Ласики – это обыкновенные приверженцы. Над ними – рафики, сознательные и воинствующие боговеры, которые обучают ласиков основным истинам. Так обученные ласики становятся воинами, а рафики становятся их непосредственными начальниками – десятниками и урядниками. Мы обучаемся быть фидаинами, у нас особое положение. Пока мы учимся, мы подчиняемся своим непосредственным старейшинам. А после посвящения будем слушать указы только верховного повелителя или его наместника. Затем идут да’и, которые обучают нас и знают высшие истины. С ними наравне сотник Минучехер, он командует солдатами в крепости. Над ними – великие да’и, или да’и всех да’и. Их на сегодняшний день трое. Да’и ад-Ду’ат Абу Али, недавно пришедший в Аламут из Сирии, да’и ад-Ду’ат Бузург-Умид, что означает «Великая надежда», – начальник крепости Рудбар, и да’и ад-Ду’ат Хусейн аль-Каини, именем нашего Господина захвативший крепость Зур Гумбадан в Хузестане. А наверху этой иерархии – глава всех исмаилитов, Сайидна, наш Господин – Хасан ибн Саббах.

– Какой разумный порядок! – воскликнул ибн Тахир.

– Но различия внутри уровней обозначены еще острее, – сказал Сулейман. – Да’и Абдуль-Малик, например, намного ниже да’и Ибрахима, но чуть выше да’и Абу Сораки, хотя и младше его. Однако в борьбе за дело исмаилитов он отличился сильнее, что является решающим при рассмотрении чинов. Да и между нами заметны различия. Например, ты, пришедший в крепость только вчера, явно ниже любого из товарищей. Но, как только ты проявишь себя в деле исмаилитов или если превзойдешь других при испытаниях, окажешься на месте, достойном своего знания и своих заслуг.

– А есть ли какой-то особый смысл в таком тщательном различении уровней? – спросил ибн Тахир.

– Еще какой, – ответил Сулейман. – В решающий момент каждый исмаилит будет знать свое место, будет точно знать, кто кому приказывает и кто кому подчиняется, что исключает малейшее замешательство и малейшее недоразумение. Понятно?

– Понятно, – ответил ибн Тахир.

Раздался сигнал, призывающий их вернуться к обязанностям. Поскольку после обеда на крыше слишком припекало, занимались в столовой.

Абу Сорака объяснял возникновение ислама и историю исмаилизма. Сперва он задал ученикам пару вопросов по уже изученному материалу, чтобы ввести новичка в курс. А потом продолжал:

– То, что Пророк отдал свою единственную дочь Фатиму в жены Али, говорит о том, что именно его он видел наследником своего престола. Но после его смерти его коварный тесть Абу Бакр бессовестно занял престол повелителя правоверных в обход настоящего наследника. В тот день прекрасное здание Пророка раскололось надвое: на левой стороне те, кто признает правопреемственность Абу Бакра. Их знамя черное, их книга – сунна, устные предания, собрание позорных выдумок и лживых рассказов о Пророке. Их столица – Багдад. Сейчас там правят лжехалифы из рода Аббаса. Аббас был преступным дядей Пророка, с помощью лести и обмана уговорил он Пророка принять его в свои последователи, когда уже никто не сомневался в победе Пророка. Защитник Аббасидов – султан Мелик-шах, турок, сельджукский пес, чей род прикочевал из страны Гога и Магога, чтобы захватить иранский престол…

На правой стороне мы, признающие Али единственным законным первым имамом, как велел Пророк. Наше знамя белое, наша столица – Каир в Египте, ведь халиф, правящий там, происходит от Али и Фатимы, дочери Пророка…

После самозванца Абу Бакра правили еще два лжеимама – Умар и Усман. Когда умер последний, народ наконец потребовал передать Али престол Пророка. Его избрали, но вскоре его кровь пролилась под ножом наемного убийцы. После него правил его сын Хасан, которому, однако, пришлось уступить трон Муавии. Народ хотел видеть на престоле второго сына Али и Фатимы, Хусейна, но тот погиб мученической смертью в Кербеле. С тех пор род, в жилах которого текла чистая кровь Пророка, жил в горах и пустынях, преследуемый и убиваемый лжеимамами и их злодейскими прихвостнями. Воистину! Судьба в руках Аллаха, ее не прочитать по книгам. Но оплакивать мучеников – это благородно…

Мы говорили о том, в Каире пришли к власти законные наместники Пророка из рода Али и Фатимы. Да, мы признаем их, но с некоторыми оговорками. Эти оговорки – наша тайна, которую мы вам намерены постепенно раскрыть. На сегодня достаточно будет перечислить ряд имамов – преемников Хусейна, третьего законного наместника Пророка. Четвертым был сын Хусейна, Али Зейн аль-Абидин; его сын, Мухаммад аль-Бакир, был пятым; шестым был Джафар ас-Садик. По поводу седьмого преемника возник спор, ведь у Джафара ас-Садика было два сына – Муса аль-Казим и Исмаил. Те, кто признает Мусу седьмым имамом, признают еще пять преемников, последний из которых – Мухаммад, однажды вернется как аль-Махди, мессия. Да, аль-Махди придет, но не из рода Мусы аль-Казима, а из рода Исмаила. В это мы веруем, ведь нам известны неопровержимые истины. Поэтому мы признаем лишь семь имамов, последним и величайшим из которых был Исмаил. Правда, одна ветвь его рода получила в Египте большую власть. А где же другая – более крупная и важная? Пока нам известно лишь то, что в Каире первая ветвь прокладывает для второй путь к победе над самозванцами и еретиками и к господству над вселенским исламом. Ведь было сказано, что за шестью великими пророками – Адамом, Ноем, Ибрахимом, Моисеем, Христом и Мухаммедом – грядет седьмой, величайший, аль-Махди. Он будет из рода Исмаила. Ныне мы ждем его и боремся за него. Воистину, скажу вам так: великие тайны скрыты в крепости Аламут!

Впервые ибн Тахир услышал суть учения исмаилитов, которое показалось ему таинственным, и теперь с нетерпением ожидал новых открытий.

Абу Сорака удалился, а вместо него в класс вошел принявший ислам грек Теодорос, которого называли аль-Хаким, или Лекарь. Это был полноватый человечек с острой черной бородкой и черными усиками. Его щеки были круглыми и румяными, нос – прямым и настолько длинным, что почти доставал до губ, по-женски пухлых и красных. Его округлый подбородок не выдавался. Его большие глаза смеялись, когда он говорил, из-за чего было непонятно, серьезен аль-Хаким или шутит. Ученики называли его да’и, хоть он и не прошел обряд посвящения. Все знали, что верховный повелитель привез его с собой из Египта. Там он работал ученым лекарем и преподавал много предметов, в первую очередь строение и работу человеческого тела. Его считали софосом, мудрецом, пытавшимся привести к общему знаменателю учение Корана и греческую науку. При описании болезней, ядов, разновидностей смерти он цитировал греческих мудрецов, особенно скептиков, циников и материалистов. Слушая его, ученики широко раскрывали глаза от удивления, и многим его учение казалось весьма безбожным. Например, вот как он объяснил происхождение человека – отчасти по Корану, отчасти по греческим философам, отчасти по-своему:

– Аллах создал Адама из четырех элементов. Сначала требовалось твердое вещество, но оно было негибким и хрупким. Он растер его в пыль, и понадобился другой элемент – вода. Ее он смешал с пылью и получил глину, из которой слепил подобие человека. Но оно было мягким и при каждом прикосновении меняло форму. Тогда он создал огонь и осушил им наружную поверхность подобия человека. Так у человека появилась упругая кожа, но он был слишком тяжелым. Тогда Аллах удалил у него из груди немного глины и, чтобы от возникшей пустоты стенки человека не разрушились, заполнил пустоту четвертым элементом, воздухом. Теперь человеческое тело было готово, и оно по сей день состоит из четырех первоэлементов: земли, воды, огня и воздуха.

Чтобы оживить человека, Аллах вдохнул в него душу. Душа имеет божественное происхождение, поэтому она необычайно чувствительна к гармонии отдельных элементов человеческого тела. Как только равновесие элементов нарушается, душа оставляет тело, возвращаясь к своему первоисточнику, к самому Аллаху.

Нарушения гармонии элементов могут быть двух видов: природные или магические. Результатом природных нарушений являются четыре разновидности смерти. Если от ран тело потеряет кровь, оно лишится элемента воды и погибнет. Если схватить человека за горло или как-то иначе воспрепятствовать его дыханию, он лишится элемента воздуха, задохнется и умрет. Если человек замерзает, он лишается элемента огня. А если человек разбивается, его твердая материя разрушается и смерть неизбежна.

Намного более загадочны магические разновидности смерти, которые мы также называем медицинскими. К ним приводят таинственные природные вещества, называемые ядами. Задача естественной науки – научиться их распознавать и изготавливать. Это полезно и необходимо для каждого исмаилита…

Эти знания тоже вызвали у ибн Тахира большое удивление. Ему это было в новинку, и он не мог понять, зачем изучать это.

Грек, кланяясь и улыбаясь, удалился, а за ним опять пришел к ученикам да’и Ибрахим. Наступила гробовая тишина. Ибн Тахир почувствовал, что настал черед важного предмета.

На этот раз да’и Ибрахим объяснял догматику исмаилизма. Он задавал вопрос и указывал на ученика, который должен ответить. Вопросы и ответы чередовались быстро, были краткими и лаконичными.

Ибн Тахир слушал с напряжением.

– Кто такие пери?

– Пери – это злые духи женского пола, правившие миром, пока Заратустра не изгнал их в подземелье.

– Кем был Заратустра?

– Заратустра был лжепророком, огнепоклонником, которого Мухаммед изгнал к демонам.

– Где обитают демоны?

– В горе Демавенд.

– Что об этом свидетельствует?

– Клубы дыма, выходящие из горы.

– А еще?!

– Воющие голоса, которые слышатся оттуда.

– Кто такие сельджуки?

– Сельджуки – это турки, пришедшие из страны Гога и Магога, чтобы захватить власть в Иране.

– Какова их природа?

– Их природа двойственна – наполовину человеческая, наполовину демоническая.

– Почему?

– Дивы, злые духи, спаривались с человеческими женщинами, и те потом рождали сельджуков.

– Почему сельджуки приняли ислам?

– Чтобы скрыть свою истинную природу.

– Каковы их намерения?

– Уничтожить ислам и установить в мире власть демонов.

– Что об этом говорит?

– То, что они поддерживают лжехалифа в Багдаде.

– Кто в Иране злейший противник исмаилизма?

– Великий визирь султана, Низам аль-Мульк.

– Почему он до смерти ненавидит единственно правое учение?

– Поскольку сам от него откололся.

– Каково его самое безбожное преступление?

– Его самое безбожное преступление – пообещать десять тысяч золотых за голову нашего Господина.

Ибн Тахир вздрогнул. Да, великий визирь был преступником, повелевшим обезглавить деда Тахира. А сейчас он покушался на жизнь самого верховного повелителя исмаилитов!..

Задавая вопросы, да’и Ибрахим повторил с учениками пройденный материал. Потом взмахом руки дал понять, что далее будет говорить сам. Ученики быстро положили таблички на колени и подготовились писать. Диктуя в той же вопросно-ответной форме, учитель начал объяснять, какой властью был наделен верховный повелитель исмаилитов.

Ибн Тахир с удивлением записывал:

– Кто наделил Сайидна властью над правоверными? – Прямо – египетский халиф аль-Мустансир Биллах, косвенно – Аллах.

– Какова природа этой власти? – Природа этой власти двойственная: естественная и сверхъестественная.

– Какова его естественная власть? – В его руках жизнь и смерть всех исмаилитов.

– Какова его сверхъестественная власть? – Он может и он вправе послать в рай кого хочет.

– Почему Сайидна самый могущественный из всех мужей, населявших когда-либо землю? – Потому что Аллах вручил ему ключи от райских врат.

После четвертой молитвы занятия были окончены. Ученики собрались на крыше, повторяли и обсуждали все пройденное за день. В компании ибн Тахира завязалась оживленная словесная перепалка.

– Мне понятно то, что я видел и слышал у Абдуль-Малика, – сказал ибн Тахир. – Непонятно, что имел в виду да’и Ибрахим, говоря, что Аллах вручил Сайидна ключи от рая.

– А что тут думать? – ответил Юсуф. – Так учит Сайидна, а наше дело – верить.

– Ладно, но тогда я не знаю, понимать ли это буквально или видеть в этом метафору, – продолжал допытываться ибн Тахир.

– Какую еще метафору?! – рассердился Юсуф. – Так было сказано, и так мы должны это понимать.

– В таком случае произошло новое чудо, – не унимался ибн Тахир.

– А почему нет? – сказал Юсуф.

– Почему нет? – ответил ибн Тахир. – Потому что Пророк ясно сказал, что чудеса случались только в древности. Во время своего правления и в последующие времена он запретил чудеса.

Юсуф не знал, что ответить. Джафар сказал:

– Не стоит считать чудом то, что Аллах дал Сайидна ключ от райских врат. Ведь и сам Пророк не видел чуда в своем путешествии на небеса с архангелом Гавриилом.

– Хорошо, согласимся, что Аллах просто оказал Сайидна особую милость, – продолжал ибн Тахир. – Остается вопрос, когда, где и каким образом вручил Аллах нашему Господину ключ от райских врат.

– Аллах явился Сайидна в виде горящего куста или низкого облака, – сказал Сулейман, – как являлся и предыдущим пророкам. Так он и смог передать ключ, как передал Моисею скрижали завета на горе Синай.

– Все это я могу понять, – распалялся ибн Тахир. – Но у меня в голове не укладывается, что мы живем в непосредственной близости с таким почтенным и могущественным пророком.

– Может, ты не чувствуешь себя достойным этого? – усмехнулся Сулейман. – А чем мы хуже людей древности?

Ибн Тахир в смятении оглянулся. Он видел лица, наполненные религиозным рвением. Нет, они не могли понять, что так смущает его и заставляет сомневаться.

– Более правдоподобным, чем догадка Сулеймана, мне кажется, – сказал Джафар, – что Аллах послал к Сайидна какого-то ангела, который затем привел его на небеса. Там Аллах мог запросто передать ему ключ от рая.

– Так или иначе, – заключил ибн Тахир, – вопросом остается, какова природа этого ключа. Ведь нужно полагать, что ни Аллах, ни рай, ни все, что в нем, не созданы из той же материи, что и наш мир. Как же возможно, что у нас, на земле, есть предмет из внеземной материи? Доступен ли он восприятию нашими органами чувств? И если да, то был бы это все еще райский предмет?

– Отличный вопрос ты задал, внук Тахира, – обрадовался Юсуф, довольно потирая руки.

– А я думаю, – предупредил Наим, – что это рассуждение уже выходит за рамки дозволенного.

– Помолчал бы, сверчок! – выругал его Сулейман. – Тебя забыли спросить.

– В Коране записано, – сказал Джафар, – что праведники после смерти будут наслаждаться раем и его радостями в таких формах, которые вполне подобны земным. Блаженные будут иметь те же чувства, что и на этом свете, и те же удовольствия. Значит, и внеземные предметы не будут сильно отличаться от здешних. И материя, из которой сделан ключ от рая, может быть подобна материи земной.

Обейда, который все это время молча и внимательно слушал, хитро усмехнулся.

– У меня есть хорошее объяснение, – сказал он, – всей этой загадки с ключом Аллаха. Мы слышали, что этот ключ открывает врата рая. А рай этот у Сайидна, живущего с нами, на земле. То есть этот ключ открывает врата в рай с наружной, земной, стороны. Какова бы ни была природа рая, ключ Сайидна открывает врата на земле, а значит, должен быть сделан из земной материи.

– Отлично придумал! – воскликнул Юсуф.

– Изящное объяснение, – заметил ибн Тахир.

– Обейда хитер как рысь, – засмеялся Сулейман.

– Мы должны спросить да’и Ибрахима, действительно ли это так, – озабоченно сказал Наим.

– За такие вопросы по головке не погладят, прохвост, – ответил Сулейман.

– Почему? – рассердился Наим.

– Потому что, если ты не в курсе, у почтенного да’и Ибрахима нужно только отвечать на заданные вопросы. А если бы ты, сопляк, попробовал мудрствовать больше его, то добром бы это не кончилось.

Ученики рассмеялись. Наим покраснел от гнева, и Юсуф, наслаждавшийся такими хитроумными учеными разговорами, бросил на него сердитый взгляд, а товарищам сказал:

– Давайте, парни, продолжайте!

Но звук рога позвал их к пятой молитве.

* * *

После ужина ибн Тахира одолела усталость. Он не пошел с остальными на вечернюю прогулку, а отправился в спальню и лег.

Долго не мог он сомкнуть глаз. Перед ним роились образы всего, что с ним случилось в Аламуте. Наверное, приветливый да’и Абу Сорака и строгий сотник Минучехер более всего напоминали ему о прежней жизни там, снаружи. А смешной и в то же время загадочный аль-Хаким, одаренный нечеловеческой силой Абдуль-Малик и в первую очередь мрачный да’и Ибрахим открыли перед ним новый мир. Ибн Тахир уже начал понимать, что в этом новом мире есть свои особые, строгие и непоколебимые законы, что он упорядочен и управляется изнутри и что он был целесообразно и логично устроен и завершен. Ибн Тахир не вступил в этот мир неспешно, его затянуло туда быстро и бесцеремонно. Да, еще вчера он был по другую сторону. А сегодня он телом и душой в Аламуте.

Тяжелая тоска охватила его при прощании с прежним миром. Ему казалось, будто путь назад закрыт навсегда. Но ибн Тахир уже ощутил в себе напряженное ожидание будущего, страстное стремление узнать тайны, которые он ощущал повсюду, и твердое желание ни в чем не отставать от своих товарищей.

– Да, теперь я в Аламуте, – произнес он почти вслух. – Зачем мне оглядываться?

Но мысленно он еще раз воскресил в памяти родной дом, отца, мать, сестер и тихо попрощался с ними. Образы перед глазами затуманились, и в радостном предвкушении нового он крепко уснул.

Третья глава

Халима вскоре привыкла к новому окружению и новой жизни. Каким-то странным, непонятным ей образом она всегда получала все, что хотела. Это было в первую очередь потому, что ее все любили – и люди, и животные. Даже Апама иногда на какую-нибудь глупость кривила увядшие губы в снисходительную улыбку. Халима старательно пользовалась своим преимуществом, она стала капризной и упрямой, и ей казалось само собой разумеющимся, что все подчинялось ее желаниям, которые, однако, были вполне безобидны.

Самой первой ей безропотно покорилась Сара, готовая с радостью угождать ей по малейшему мановению руки. Она была прирожденной рабыней. Преданно терпела она все прихоти и капризы, и, если Халима хоть в чем-то предпочитала другую подругу, она становилась подавленной и несчастной.

Так было днем.

Но когда вечером девушки зарывались в свои подушки и Зайнаб засыпала, Сара забиралась к Халиме под покрывало и прижималась к ней. Сначала Халима пыталась отстраняться. Потом постепенно привыкла и спокойно терпела. Ей казалось, что в конце концов за многочисленные услуги, которые Сара оказывала ей днем, она тоже должна чем-то пожертвовать. Но терпеть Сарину ревность было невыносимо. Свою любезность Халима раздавала всем. Со всеми она с удовольствием целовалась и обнималась: она ласкалась то к одной, то к другой и не терпела, чтобы ей кто-то мешал. И если она видела, что Сара наблюдает за ней глазами, полными мучительной ревности, она нарочно задевала и мучила ту еще больше. А когда с глазу на глаз Сара осыпала ее упреками, Халима обыкновенно грозилась больше никогда не взглянуть на нее.

Очевидно, Саре было жизненно необходимо служить кому-либо из любви и покоряться всем желаниям, хоть и ценой вечных мук ревности. А Халима радовалась жизни, молодости и солнцу, словно птичка или бабочка. Ей казалось совершенно естественным быть в центре внимания, чтобы все вертелось вокруг нее.

В свободное время она бегала по садам, которые цвели все пышнее, вдыхала аромат бесчисленных роз, одна за другой раскрывавших свои роскошные бутоны, собирала цветы для украшения дома и носилась с Ахриманом и газелью, которую звали Сузана. Она обошла свой новый дом во всех направлениях, обнаружила все скрытые уголки и воочию убедилась, что сады действительно со всех сторон окружены водой, а на другом берегу растут другие сады и рощи, простиравшиеся в бесконечность. И правда, девушки словно жили в настоящем раю!

Вскоре она даже отважилась пойти одна к скалам, где грелись ящерицы и обитала желтая змея Пери. Халима держалась на почтительном расстоянии, втайне убеждая себя, что Мириам права, а вслух говоря: «Какие красивые ящерицы. Правда!» Она даже пыталась посвистывать, как Мириам, чтобы заставить желтую змею Пери вылезти из норы. Но едва из норы показывалась острая змеиная головка, Халима бежала со всех ног прочь, не оборачиваясь, пока не оказывалась среди людей.

* * *

На тех скалах Халиму однажды застали Ади и Мустафа. Они хотели немного напугать ее и попытались незаметно подкрасться. Но Халима была настороже. Она обернулась на звук и, заметив крадущихся негров, пустилась бежать.

Отстающий Ади закричал Мустафе:

– Поймай ее! Поймай ее!

И правда, Мустафа догнал ее через пару прыжков, взял в свои сильные руки и принес Ади. Халима брыкалась, отбивалась и кусалась, крича, чтобы ее отпустили. А евнухи веселились и смеялись.

– Отдадим ее ящерицам! – сказал Мустафа.

Халима взвыла так, что они оба по-настоящему испугались.

– Нет, лучше будем играть ею в мяч, – предложил Ади, сделал пару шагов в сторону, раскрыл руки и сказал Мустафе: – Бросай мне!

– Обхвати колени руками! – сказал ей Мустафа. – Правильно! Крепко держи руки.

Забава начинала Халиме нравиться. Она сделала, как сказал Мустафа, и в следующее мгновение уже летела по воздуху, как настоящий мяч, в руки к Ади. Она по-прежнему кричала так, будто с нее сдирали кожу, но уже, скорее, от удовольствия, доставляемого игрой и звуком собственного голоса.

На крик пришел Ахриман посмотреть, что же такое происходит. Он встал возле Ади и, поворачивая голову, вглядом провожал живой мяч, перелетавший из рук в руки. Игра ему, очевидно, нравилась, он довольно зарычал.

– Заметил, какой мягкой и круглой она стала? – спросил Мустафа.

Ади весело рассмеялся и сказал:

– Моя милая лапочка, моя сладкая булочка, надежда моей учености и большая горсть моей мудрости. У нас ты хорошо развилась и заметно отъелась.

Она пролетела по воздуху туда-сюда еще несколько раз, как вдруг с другого берега раздался бешеный крик.

– Апама! – вздрогнул Мустафа и быстро поставил Халиму на ноги. Она тут же понеслась по тропинке прочь и скрылась в зарослях.

– Какая мерзость! Какая животная похоть! – кричала Апама с другого берега. – Я все расскажу Сайидна, и он прикажет вас вновь оскопить. Вы топтали мой лучший цветок, мой самый нежный бутон!

Евнухи расхохотались во весь голос.

– Что ты развылась, гадкая лягушка, старая потаскушка?! – насмехался Ади. – Вот мы тебя камнями побьем и шкуру сдерем, злобная чертовка, косоглазая бесовка.

– Ты, вонючий валух! – кричала Апама. – Мяса молодого тебе захотелось, похотливец оскопленный! Слава Аллаху, что тебя вовремя оскопили, ты, черный шайтан с поломанным рогом! Какое счастье, что ты не можешь, даже если бы хотел!

С новым взрывом смеха Ади ответил:

– Ты смешна, старая горилла, бесноватая страшила! Сама бы хотела всех семь пророков зараз иметь, но пожелай тебя хоть старый пес, могла бы от радости петь.

От бессильного гнева Апама чуть не потеряла рассудок. Она подбежала к воде, словно собираясь перебраться на тот берег. Ади вытащил из зарослей одно из весел, спрятанных там, подскочил к берегу и ударил веслом по воде, со всей силы обрызгав Апаму.

Старуха закричала, а евнухи корчились от смеха. Ади бросил весло в заросли, и они с Мустафой пустились бежать. Апама махала им вслед кулаками и клялась погубить их.

* * *

Но пока Апама смогла отыграться только на Халиме. В тот же день перед всеми подругами Апама обзывала ее лицемерной дрянью и призывала на ее голову все наказания того и этого света. Упреки Апамы поразили Халиму в самое сердце. Она опустила глаза и покраснела до ушей.

Но когда Апама ушла, Мириам утешила ее, сказав не принимать Апамину брань близко к сердцу, ведь всем понятно, что старуха злобная и ненавидит евнухов. И к тому же никто из девушек не сомневается в невинности их с ней игры.

Дни становились длиннее, вечера наполнялись таинственной жизнью. Птички пели в садах, в канавах квакали лягушки. Летучие мыши кружили у освещенных окон и бесшумно ловили насекомых. Такими вечерами девушки больше всего любили слушать истории и сказки, которые рассказывала Фатима.

Фатима вообще была удивительной девушкой. Она знала тысячу интереснейших вещей, и ничто не могло смутить ее. Она знала сотню загадок и день за днем придумывала себе новые, когда ей удавалось разгадать предыдущие. Она знала все песни, которые поют от самого юга Аравии, от Сирии и Египта до северного Туркестана. Она многое умела. Евнухи поставили посреди рощи длинную стеклянную оранжерею, где на отломленных ветвях тутовника, растущего вдоль берега, словно ивы, растили для нее шелкопрядов. Она говорила, что из их коконов сделает столько шелка, что хватит на всех девушек в садах.

Больше всего девушкам нравилось слушать Фатиму, когда та рассказывала истории из «Тысячи и одной ночи» или из «Шахнаме» Фирдоуси. Она рассказывала не менее находчиво, чем Шахерезада, – то, что она со временем подзабыла, восполняла с помощью своей фантазии, и многие истории были от начала до конца результатом ее творчества.

Из всех рассказов девушек больше всего захватила история о зодчем Фархаде и принцессе Ширин. Слушая ее, девушки поневоле думали о Мириам, так что Фатиме пришлось повторять эту историю множество раз. История всех трогала, а Халима каждый раз обливалась слезами. Как и Мириам, Ширин была христианкой. Ее красота была столь необыкновенна, что даже цветы в смущении и зависти опускали перед ней головки, когда она шла по лугам или садам. Она стала женой самого могущественного иранского шаха, Хосрова Парвиза. Народ возмутился, узнав, что их царицей стала еретичка. Но шах так сильно ее любил, что усмирил всех неприятелей. Однако Хосров Парвиз был не только сильным правителем, но еще и мудрецом. Он понимал, что красота земная преходяща, и, чтобы навсегда сохранить любимое лицо и прекрасное тело своей жены, он вызвал знаменитейшего скульптора своего времени, Фархада, чтобы тот изваял ее в мраморе. Молодой мастер, каждый день видя небесную красоту царицы, страстно ее полюбил. Где бы он ни был, что бы он ни делал, наяву и во сне, везде с ним был ее божественный лик.

В конце концов он больше не мог скрывать свою страсть. Статуя становилась все более похожей на живую царицу. То, как он работал, как смотрел на нее, говорил с ней, выдавало бурю в его сердце. Однажды это заметил и шах. В порыве ревности он выхватил меч, но Ширин встала перед ним, закрыв своим телом скульптора. В благодарность за его творение Хосров Парвиз подарил Фархаду жизнь, но навсегда изгнал его в глушь Бехистунских скал. Там Фархад лишился разума от тоски и безответной любви. В исступлении от боли, схватил он молоток и зубило и начал высекать в скале огромную фигуру Ширин. И по сей день там можно видеть эту небесную царицу, словно живую, выходящую из купели. Перед ней стоит царский конь Шабдиз, молодой и сильный.

Узнав об этом, шах отправил на гору Бехистун посла с ложным известием, якобы Ширин умерла. Фархад не хотел пережить ее. От невыносимого страдания бросился он на топор, рассекший его грудь надвое. При падении лезвие топора вонзилось в землю, и, смоченное кровью скульптора, оно проросло, расцвело и дало плоды. Этими плодами были гранаты, которые словно рассечены, как грудь Фархада, и которые словно кровоточат, если их разрезать и раскрыть. Поэтому гранат и по сей день называют яблоком Фархада.

Девушки слушали с полными слез глазами. Лишь Мириам, казалось, равнодушно глядела в потолок. Ее глаза были на удивление сухими и словно смотрели куда-то вдаль. Потом, ночью, Сафия и Джада, спавшие с ней одной спальне, слышали, как неспокойно ворочалась она в постели.

Им нравилось слушать и о иранском богатыре Рустаме, по неведению убившем в поединке своего сына Сухраба, о Али-Бабе и сорока разбойниках, о лампе Аладдина, и истории из Корана, которые Фатима переиначила на свой лад. Когда она рассказывала о любви Зулейхи, жены Потифара, к Юсуфу, все ненароком смотрели на свою подругу Зулейху и улыбались. В подаче Фатимы эта египтянка была не развратной грешницей, а нежно любящей женщиной, на которую молодой Юсуф не смел взглянуть. Постепенно каждая из девушек нашла в рассказах Фатимы пример для себя, с которым мысленно сравнивала себя сама или с которым ее сравнивали другие.

Иногда девушки устраивали торжественные пиры с изысканными блюдами и напитками. В такие дни Апама становилась особо злобной, а Мириам тихо посмеивалась. Девушки шептались, будто бы это Мириам выпросила у Сайидна разрешения на эти пиры, чтобы позабавить своих подруг. Апаму же огорчало, что она одна должна была готовить блюда и напитки для пира.

По таким случаям евнухи ловили рыбу, а Моад и Мустафа ни свет ни заря отправлялись с луками и соколами ловить птиц. Они плыли на лодке по длинному каналу до берега, от которого непроходимые леса тянулись до подножья Эльбруса. Это был настоящий рай для охотников.

В один из таких дней Халима попросила Мириам отпустить ее в лес с охотниками, но той показалось подобное путешествие слишком опасным для девушки. Поэтому она сказала Халиме поехать с Ади, отправлявшимся за домашней птицей и яйцами на остров животных.

Ади посадил Халиму в лодку и погреб вслед за охотниками по каналу, но где-то на полпути свернул в приток и не спеша вел лодку по спокойной воде к острову, где держали домашних и прирученных животных.

Было прекрасное утро. Солнце еще не спустилось в долину, но его лучи золотили горные склоны и заснеженные вершины. Сотни птиц щебетали и пели. Птицы купались, взлетали и ныряли за рыбой. У берега рос тростник, цвели ирисы и белые кувшинки. Серебристая цапля стояла почти по пояс в воде и тыкала длинным клювом в дно, а увидев тихо плывущую лодку, гордо выпрямилась, нахохлилась, и, с достоинством поднимая ноги, пошагала к берегу. Халима с восхищением смотрела ей вслед.

– Не боится, – сказала она. – Только рассердилась, что мы помешали ей завтракать.

– Да, все животные в садах как домашние, – согласился Ади. – Никто их не обижает.

Они поравнялись с цаплей, но ей уже не было дела до гостей, она спокойно водила клювом.

То здесь, то там мелькала рыба, выскочившая из воды за мушкой. Побеспокоенные стрекозы заскользили над водой. Но, несмотря на оживление, все выглядело очень торжественно.

– Как это все прекрасно! – воскликнула Халима.

– Да, красиво, – глухо сказал Ади. – Но еще лучше на свободе.

Халима удивилась:

– На свободе, говоришь? Разве мы здесь не на свободе?

– Ты женщина, поэтому не понимаешь. Говорю тебе, голодный шакал в пустыне счастливее сытого льва в клетке.

Халима качала головой, не понимая.

– А мы в клетке? – спросила она.

Ади улыбнулся.

– Это я так, – сказал он. – Не будем об этом. Мы приплыли.

Лодка ударилась о берег, и они сошли. Едва заметная тропинка вела через густые заросли ив и осин. Они пришли на скалистый косогор, где росло множество необычных трав и цвели редкие цветы. Потом они оказались на широком лугу, простиравшемся до небольшой рощицы. Оттуда доносилось кудахтанье, писк и дикое рычание.

Халима боязливо взяла Ади за руку. У леса она заметила большие вольеры, в которых порхали птицы и бегали животные. Когда они подошли, некоторые птицы стали в страхе налетать на прутья, а два диких гепарда с яростным рыком понеслись на гостей.

Халима дрожала. Ади положил большую корзину, которую привез с собой, и начал кормить зверей, которые вскоре успокоились, поедая свою пищу.

– Обычно этим занимаются Моад и Мустафа, – сказал Ади. – Но сегодня они на охоте, поэтому пришлось мне.

В зарослях скрывался длинный низкий птичник. Ади полез туда и стал собирать яйца в корзину.

– А теперь отойди подальше, – сказал он, смущенно улыбнувшись. – У меня есть дело, которое тебе лучше не видеть.

Халима поспешила к другим вольерам. Ади в это время задушил несколько куриц, уток и гусей. Птичьи крики стояли у Халимы в ушах. В страхе она заткнула уши.

Ади вернулся из птичника. Он прикрыл мертвых птиц платком и начал показывать Халиме разных диких зверей.

– Если бы те два гепарда были на свободе, как Ахриман, – рассуждала Халима, – они бы меня растерзали, да?

– Возможно. А может, и убежали бы. Гепарды боятся людей.

– А почему вы их держите в клетках?

– Сайидна они нужны ради потомства. Они муж и жена, и Сайидна хочет, чтобы мы вырастили ему пару охотничьих зверей. У него много друзей среди князей, им он и хочет подарить гепардов.

– А правда, что маленькие гепарды похожи на кошечек?

– Правда. Только еще милее и смешнее.

– Мне бы хотелось одного.

– Если будешь хорошо себя вести, я тебе одного принесу, будет у тебя, пока не вырастет.

– О, а думаешь, Сайидна разрешит?

Ади улыбнулся:

– У тебя влиятельные друзья.

Халима покраснела. Она поняла, что он имел в виду Мириам.

– А почему Апама тебя ненавидит?

– Она весь мир ненавидит. Одного Сайидна боится. А меня особенно не любит, потому что я ее однажды… Да, не о чем и говорить.

– Скажи, скажи, Ади!

– Да глупость это. Только, пожалуйста, не сболтни никому, о чем мы тут говорили. Знаешь, когда Апама пришла в сады, она постоянно намекала на то, что много лет назад они с Сайидна были близки и он ей в Кабуле отдал свое сердце. Она хотела дать нам понять, что и сейчас, став могущественным, Сайидна по тем же причинам позвал ее в крепость. Она держалась высокомерно, одевалась в шелка, красилась до безобразия, таинственно усмехалась и всех поносила. Даже меня, хотя я знаком с Сайидна еще с Египта, где однажды защитил его от врагов, прикрыв своим телом. Совершенно случайно я застал Апаму однажды за одним вполне человеческим делом. Она была смешна и еще более отвратительна. Я тогда расхохотался, и с тех пор, как видишь, она каждый день осыпает меня проклятиями. Ей кажется, что я всем остальным рассказал о ее конфузе, поэтому она считает справедливым, чтобы мы все передохли. И если бы она не боялась Сайидна, то уже давно бы нас всех перетравила.

– Она и правда так зла?

– Она зла, потому что много страдает, и при этом она раба своего тщеславия. Она не хочет быть старой, но знает, что стара.

Они шли дальше в лес, там был вольер с обезьянами. Халима завизжала от радости, видя, как животные скакали по прутьям, качались на веревках, двигались и щипали друг друга.

– У нас и медведь был, – сказал Ади. – Но он переел, и Сайидна повелел его убить. А так на острове у нас есть коровы, верблюдица, четыре коня и пара ослов. Кошки и собаки есть только на острове, но туда никому нельзя, кроме нас. Этого Апама добилась от Сайидна.

– А Сайидна приходит в сады?

– Этого я тебе не могу сказать, милое дитя.

– Мне просто интересно, какой он.

– Трудно сказать. Он бородатый и очень могущественный господин.

– А он красивый?

Ади усмехнулся:

– Об этом я никогда не думал, лапочка. Но точно не урод. Скорее, внушает страх.

– А он высокий?

– Не сказал бы. Он на целую голову ниже меня.

– Значит, он точно очень силен.

– Вряд ли. Я бы его одной рукой уложил.

– А почему тогда внушает страх? У него большое войско?

– Не особо. Но даже в Египте, где он был одиноким чужестранецем, он вызывал такой страх, что халиф велел его ночью схватить и посадить на корабль, который увез бы его из страны. Его неприятели могли бы его убить, но не отважились.

– Странно, странно, – вслух размышляла Халима. – А они с султаном друзья?

– Нет. Султан его злейший враг.

– А вдруг он на нас нападет! Что бы тогда с нами стало?

– Не бойся. Он бы ушел восвояси с окровавленной головой, если бы вообще удержал ее на плечах.

– А у Сайидна много жен?

– Много вопросов задаешь. Знаю, что у него есть сын и две маленькие обезьянки вроде тебя.

Халима обиделась.

– Вот как ты обо мне думаешь, – сказала она вполголоса.

Ади засмеялся:

– У него много других забот, по крайней мере сейчас.

– Он наверняка одевается в шелка и пурпурный атлас.

– Как придется. Я его видел и в холщовой рубахе.

– Наверняка он так одевается, чтобы люди его не узнали… Он царь?

– Больше, чем царь. Пророк.

– Как Мухаммед? Я слышала, что Мухаммед был очень красив и что у него было много жен, и даже очень молодые были среди них.

Ади весело засмеялся:

– Ох, ты… любопытная птичка! Что только не взбредет в эту головку.

– А женщины его тоже боятся?

– Еще как. Апама, например, с ним кротка, как голубка.

– А что он им сделает?

– Ничего! Но в том-то и дело, что, несмотря на это, его все боятся.

– Тогда он, наверное, очень суровый и властный.

– Тоже нет. Он даже любит посмеяться и пошутить. Но когда он на тебя смотрит, ты словно исчезаешь.

– У него такие страшные глаза?

– Не знаю, нет. Не задавай столько вопросов. Что в нем такого, что его все боятся, сам не знаю. Но если ты его когда-нибудь увидишь, тебе покажется, что он знает все твои мысли, даже те, которые ты скрываешь ото всех. Тебе покажется, что он видит тебя насквозь и что нет смысла притворяться, что ты лучше, чем есть на самом деле. Ведь ты ясно почувствуешь, что он все видит и все знает.

Халима испугалась, кровь прилила к ее щекам.

– Ой, как бы я испугалась, если бы его увидела! Да уж, такие люди самые страшные.

– Ну, вот ты и поняла. Теперь возьмем корзину и вернемся домой. А ты, милая газель, закрой рот на замочек и молчи о нашем разговоре, как рыба.

– Хорошо, Ади, – пообещала Халима и поспешила за ним к лодке.

* * *

Вечером девушки собрались в большом зале у бассейна. Зал был торжественно украшен, в светильниках горело вдвое больше свечей, по углам стояли подставки с масляными лампами, сиявшими разноцветным пламенем. Все было украшено зеленью и цветами.

Три помощника Апамы подавали девушкам блюда и напитки. На бронзовых подносах подавали жаркое из птицы, жареную рыбу с лимоном, фрукты и сладкую выпечку. Из больших глиняных кувшинов наливали вино в чаши, которые девушки прилежно опустошали. Приглушенный шепот скоро превратился в громкий смех и общий гомон. Апама, недолго наблюдавшая за всем со сдерживаемым гневом, вскоре ушла рассерженная.

– Ты отвечаешь за порядок! – крикнула она Мириам.

– Хорошо, Апама. – Мириам улыбнулась в ответ.

Из коридора доносилось ее брюзжание:

– Позор! Позор!

Тогда пришли Асад и Ади, а затем Моад и Мустафа. Они тоже ели и пили вино, и веселье стало всеобщим.

– Начнем представление, – предложила Фатима, и все согласились.

Сначала читали стихи – отрывки из Корана, произведения Ансари и других поэтов, а Фатима читала свои стихи.

Очень скоро начался поединок в рифмах между Фатимой и Зайнаб. Евнухи, которые еще не знали их талантов, смеялись до слез. Ади очень хвалил девушек, сияя от гордости и счастья.

После стихов настала очередь танцев, Фатима с подругами взяли музыкальные инструменты, а Мириам, Халима и Зулейха стали танцевать. За общим танцем следовало соло Зулейхи. Сначала медленно, в ритме литавр, затем все быстрее двигалось ее тело. И вот она вскочила на бортик бассейна, закружилась на месте так быстро, что у зрителей дух захватило, и исчезла в своих подушках, словно дуновение ветра.

Все закричали от восхищения. Халима подбежала к ней и крепко обняла. Евнухи налили всем вина выпить за здоровье Зулейхи.

Вино сильно ударило всем в головы. Начали петь, обниматься и целоваться; шутили друг над другом, в шутку спорили и поддевали друг друга. Но королевой всех этих глупостей была Халима. Уже после первого кубка ее голова закружилась. Ей казалось, что она порхает, как бабочка, словно невидимые крылья поднимают ее над землей. После танца Зулейхи ею овладело тщеславие, и она потребовала от музыкантш играть мелодию танца, а сама стала извиваться и крутиться, пытаясь подражать Зулейхе. Все смеялись над ней, и это распаляло ее шутовство. Наконец она тоже вскочила на бортик бассейна. Подруги вскрикнули, Мириам подбежала, чтобы подхватить ее, но не успела. Халима потеряла равновесие и свалилась в воду.

В один миг все были вокруг нее. Сильная рука Ади протянулась к ней и вытащила из бассейна. Она откашляла воду, которую заглотила, в страхе посмотрела на Мириам и одновременно расплакалась и рассмеялась. Мириам побранила ее и отвела в спальню, где завернула ее в полотенце и переодела. Когда они вернулись, Халима некоторое время вела себя послушно и тихо. Но пара чаш вина вернули ей смелость. Она подошла к входу и ударила в гонг, требуя тишины.

– Мои подруженьки, милые душеньки, – пыталась она подражать Ади. – Смотрите на Халиму, красавицу молодую, вино дало ей в голову пустую.

Девушки и евнухи рассмеялись.

– Лучше не продолжай, Халима, – сказала Мириам. – Не получится.

– Я просто хотела перед всеми извиниться, – обиженно сказала Халима.

Мириам поднялась, пошла за ней и отвела ее к себе на подушки. Там Халима так разнежилась, что у нее потекли слезы. Она взяла руку Мириам и стала целовать ее пальцы, один за другим.

Сара весь вечер места себе не находила. Она привыкла, что в это время дня Халима принадлежала только ей, и сейчас глазами, полными ревности, следила за каждым движением подруги. Халима весь вечер не обращала на Сару внимания. Но сейчас, лежа рядом с Мириам, она невольно обернулась к Саре и поймала взгляд, выражавший отчаянную ревность. Халима самолюбиво усмехнулась и демонстративно стала гладить Мириам по волосам.

Сара терпела адские муки. Она опустошала чашу за чашей и наконец не выдержала – громко разрыдалась и побежала к выходу.

Халима вскочила и побежала за ней. Ей стало совестно, и она хотела пожалеть Сару.

Мириам поднялась.

– Сара! Халима! Сюда! – позвала она твердым голосом.

Девушки подошли, опустив глаза.

– Что происходит? – строго спросила она.

Халима громко заревела, указав на Сару.

– Сара! – сказала Мириам. – Собери свои вещи и переселись в комнату в конце коридора. Теперь ты будешь спать там.

Халиме было очень плохо от того, как некрасиво она поступила с Сарой.

Сара поднялась, бросила грустный взгляд на Халиму и тихо исчезла из зала.

Халима смотрела на Мириам заплаканными глазами.

– А ты переедешь ко мне в спальню, – сказала ей Мириам, – чтобы я могла за тобой приглядывать. Сафия и Джада переедут к Зайнаб.

Халиме на мгновение показалось, что посреди того ада, в котором она только что оказалась, раскрылись небеса. Она не могла поверить происходящему. Осмелев, она посмотрела на подруг и, увидев улыбки на их лицах, сама улыбнулась сквозь слезы.

Евнухи к тому времени незаметно покинули зал.

– Пора идти спать, – сказала Мириам.

В заметном подпитии девушки одна за другой ушли.

Халима, колеблясь, ждала у выхода.

– Чего стоишь? – сказала Мириам. – Иди за своими вещами и ко мне!

Только теперь Халима действительно поверила в это. Она будет спать в комнате Мириам и сможет прикоснуться к настоящей тайне!

Халима не сразу заметила, как подруги смеялись над ней. Они шептались, какая она миленькая и хорошенькая, и посылали ей воздушные поцелуи. Она сердито посмотрела на них исподлобья и отправилась в свою бывшую спальню за вещами. Зайнаб, Джада и Сафия помогали ей, а ей было бесконечно стыдно. Она смотрела в пол и с трудом держалась.

Девушки помогли Халиме устроить лежанку в спальне Мириам. Она быстро разделась, скользнула под одеяло и притворилась, что уже спит, а сама прислушивалась к малейшим звукам в комнате. Наконец пришла Мириам. Халима слышала, как та сняла одежду и развязала сандалии. Потом услышала – и сердце на миг замерло – тихие шаги, приближавшиеся к ней. Она чувствовала взгляд Мириам, но не решалась открыть глаза. И – о, высшая сладость! – ее лба коснулся легкий поцелуй. Она преодолела дрожь, которая чуть не пробежала по телу, и за мгновение по-настоящему уснула.

Для Халимы начались прекрасные дни. Совесть ее больше не мучила. На сердце у Халимы стало легко и весело. С подругами ей, однако, было все еще немного неловко. Они многозначительно посмеивались. В ответ Халима сжимала свою маленькую ручку в кулак и, окинув сердитым взглядом, грозила им. Она вела себя еще более дерзко и надменно, и ей было даже приятно вновь оказаться в центре внимания.

Сара избегала ее, и Халиме тоже было неловко, когда они встречались. Она часто видела Сару с заплаканными глазами. За едой она ловила ее страдальческие, укоризненные взгляды. И однажды она набралась смелости подойти к Саре и сказать:

– Сара, знай, я не хотела, чтобы так получилось. Правда.

Сара зарыдала, ее губы затряслись, она хотела что-то сказать, но не могла. Закрыв лицо руками, она убежала.

Все это, однако, казалось Халиме незначительным по сравнению с тем счастьем, что она могла спать в одной комнате с Мириам. Она полностью отдала себя в ее распоряжение. Халиме, конечно, было немного совестно, что из-за нее Джаде и Сафии пришлось покинуть спальню Мириам. Они были близняшки и походили друг на друга как две капли воды. Они были самыми кроткими и покорными из всех, и Халима долго не могла отличить Джаду от Сафии, когда видела их поодиночке. Единственной их шуткой было нарочно разыгрывать Халиму, выдавая себя друг за друга. При этом они смеялись до слез. Когда им пришлось покинуть спальню Мириам, некоторое время они казались расстроенными. Но потом они подружились с Зайнаб и стали неразлучной троицей.

Когда Халима спала у Зайнаб и Сары, она боялась ночи, но теперь она не могла ее дождаться. Уже на второй вечер Мириам сказала ей:

– Ни о чем меня не расспрашивай и никому ни о чем не рассказывай. Мне поручено следить за вами.

Эти таинственные слова пробудили у Халимы множество мыслей. Но пока она лишь втайне наблюдала. Мириам приходила спать последней. Халима ей тем временем расстилала постель, а сама раздевалась, ложилась и притворялась спящей. Но из-под сжатых век она наблюдала, как Мириам приходила в комнату, рассеянно раздевалась и гасила свечи. Потом она слушала, как Мириам идет к ней и осторожно целует. После этого она засыпала с чувством величайшего блаженства.

Однажды ночью Халима проснулась с ощущением, что что-то не так. Ей стало страшно, и она хотела позвать Мириам. Но, взглянув на ее постель, увидела, что там пусто. Халиму наполнил таинственный ужас.

– Куда она пошла? – спросила Халима себя. – Может, присмотреть за девушками? – подумала она. – Нет. Мириам у Сайидна, – уверенно ответил внутренний голос.

У Сайидна? В душе Халимы открывались бездны, полные тайн. Она ясно почувствовала собственную слабость, сжалась в комочек и задержала дыхание, прислушиваясь.

Но Мириам все не приходила. Сон полностью покинул Халиму. Она ломала голову, дрожала от страха и наслаждалась страшным любопытством, ведь ей казалось, что она наконец близка к разгадке тайны. Звезды уже потускнели, и запели первые птицы. Тогда завеса, закрывавшая вход, слегка приоткрылась, и, словно ночной призрак, вошла Мириам в плаще, подбитом соболями. Она бросила недоверчивый взгляд на Халиму, устало расстегнула плащ, и тот соскользнул с ее плеч, а она осталась стоять в ночной рубашке перед своей постелью. Потом сняла сандалии и опустилась в ворох подушек.

Халима не могла уснуть, пока не раздался сигнал к подъему. Тогда она на мгновение погрузилась в короткий и глубокий сон, а когда проснулась, Мириам, как обычно, стояла у ее постели и улыбалась.

– Что-то ты заспалась сегодня, – сказала она приветливо. – Наверняка тебе снились неспокойные сны.

И в этот миг Халима действительно не могла сказать, не приснилось ли ей все это. Бледная и измученная, она встала и целый день не смела никому посмотреть в глаза.

* * *

С той ночи Мириам стала относиться к ней с бо́льшим доверием. В свободное время она учила ее писать и читать. Обеим это было в радость. Халима изо всех сил старалась не разочаровать свою учительницу, поэтому училась быстро. А Мириам не скупилась на похвалу. В качестве поощрения она рассказывала Халиме истории из своего детства, как жила у отца в Алеппо, о боях между христианами и иудеями, о широком море и о кораблях, приплывающих из далеких стран. При этом девушки привязались друг к другу как старшая и младшая сестра.

Однажды вечером, придя в спальню и раздевшись, Мириам сказала Халиме:

– Не притворяйся, что спишь. Иди ко мне.

– Что? К тебе? – спросила Халима в растерянности.

– Не хочешь? Иди, расскажу тебе кое-что.

Халима, дрожа, пришла к Мириам, легла на край постели, опасаясь выдать свое волнение и от необъяснимого страха коснуться ее. Тогда Мириам сама потянула Халиму к себе, и та наконец решилась прижаться к ней.

– Я расскажу тебе о несчастье моей жизни, – начала Мириам. – Ты уже знаешь, что мой отец был торговцем в Алеппо. Он был очень богат, и его корабли плавали далеко на запад, груженные драгоценными товарами. В детстве у меня было все, что душа пожелает. Меня одевали в роскошные шелка, дарили украшения из золота и драгоценных камней, в моем распоряжении были три рабыни. Я привыкла приказывать, и мне казалось само собой разумеющимся, что все должны подчиняться мне.

– Как ты, наверное, была счастлива! – вздохнула Халима.

– Поверь, не особо, – ответила Мириам. – По крайней мере, сейчас мне так кажется. Все мои желания немедленно исполнялись. Но какие желания?! Только те, которые можно было исполнить за деньги. А те невысказанные, тайные желания, которые так часто наполняют девичьи сердца, должны были остаться спрятанными глубоко внутри. Вообще мне рано пришлось понять, насколько ограниченна человеческая власть. Когда мне было четырнадцать лет, несчастья посыпались на моего отца одно за другим. Все началось, когда умерла моя мать и отец погрузился в глубокую тоску. Казалось, будто ему больше ни до чего нет дела. От первой жены у него было трое сыновей, которые начали торговать самостоятельно. Один из них все потерял, а двое других решили ему помочь. Они послали корабли к африканскому побережью и ожидали прибыль. Но пришло известие, что буря разбила корабли. Втроем обратились они к отцу, и тот объединился с ними. Они отправили корабли к франкам, но там их захватили пираты, и так за ночь мы стали нищими.

– Ох, лучше быть бедным с самого начала! – воскликнула Халима.

Мириам улыбнулась. Она крепче прижала к себе Халиму и продолжала:

– Все эти несчастья обрушились на нас в течение двух лет. Тогда к моему отцу пришел еврей Моисей, считавшийся богатейшим человеком в Алеппо. Он сказал: «Смотри, Симеон (так звали моего отца), тебе нужны деньги, а мне нужна жена». «Уходи, – посмеялся над ним мой отец. – Ты стар, и твой сын годится моей дочери в отцы. Тебе бы лучше подумать о смерти». Моисей не сдавался – ведь весь город тогда говорил, что я самая красивая в Алеппо. «У меня можешь занимать, сколько хочешь, – говорил он. – Только дай мне Мириам, ей у меня будет хорошо». Отец отнесся к этому сватовству, скорее, как к шутке. Но когда мои единокровные братья узнали об этом, они бросились к отцу, убеждая его договориться с Моисеем. Отец был в отчаянии. К тому же он был послушным христианином и не хотел отдать свое дитя в жены иудею. Но, слабый и подавленный после стольких бед, он сдался и позволил Моисею заключить со мной брак. Меня никто не спросил. В один прекрасный день они подписали договор, и мне пришлось идти в дом к иудею.

– Бедная Мириам, – сказала Халима сквозь слезы.

– Знаешь, муж меня по-своему любил. В тысячу раз лучше было бы, если бы он меня ненавидел или был бы ко мне равнодушен. Он мучил меня своей ревностью, запирал в моих покоях, а когда видел, что я холодна и что он мне мерзок, скрипел зубами и грозился зарезать меня. Иногда он казался мне сумасшедшим, и я его очень боялась.

Мириам замолчала, словно собираясь с силами, чтобы рассказать о дальнейших событиях. Халима почувствовала, что приблизилась к тайне, и вся затрепетала. Щеку, горящую, как раскаленное железо, она прижала к груди Мириам и задержала дыхание.

– У моего мужа была привычка, – начала Мириам после паузы, – которая глубоко задевала мою скромность. Осознание того, что я наконец-то стала его собственностью, полностью затуманило его разум. Он рассказывал обо мне своим деловым партнерам, в красках описывал им мои достоинства, мою стыдливость, мое тело и хвастался, что завладел величайшей красавицей во всей округе. Он явно хотел, чтобы ему завидовали. Часто по вечерам он рассказывал мне, как его компаньоны зеленели от зависти, когда он описывал мои достоинства и свое наслаждение ими. Можешь себе представить, Халима, как я его тогда ненавидела и как омерзителен он мне был. Я шла к нему, как на казнь. А он смеялся и издевался над желторотиками, как он называл младших компаньонов, и говорил: «Э, за деньги все возможно, дорогая. А на бедняка, будь он даже красив, и старая курица не посмотрит». Такие разговоры очень злили и расстраивали меня. О, если бы я тогда познала хотя бы одного такого желторотика, я бы доказала Моисею, что он тешится самообманом! Но случилось то, чего я никак не ожидала. Однажды одна из моих служанок сунула мне в руку небольшую записку. Я открыла ее, и мое сердце затрепетало с первых же слов. Я до сих пор помню ее наизусть до последнего слога. Послушай, я тебе перескажу.

Халима затрепетала от напряженного внимания, а Мириам продолжала:

– Там было написано: «От шейха Мохаммеда – Мириам, розе Алеппо, сияющей серебром луне, радующей ночь и озаряющей мир! Я люблю тебя, бесконечно тебя люблю, с тех пор как я услышал, как Моисей, твой проклятый тюремщик, до небес превозносит твою красоту и достоинства. Как вино ударяет в голову неверному и опьяняет его, так и мое сердце опьянила весть о твоем совершенстве. О, сияющая серебром луна! Знаешь, сколько ночей в пустыне я мечтал о твоих достоинствах, как живо ты представала перед моим взором и как я искал тебя, словно розовую зарю на небе! Я думал, что расстояние поможет мне перестать вожделеть тебя, но оно лишь усилило мое вожделение! Теперь я вернулся и принес тебе свое сердце. Знай, роза Алеппо, что шейх Мохаммед – мужчина и не боится смерти. И он пришел, чтобы рядом с тобой вдыхать воздух, который ты выдыхаешь. Привет!»

Сначала я подумала, что эта записка – ловушка. Я позвала служанку, которая принесла мне ее, и заставила рассказать всю правду. Она заплакала и показала мне серебряник, который ей заплатил некий сын пустыни за то, чтобы она передала мне записку. «А каков он, этот сын пустыни?» – спросила я. «Красив и еще молод». Я вся затрепетала. И влюбилась в Мохаммеда. Конечно, подумала я, как бы он отважился писать такое, если бы не был молод и красив? И мне стало страшно, что он, может быть, разочаровался бы, увидев меня. Записку я перечитала более ста раз. Днем я носила ее на груди, а ночью заботливо закрывала в шкатулке. Потом пришло второе послание, еще более страстное и прекрасное, чем первое. Я вся горела от тайной любви. И в конце концов Мохаммед назначил мне ночную встречу на террасе перед моим окном. Должно быть, он уже тогда успел хорошо изучить место, где я живу. О, моя Халима! Как описать, что я тогда чувствовала! За день я десять раз передумывала, пойду – не пойду, я постоянно меняла решение. В итоге я решила, что не пойду. И этого решения я придерживалась, пока не наступил назначенный час. Тогда я, словно по тайному приказу, пошла на террасу. Была прекрасная ночь, темная, безлунная, небо было осыпано маленькими сияющими звездами. Меня бросало то в жар, то в холод. Я немного подождала на террасе. В голове проносилась мысль: что, если это всего лишь обман, если кто-то хотел сыграть со мной злую шутку, чтобы выставить на смех старого Моисея? И тут я услышала шепот: «Не бойся. Это я, шейх Мохаммед». Мужчина в сером халате перемахнул через изгородь легко, как перышко, и не успела я опомниться, как он держал меня в объятиях. Мне казалось, что вокруг проносятся миры и что я ощущаю бесконечность. Он не спрашивал, хочу ли я пойти с ним. Он обнял меня за талию и по веревочной лестнице спустился со мной в сад. По ту сторону ограды я увидела несколько всадников. Они взяли меня, чтобы Мохаммед мог перелезть через стену. Потом он взял меня к себе в седло. Мы унесились из города в темноту ночи.

– И это все случилось с тобой? – выдохнула Халима. – Счастливая, счастливая Мириам!

– О, не говори так, Халима. У меня сердце разрывается, когда я вспоминаю, что случилось потом. Мы скакали всю ночь. Над берегом взошла луна и осветила нас. Мне было одновременно страшно и сладостно, словно я слушала сказку. Я долго не отваживалась посмотреть в лицо всаднику, державшему меня в объятиях. Но понемногу я расслабилась и подняла на него глаза. Он внимательно следил за дорогой, а его взгляд был подобен орлиному. Но, когда он посмотрел на меня, его взгляд стал мягким и теплым, как у оленя. Меня охватила такая любовь к нему, что я была готова на месте за него умереть. Это был прекрасный мужчина, шейх Мохаммед. У него были черные усы, короткая густая борода и алые губы. О, Халима! По дороге я стала его женой… Через три дня за нами явились мои сводные братья, сын моего мужа и целая шайка вооруженных горожан. Позже я узнала, что, как только мой побег был обнаружен, всю прислугу прижали к стенке. Нашли письма Мохаммеда, а моего мужа Моисея от боли и стыда хватил удар. Родственники с обеих сторон немедленно вооружились, оседлали коней и поскакали за нами вслед… Мы были уже далеко в пустыне, когда заметили на горизонте группу всадников. С Мохаммедом было семеро человек. Они кричали ему отпустить меня, чтобы ему было легче гнать коня. Но он лишь отмахнулся. Мы пересели на отдохнувшего коня, но наши преследователи все равно нагоняли нас. Тогда Мохаммед попросил друзей повернуть коней и скакать на преследователей. Он положил меня на землю и с саблей в руке возглавил семерку мужей. Всадники схватились в битве, и преследователи победили благодаря численному превосходству. Один из моих сводных братьев погиб, но погиб и Мохаммед. Увидев это, я заревела от боли и пустилась бежать. Меня быстро поймали и привязали к седлу, а к хвосту моего коня привязали мертвого Мохаммеда…

– Ужасно, ужасно, – всхлипывала Халима, закрыв лицо руками.

– Не могу высказать, что я тогда чувствовала. Мое сердце превратилось в камень, и в нем осталось место лишь для одной страсти – жажды мести. Унижения и позора, которые ждали меня, я почти не чувствовала. Вернувшись в Алеппо, я обнаружила, что мой муж умирает. Но когда он увидел меня, его взгляд ожил. Тогда муж показался мне шайтаном. Его сын привязал меня к смертному одру своего отца и бил кнутом. Я молчала, стиснув зубы. Когда Моисей умер, мне стало легче. Мне казалось, что свершилась первая часть мести… Вкратце расскажу тебе, что потом со мной сделали. Решив, что меня довольно мучили, меня отвезли в Басру и там продали в рабство. Так я перешла в собственность нашего Господина. И он пообещал мне, что будет мстить за меня и иудеям, и христианам.

Халима долго молчала. Мириам выросла в ее глазах до некоего полубожества. Халиме казалось, что их дружба дала ей бесконечно много.

Наконец она спросила:

– А правда, что христиане и иудеи едят маленьких детей?

Мириам внезапно пробудилась от воспоминаний, в которые была погружена, и громко рассмеялась:

– Не исключено, – сказала она. – Они вполне бессердечны.

– Какое счастье, что мы среди правоверных!.. Слушай, Мириам, а ты до сих пор христианка?

– Уже нет.

– И ты не иудейка?

– Нет, не иудейка.

– Значит, ты правоверная, как я!

– Как тебе угодно, милое дитя.

– А Сайидна тебя очень любит?

– Я же сказала тебе, не спрашивать лишнего, – в шутку нахмурилась Мириам. – Но раз уж я тебе столько всего рассказала, расскажу и это. Возможно, он меня и любит, но я ему наверняка нужна.

– Как нужна? Не понимаю.

– Он одинок, и ему не с кем поговорить по душам.

– А ты его любишь?

– Тебе не понять. Он не шейх Мохаммед, но уж точно не Моисей. Он великий пророк. Я им восхищаюсь.

– Наверняка он очень красив.

– Глупый котенок! Хочешь, чтобы я от таких вопросов начала ревновать?

– О, несмотря ни на что, ты такая счастливая, Мириам, – вырвалось у Халимы из глубины души.

– Тихо, сверчок! Уже поздно, тебе пора спать. Возвращайся в постель.

Она поцеловала Халиму, и та тихо скользнула в свою постель, но еще долго-долго не могла уснуть. В уме она повторила все, что слышала от Мириам. И так живо представила похищение и езду в объятиях Мохаммеда, что и сама чувствовала на своей щеке его дыхание и прикосновение его усов.

Она задрожала от неизведанной сладости и была рада, что в темноте ее никто не видит. Но когда воображение нарисовало ей мертвого Мохаммеда, которого конь тащил привязанного к хвосту, она прижала лицо к подушке и зарыдала. И в слезах уснула.

* * *

Вскоре после этого Халима увидела сцену, обдавшую ее странным ужасом. Она, как обычно, бродила по садам, пробираясь через заросли, когда вдруг услышала из-за одного куста какой-то шепот. Она тихо приблизилась. В траве лежали Сара и евнух Мустафа, делая вещи, о которых недавно говорила Апама на своем уроке. У Халимы мурашки побежали по коже. Она хотела убежать, но какая-то невидимая сила не давала двинуться с места. У Халимы перехватило дух, она не могла оторвать взгляда от этих двоих. Она замерла на месте, пока парочка не собралась уходить.

Халима спрашивала себя, рассказать ли Мириам о том, что видела, чтобы больше не пришлось держать от нее тайн? Но разве однажды она уже не предала Сару? Нет, теперь она не имеет права снова на нее жаловаться! Лучше думать, что ничего не видела. Ведь все это она заметила лишь случайно.

И когда потом Халима действительно смолчала об увиденном, у нее камень с души упал. Она снова могла спокойно смотреть Саре в глаза. Она чувствовала, будто своим молчанием отплатила старый долг перед Сарой.

Четвертая глава

Тем временем с ибн Тахиром в крепости происходили великие жизненные перемены. Несколько дней после прибытия у него перед глазами все кружилось и расплывалось, словно его ударили по голове тяжелой дубиной. Но вскоре он стал приспосабливаться к новому порядку. Через две недели ибн Тахир стал не только одним из лучших учеников, но и страстным, горячим приверженцем учения исмаилитов. Его лицо сильно изменилось. Его щеки потеряли мягкость и округлость и впали, а его выражение лица стало резким и решительным. Он выглядел на десять лет старше, чем до прихода сюда.

За это время ибн Тахир поближе познакомился со своими товарищами, командирами и школьным порядком.

Сотник Минучехер не только развивал в учениках военные навыки, но и преподавал географию. Он ездил с ними из крепости так далеко на юг, что, обернувшись в том направлении, откуда они приехали, ученики могли разглядеть вершину Демавенда над окружавшими его горами. Именно Демавенд сотник Минучехер выбрал исходной точкой для своих объяснений. Еще служа в армии султана, он не раз объехал всю страну. Теперь Минучехер нарисовал на огромном куске пергамента все крупнейшие горные цепи, все важнейшие города, рынки и все военные и караванные пути. Разложив карту на земле перед учениками, он определил по Демавенду направление компаса и начал объяснять, где располагаются отдельные географические точки и перекрестки. К своим объяснениям он добавлял воспоминания из своей воинской жизни, что оживляло урок и подогревало интерес учеников. Задачей каждого было точно определить местонахождение своего родного края, его расположение и направление к нему. Поэтому эти уроки были одними из самых любимых.

Особым был новый предмет, который преподавал аль-Хаким. Ранее этот человек вращался в придворных кругах на западе. Он познакомился с жизнью при дворе в Византии, Каире и Багдаде. Он посетил многих могущественных князей и видел многочисленные народы, чьи обычаи и привычки хорошо изучил. Теперь весь свой опыт он заключил в особый предмет и передал своим ученикам. Он учил их, как здороваются греки, иудеи, армяне и арабы, каковы их нравы, как они едят, пьют и развлекаются, чем зарабатывают на жизнь. Он показал, как правильно предстать перед тем или иным князем, чего требует церемониал у отдельных владык при различных дворах, и объяснил основы греческого, армянского и иврита. При этом он выступал, словно греческий трагед¹⁸, играя то возвышенного князя, то покорного просителя, он то вышагивал прямо и гордо, то падал ниц, склоняясь перед пустотой, и смеялся не то любезно, не то коварно. Ученики должны были повторять за ним, играть с ним и здороваться на иностранных языках. Часто урок нарушал веселый смех, к которому с удовольствием присоединялся и ученый грек.

Да’и Ибрахим кроме догматики и арабской грамматики также толковал Коран и преподавал алгебру и другие точные науки. Ибн Тахир вскоре стал испытывать к нему неподдельное и трепетное уважение. Ему казалось, что да’и Ибрахим все знал. Толкуя Коран, он пускался в философские размышления, говорил о других верованиях, объяснил ученикам основы христианства, иудаизма, различных языческих представлений и таинственного индийского учения, которое проповедовал Будда. Он подробно обосновал, почему все эти верования ошибочны, и доказывал, насколько правильнее учение Пророка, самой истинной разновидностью которого был именно исмаилизм. Все эти рассуждения он в итоге суммировал в ясные предложения, которые ученики должны были записать и выучить наизусть…

Да’и Абу Сорака однажды пришел на урок с толстым бумажным свертком в руке, осторожно развернул его, словно в нем хранилась таинственная драгоценность, и достал стопку заботливо исписанных листов пергамента. Положил перед собой на ковер и опустил на них свою тяжелую руку, говоря:

– Сегодня я начну знакомить вас с жизнеописанием нашего Господина. Вы услышите о его страданиях, его битвах и великих жертвах, принесенных за дело исмаилитов. Эта кипа листов, лежащая передо мной, – плод его неустанного труда, все это сама его рука кропотливо писала для вас, чтобы на примере его жизни вы научились приносить жертву за правое дело. Поэтому все, что вы услышите, вы тщательно запишете и потом хорошо выучите. Смотрите, вот плод его заботы о вас!

Ученики встали и подошли к записям, лежавшим перед да’и. С тихим восхищением смотрели они на исписанные красивым почерком листы, с шумом скользящие между пальцев учителя. Сулейман протянул руку, чтобы рассмотреть один лист поближе. Но Абу Сорака быстро прикрыл лист рукой, словно желая предостеречь ученика от кощунства.

– С ума сошел?! – воскликнул он. – Это рукопись живого пророка.

Ученики постепенно вернулись на свои места. Да’и торжественным голосом начал рассказывать о жизни и деяниях их верховного повелителя. Сначала он хотел представить им лишь краткое описание событий, чтобы потом было легче перейти к подробностям, записанным на листах. Ученики услышали, что Сайидна, их верховный повелитель, родился шестьдесят лет назад в Тусе, что звали его Хасан, что его отец Али происходил из знатного арабского рода Саббах Хомайри. В ранней юности Хасан познакомился с несколькими учителями исмаилизма и миссионерами и сразу осознал правильность их учения. Его отец был также тайным приверженцем Али. Чтобы не возбуждать подозрений, он послал младшего сына Хасана в Нишапур к суннитскому¹⁹ рафику Мувафику Эдину. Там Хасан познакомился с нынешним великим визирем Низамом аль-Мульком и звездочетом и математиком Омаром Хайямом. Они вместе учились и, когда все трое полностью осознали лживость сунны и пустоту ее приверженцев, решили посвятить всю свою жизнь исмаилизму. Они поклялись, что тот, кто первым достигнет успеха в публичной жизни, будет помогать остальным двоим, чтобы им было легче служить правому учению.

Но великий визирь не сдержал клятву. Наоборот! Он заманил Сайидна ко двору султана, где устроил опасную ловушку. Но Аллах хранил своего избранника, укрыл его под плащом ночи и повел в Египет к местному халифу. Но и там против него восстали завистники. Победив их, Сайидна вернулся на родину после долгих скитаний. Аллах дал ему крепость Аламут, чтобы он начал оттуда борьбу против ереси и в конце концов победил самозваных правителей и тиранов. Вся его жизнь полна чудес, смертельной опасности и милости Аллаха… Абу Сорака сказал:

– Когда вы услышите все эти чудесные истории, больше похожие на сказки, чем на правду, вы увидите в нашем Господине настоящего и могущественного пророка.

В течение следующих дней он начал в подробностях рассказывать о невероятнейших событиях и случаях из жизни верховного повелителя. Перед учениками постепенно вырастал образ сильного пророка, и их самым горячим желанием стало увидеть его однажды вживую и проявить себя перед ним – великим деянием или великой жертвой, – ведь им казалось, что значить что-то в глазах пророка означало возвыситься над остальными смертными.

* * *

Днем ибн Тахир больше ничему не удивлялся. Он был сообразительным наблюдателем и послушным учеником. Он делал все, что требовалось в определенный момент, и ему казалось, что все так и должно быть.

А по вечерам, когда он лежал, подложив руки под голову и глядя на красноватый огонек лампы на подставке в углу, ибн Тахир внезапно осознавал, что живет в каком-то странном, таинственном мире. Его охватывала тревога, и он часто спрашивал себя: «Неужели ты, что лежишь сейчас здесь, и впрямь тот самый Авани, что когда-то пас отцовское стадо в Саве?» Ему казалось, что мир, в котором он сейчас жил, отделен от прежнего мира такой же пропастью, что и мир снов от мира бодрствования.

Чтобы справиться с подобными мыслями, ибн Тахир начал сочинять стихи. Да’и Абу Сорака задал ученикам на поэтике в стихах воспевать личности и события, особо значимые для исмаилизма. Воспевать нужно было Пророка, Али, Исмаила, славных мучеников и их деяния.

Ибн Тахиру был ближе всего Али, зять Пророка. Он сложил о нем стихотворение, которое настолько понравилось Абу Сораке, что тот решил показать его Сайидна. Другие ученики тоже выучили его, и вскоре ибн Тахир прославился в Аламуте как стихотворец.

После Хадиджи он первым Пророка узнал,
Едва десять лет ему могло быть.
В битвах всех он бок о бок с ним воевал,
Не дал и капли крови пролить.
Сам Пророк ему в жены дочь свою дал,
Фатиму, прекраснейшую из жен.
На престол халифа его он избрал,
Чтоб спокойно уйти в вечный сон.
Бесстыдно обманут и прав лишен
После смерти Пророка он был.
Но был он и к худшему приговорен —
Убитый, он кровь пролил.
В Неджефе тело святое лежит
Под куполом золотым.
Там каждый, кто мученика чтит,
Даст волю слезам своим.

Воодушевленный первым успехом, ибн Тахир продолжал со стихотворными опытами. И внезапно ему стало казаться, что в этом он нашел способ выразить то неизведанное, что пугало его по вечерам, и тем самым избавиться от него. Все, что казалось ему чуждым и непонятным, он пытался заключить в стихи и тем самым сделать очевидным. Некоторые его опыты позднее стали общественным достоянием в Аламуте, и многие знали их наизусть. Стихи об Аламуте и Сайидна особенно полюбились.

Там, где Эльбрус к небу стремится,
Потоки не могут остановиться,
Дикие воды из скал пробиваются,
В беге своем о скалы ломаются.
Таинственный замок на скале
Помнит дейлемских королей.
Крепкими стенами окружен,
От вихрей и стрел он защищен.
Скалы домом служили орлам,
И ястреб добычу прятал там.
Поэтому хищных птиц приют
Люди Аламутом зовут.
Башни четыре его защищают,
Тайну великую оберегают,
Чтобы неверный рук своих
Не занес над святая святых.

Замка сильный властелин,
Как орел, в скале гнездится.
Верным он – закон один,
Он султана не боится.
Невиден, неслышен, но повсюду
Видна его власть и стать.
И сам не знаешь, когда и откуда
Его возмездия ждать.
Аллахом избран и послан в свет,
Где горя хлебнул одного.
Кроме Али и Пророка, нет
Мужа святее его.
Его жизнь таких чудес полна,
Каких нет у евреев и христиан.
Он чашу мучений выпил до дна,
И ключ от рая ему был дан.

Поэтические упражнения были частью занятий по ораторскому искусству, на которых Сулейман и ибн Тахир соревновались друг с другом перед всеми. Речь Сулеймана была более горяча, а речь ибн Тахира – более разумна. Самым несчастным на этих занятиях был Юсуф. Он часто твердил ибн Тахиру, что лучше бы весь день занимался на солнце под строгим надзором Минучехера или даже по приказу Абдуль-Малика бил себя кнутом, скакал по раскаленной металлической пластине и делал все десять тяжелых упражнений на дыхание – этот навык юноши уже отточили. Лишь одного Юсуф боялся больше, чем поэзии, риторики, грамматики и алгебры, – поста Абдуль-Малика. Тогда его охватывало ощущение пустоты и бессмысленности всего, что они делали в крепости. Ему хотелось лечь, и уснуть, и больше никогда не просыпаться.

В целом Юсуфа не мучили никакие особые вопросы, да и не удивлялся он почти ничему, даже способности ибн Тахира слагать стихи, которые тот нигде не читал и ни от кого не слышал. Вслух он называл ибн Тахира волшебником, но втайне приземленный ум убеждал его, что у ибн Тахира наверняка должен быть скрытый источник искусства. В его голове крутилась мысль, что стихи были на самом деле сложены поэтами. Вот только было это в глубокой древности, когда по миру ходили герои и сражались с демонами и другими сверхъестественными существами. Его разум обывателя не мог принять, что товарищ, спавший на соседней постели, который на голову ниже его и намного слабее, мог быть таким поэтом. Юсуф еще мог понять, что Сайидна – великий пророк, хоть он и жил с ними в крепости. Сайидна был невидим и не считал необходимым показываться никому из них. А ибн Тахир каждый день препирался с Юсуфом и шутил. Но вопреки всем сомнениям Юсуф им восхищался и очень гордился их дружбой.

Сулейман, сам непревзойденно владеющий саблей, умеющий забросить аркан и готовый первым броситься навстречу любой опасноти, часто ревновал к успехам других. Когда перед ним хвалили Юсуфа или ибн Тахира, он говорил:

– Первый – дурак, а второй – выдумщик.

Но, несмотря на это, они стали неразлучной троицей. Если кто-то был несправедлив к друзьям, Сулейман их защищал. В гневе он отвечал так:

– Сначала научитесь метать копье и выдерживать такие же нагрузки, как Юсуф, а потом говорите.

А ибн Тахира он защищал так:

– Если бы хоть одна крупица его ума попала к вам в голову, вы не стали бы выдумщиками, у вас головы лопнули бы от напряжения.

Но никто не обижался на его язвительность. Он нравился не только ибн Тахиру и Юсуфу, но и всей школе, включая учителей.

Одним из самых строгих запретов считался разговор о женщинах и в целом о плотских утехах. Поэтому у всех дух перехватило, когда на одном из уроков Ибрахим внезапно коснулся этой щекотливой темы, рассказывая о женах Пророка. Он сухо откашлялся, на мгновение опустил глаза, затем перевел твердый взгляд на юношей перед собой и заговорил серьезным тоном:

– Сам Пророк не запрещал правоверным жениться и наслаждаться совместной жизнью с противоположным полом. Он сам был примером верного супруга и хорошего отца. Но, с другой стороны, он поставил перед верующими высокую цель – мученичество за правую веру, и назначил наивысшую награду за эту жертву – вечные радости в райских садах. Первые правоверные, следуя его возвышенному примеру, умели совмещать приятную жизнь с женщинами и отважное самопожертвование за его учение. Но после смерти Пророка среди его последователей возник разлад. Мужчины лишь лежали в гаремах и воевали за власть и другие земные блага. Была забыта заповедь Пророка – приносить жертву за великое дело, сражаться с мечом в руке или даже погибнуть за него мученической смертью… Сайидна же провел черту между такой жизнью и своими деяниями. На той стороне – Багдад и сельджукские троны с их развращенными приверженцами, на этой стороне – мы с вами. Вы, будущие посвященные фидаины, являетесь избранным войском, ваша высшая цель – самопожертвование и мученичество за правое дело. А значит, вы во всем должны отличаться от тех, других. Поэтому Сайидна ввел для вас строжайший запрет – вы не только не женитесь, но и никаким иным способом не будете предаваться разврату. Словно вы уже обитатели райских садов, созданных для вас, вам запрещено говорить о нечистых вещах. Вам запрещено даже думать о них или тайно предаваться им в своем воображении. От Аллаха ничто не укроется! И именно Сайидна был им избран, чтобы стать вашим предводителем… А тех, кто нарушит запрет, ожидают строжайшие наказания. Кто будет застигнут за неприличным разговором, будет сразу отправлен к рядовым. Одного из вас это наказание уже постигло. А тот, кто, будучи уже посвященным, вступит в связь с женщиной или даже женится, будет предан страшной смерти: сначала палач выколет ему глаза раскаленным колом, а когда самая сильная боль пройдет, ему заживо отсекут все конечности. Это наказание верховный повелитель посчитал справедливым для того, кто нарушит его запрет.

У учеников при этих словах пробежал мороз по коже. Они не решались посмотреть друг другу в глаза. Некоторым живое воображение рисовало ужасные наказания. Их передергивало, и то и дело у кого-то из груди вырывался скрываемый вздох.

Когда да’и Ибрахим наблюдал за эффектом своих слов, на его неподвижном лице заиграла незаметная улыбка. Гораздо более мягким голосом он продолжил:

1.Лошак – помесь жеребца и ослицы.

2.Павианы – род узконосых обезьян из семейства мартышковых.

3.Гурии описаны в ранних частях Корана как вечно молодые девушки необыкновенной красоты, ожидающие в раю правоверных мусульман.

4.«Сайидна» – обращение, означает «наш господин» в переводе с арабского.

5.Экзотическая черная древесина некоторых тропических деревьев.

6.Коран делится на суры (главы), которые в свою очередь состоят из аятов (стихов).

7.Пехлеви – среднеперсидский литературный язык Ирана.

8.Газель – стихотворная форма в поэзии ряда народов Востока. Газель состоит из бейтов (двустиший), рифмующихся по формуле: aa, ba, ca, da и т. д., то есть оба полустишия первого бейта рифмуются между собой, и затем эта рифма повторяется во вторых полустишиях последующих бейтов.

9.Татарский курай – продольная открытая флейта.

10.Талисманы с выдержками из текстов Корана, надеваемые обычно детям и женщинам для защиты. Практика вызывает неоднозначные оценки, и среди приверженцев ислама имеет как сторонников, так и противников.

11.Приверженцы одной из ветвей ислама шиитского толка, зародившейся в середине VIII века, когда отдельная группа шиитов выбрала седьмым имамом (правящим религиозным авторитетом) своей общины Исмаила, старшего сына шестого имама Джафара ас-Садика, который сам назначил имамом своего четвертого сына Мусу аль-Казима.

12.Сельджуки – ветвь кочевых племен тюрок-огузов, названная по имени их предводителя Сельджука. Сельджуки приняли ислам и создали в XI веке правящую династию и свое государство, захватив Азербайджан, Курдистан, Ирак и почти весь Иран.

13.Муэдзин – служитель при мечети, чьей обязанностью было провозглашать с минарета призыв для верующих к совершению молитвы в определенные часы.

14.«Богатырь», «герой», «борец» (перс.).

15.Фидаин (араб. «жертвующий», т. е. человек, жертвующий собой ради идеи) – обозначение членов религиозной организации исмаилитов-ассасинов, готовых пожертвовать жизнью для выполнения заданий руководителей общины.

16.«Шахнаме» («Книга царей») – памятник национальной литературы иранских народов, собрание мифов, эпических сказаний и исторических хроник, самым значительным произведением является поэма Фирдоуси.

17.Шииты – последователи направления ислама, возникшего в VII в., когда часть мусульманской общины признала законным преемником Пророка Мухаммеда его двоюродного брата и зятя, Али ибн Абу Талиба.

18.Трагед – актер, выступавший в трагических сценах древнеримского театра во время правления Октавиана Августа, когда театр приобрел прежде всего развлекательную функцию, в связи с чем трагедии целиком не ставились. Трагеды выходили на сцену в масках и костюмах и исполняли лишь арии из драм и трагедий.

19.Сунниты – последователи направления ислама, возникшего в VII в., которые, в отличие от шиитов, признают трех Праведных халифов, бывших до Али ибн Абу Талиба, а первоисточником религии считают не только Коран, но и сунну (араб. «обычай», «пример») – священное предание о жизни пророка Мухаммеда, содержащее расказы о его деяниях, поступках и изречениях и являющееся дополнением к Корану.

Бесплатный фрагмент закончился.