Читать книгу: «КРАЙ»
Здравствуйте, люди добрые! О пути-дороге сказать, – что о доли пытать. Сказы-то наши из похождений слагаются, присловьями простонародными красуются, да небылицами старыми отзываются. А кто сказы наши слушать собирается, пусть на язык доморощенный не гневается, да слога неученого не пугается, за премудрую головушку не хватается.
А наш баян на завалинке посиживает, по-простому сказы поговаривает, не всяк во лаптях по паркетам чудным хаживал, своды расписные да палаты царские видывал, речи затейливые, да словеса мудреные слыхивал, – а коли видывал, за душу не продал, а коли слыхивал во корчме пропил, да не за сот рублей, а за грош един.
Да и сами мы людишки бывалые, тёмные, да неприметные. Про беды премудрые, да кошели золочёные мы и слыхом не слыхивали, видом не видывали, не за великим гонимся, все сказами да былями тешимся, с ведьмами да чародеями якшаемся, с людьми перехожими за одним огнем посиживаем, на зарю утреннюю поглядываем. А про пыль подорожную нехоженую токмо по одним сказам и ведаем.
Сказка о Иване молодом сержанте. /основа/ Даль. В. И.
Часть Первая. УРУТЬ.
Интерлюдия 1. Древние.
Где-то, когда-то… В этом месте река довольно резко поворачивала, вечерние сумерки уже окутывали пространство вокруг, было необычайно тихо, лишь волны говорливо и монотонно разбивались о крутой высокий берег. Ощутимо был слышен пряный запах трав, который порождали цветущие луга, раскинувшиеся вокруг.
Могучая, и в тоже время низкорослая, бесконечно старая дикая груша, растущая почти у самого крутого берега, тоже была вся в цвету. Тут же, под сенью древа, миролюбиво ворча, горел небольшой костерок. Ветрено, пламя то и дело металось из стороны в сторону, создавая замысловатые узоры из огня. На земле, средь травы, виднелись упавшие, как на подбор, крупные и зрелые плоды груши, казалось, сочные, спелые и необычайно вкусные.
Одну из таких груш, смакуя и явно получая несказанное удовольствие, не спеша вкушал человек, расположившийся на траве прямо у костра. Среднего роста, крепкий. Сухое, даже хищное лицо, длинный нос, мягкий кошачий взгляд светло-карих глаз, аккуратная ухоженная седая бородка, такой же, почти седой, длинный чуб, который, то и дело играясь с ветром, ниспадал на глаза. Чёрный длинный плащ почти полностью окутывал человека.
– Здравствуй, братка! Как наши дела, Вей? Всё добром, надеюсь? – произнёс путник, необычайно мощный и высокий, ощутимо сильный, будто невесть откуда взявшийся прямо у огня. Человек, сидящий у костра обернулся на голос, улыбнулся и жестом предложил пришедшему присесть.
– Да присаживайся уже, неугомонный ты наш, груш отведай, знатные они в сию пору. Чего брате на встрече настоял, да и здесь ещё, а не в Росстанях в замке, неужто думаешь через покровы наши чужие уши торчат? Время, Влас, поджимает, успеть бы всё.
– Не бубни, Вей, вечно ты для любимого дела время жалеешь, мне ли не знать, как поговорить тебе в радость, – усмехнулся пришедший, откидывая полы тёмно-багряного плаща и усаживаясь на дубовое брёвнышко у костра.
По виду настоящий богатырь, за два метра ростом, косая сажень в плечах. Длинный, молочно-белый волос, уложенный замысловатыми косичками в диковинную прическу, виски и лицо чисто выбриты, лишь свисают длинные, такие же белые, заплетенные в косички усы, да вся открытая часть лица и тела изукрашена татуировками багряного цвета.
– Груши здесь в любую пору хороши, они, видишь ли, времен года не наблюдают, – Влас подобрал огромную грушу с земли, отер о плащ, надкусил. Ледяной взгляд небесно-голубых глаз с хитринкой уставился на собеседника.
– А ведаешь ли ты, брате, что заповед твой, тот, что в Герасе, сработал? Сторожа обозначились, вроде шевеления там, того и гляди, выход будет скоро. Готов? Много сил и средств ведь положено, века подготовки и работы с печатями в мастерских чего только стоят. Твое же детище. К тому же, древние, да и боги те же, про других уж и помолчу. Подрядились вроде, не гоже недоглядеть, там ведь кровь твоя, помог бы что ли.
Вей бросил пристальный и серьезный взгляд на своего собеседника.
– Знаю, Влас, все знаю. Насчет подрядились, так не служим мы никому, брате, не забыл? А по договору дело сделаем, тем более, то наша задумка, – нам и ответ держать. Буде кто давить станет, посылай всех лесом, тебе-то не привыкать. И так, надо, а то и вовсе не надо, а ты важных да значимых лесом шлешь.
Названные братья рассмеялись.
– Помнишь ведь, славное время было подготовки, тихое и спокойное, труд, веселье и игры, обсуждения и беседы, встречи и даже любовь, и снова труд. Загляденье, одним словом, не то, что ныне. И Забава была еще со мной.
Вей нахмурился, отстранённо уставился на веселящиеся на ветру языки пламени, и уже более тихим голосом продолжил.
– Время, Влас. Надеюсь, у нас всё получится, наша доля делать. Видишь ли, Передел. Всевластная идет полным ходом, миры смешались, стены рухнули, хаос, безраздельная и бесконечная смута и сеча всех сил и властей за новое мироустройство. Ко всем напастям, ещё и Безымянный со своими тварями. С другой стороны, что это, если не возможность? Не упустить бы. Хотя бы паразитов подвинуть, а лучше скинуть в небытие, пока уроды мир не обнулили под себя, многие века так старались ведь. И мы мало что могли, сейчас перемены и мы можем, а стало быть, и будем делать.
Помолчали. Ворчливо хрустят ветки в костре, упала очередная спелая груша, покатилась. Влас поднялся с бревна, подобрал грушу, уселся обратно, задумчиво посмотрел на крупный желтый плод в своей руке.
– Вкусны, однако, и силы полны, прихватить пяток с собой, что ли? Знаешь, уже более века наших древних что-то не видел, странно. В Тайре, в царских палатах у Ильма последний раз, это когда вилы объявились на востоке. Толком тогда так и не поговорили, они ведь нам старшие, те, кто были до нас, до нашего поколения. Люблю я с ними говорить, хоть и знаю немногих, мудрые они. Что молчишь, Вей, и что насчет усилить потомка твоего, неужто не ёкает нигде, кровинушка ведь?
Вей поднялся с травы, потянулся, уселся на бревнышко рядом с Власом, уставился на огонь.
– Вот гляди, брате. Древние, говоришь, ты бы еще додревних и Славию вспомнил. Они, по сути, в древности и остались, когда паразиты одолели и Великие Древа были порушены, а земли изгажены. То был их Передел, предыдущая Всевластная, они тогда проиграли, мало их осталось, полегли почти все. Нам бы, и тем, кто с нами, ныне свою Сечу не проиграть, глядишь и новый мир получше старого будет. А то, что будет что-то, это неотвратимо и неизбежно, а вот какое – поглядим и поучаствуем в меру свою.
Вей поднялся. Он, стоя в полный рост, был немногим выше сидячего Власа и в мгновение пропал из вида.
Издалека донеслось: «Пройдусь пару минут, луга гляну».
И действительно, через пару минут объявился, вышел, будто из пустоты, оказавшись рядом с костром. Поставил перед Власом небольшое травяное, плетеное лукошко, полностью наполненное крупными спелыми грушами.
– Гостинец тебе, брате, в седмицу управься с ним, или близким раздай, кто по силе не ниже золота будет.
Отошел, снова улегся у огня на траве, поворочавшись, удобно улегся.
– Кровинушка, говоришь. Даров и плюшек у него и так по крови с лихвой, я его дорогу за него не пройду, пусть свою долю сам ведет, все что мог и нужно я сделал, даже берегиню. Развиваться будет, – она поможет. А там посмотрим. Мы же в замысел тот вмешиваться напрямую не можем, сам знаешь, законы и иже. Приглядывать, конечно буду, ну а коли край совсем станет, может из сотни своей кого отряжу. Он сам всё должен, понимаешь?
– Оно-то так, Вей, однако, случись что, горько будет. Кровь-то не водица, сам знаешь.
Влас поднялся, поставил лукошко с плодами на бревнышко, а сам подошел к костру и протянул руки к огню. Тот взметнулся диковинными петлями, опал, сердито затрещал.
– Ладно, понимаю я всё, посмотрим, в общем.
Вей тоже поднялся с травы и подошел к огню, тёмный плащ пошёл волнами, отряхиваясь от сора. Рядом с Власом он выглядел как ребенок, еле достигая тому до плеча.
Вей пристально посмотрел на собеседника.
– Брате, зная тебя, ещё раз говорю, не лезь. Единственное, отошли кого из своих в Волот, князя или окружение его оповестить, как договорились. Знаешь ведь, старая история, не особо я люблю велетово племя. Дабы с социалкой нашему дикарю помогли, а то, что он в болоте своём видел, мир во время Передела особенно диковинен, сам иной раз дуреешь от сочетаний и нагромождений. Твои-то все при деле, всё по плану?
Влас утвердительно кивнул.
– Всё тогда, брате, свидимся, бывай.
Обменялись рукопожатием. Вей накинул капюшон на голову, сделал пару шагов, обернулся, с улыбкой подмигнул и в миг исчез, будто его здесь и не было никогда. Влас ещё постоял в одиночестве пару минут у костра, задумчиво бормоча: «Не лезь, не лезь, разберемся…»
Подхватил с бревна наполненное грушами плетеное лукошко, накинул капюшон и тоже, подобно своему собеседнику, в мгновение ока исчез.
Из-за груши показался небольшой человечек в льняной вышитой оберегами рубахе до пола и в смешной шапке-ушанке с приделанной кокардой времён Союза, и засеменил к брёвнышку у костра. Вскарабкавшись, уселся на него. Усердно жуя подобранную грушу, сердито проворчал: «Доглядай тут за ними, собирай тут всё, как за детьми малыми, а порядок на ком, а секретность? Тоже мне, нашли… Добрый, конечно, я».
Без звука, без вспышки и иных эффектов, как-то даже обыденно, пространство с огнём, рекой, грушей, лугами и иным содержимым просто схлопнулось.
Бесконечные, никем неисхоженные серые и иных цветов тропы междумирья. По одной из них неспешно, но уверенно топает, что-то негромко напевая себе под нос, небольшой человечек. За спиной болтается ярко украшенная множеством разноцветных лоскутов котомка, а на чудаковатой шапке, подобно звезде, горит кокарда времен Союза. Державы, одной из крупнейших и влиятельнейших на просторах закрытых земель, которая существовала уже на закате старого мира.
Глава 1.
У берега небольшой речушки на привязи ютилась маленькая неказистая лодочка-долблёнка, по сути, одноместный утлый челнок. Всё вокруг утопало в зелени, суетились птахи, жужжали всякие козявки, пахло молодой листвой и разнотравьем.
Весна в силу вошла, тепло, даже ночью без огня и то нормально, заметил я. Интересно, как там дед, все ли ладом, уже третий день в пути и еще два до Края, и пять обратно, день, может два там. Итого десятина, это если всё как всегда на Краю. Хотелось бы конечно перемен. Держись дед, сам сказал надо проверить. Каждую весну так и каждую осень, ранее вдвоём хаживали, спокойней, да и сподручней было.
Стар дед, неимоверно стар и слаб стал, дорога в тягость, а рисковать не тот случай. Самостоятельность, да и забота не лишней будет, одному остаться – вот тогда уже полный край настанет. Хоть вой, хоть, родовой зарок нарушив, подавайся в Хоробор к воярам или в Листвен к чародеям. Благо и те, и другие примут без проблем, не раз зазывали, однако Ряд нерушим. Ну да, сам справлюсь, странствовать по Урути не в диковину, привычно.
Я огляделся на место ночёвки, ничего ли не забыл – вроде нет, всё в ласточку уложил (так я по-доброму называл свой челнок). Ну что же, чтим обычай: «Добру быть!»
Достаточно громко сказал, напоследок кивнув на старую обвисшую вербу, благодаря за то, что приютила на ночевку: «До сустречи». Привычным единым движением запрыгнул в челнок, ещё мгновение – и привязь снята, а ласточка легко скользит по течению, лишь изредка весло беззвучно касается глади воды, выправляя путь.
Долог весенний день. Вода уже почти ушла, но Тера полноводна и сильна в сию пору, неся свои воды в никогда не виданную Сужену, так вроде бы на старых картах писано, бережно хранимых, как и многое иное из старого мира в Деревах.
Вокруг на многие версты раскинулось урочище Уруть, – по сути бесконечные болота, сменяемые то и дело небольшими пятнами широколиственных могучих лесов, преимущественно состоящих из дуба, клена, граба, вяза и ясеня. Реже можно повстречать и березовые рощи, еще реже сосновые боры, а так – болота, топи и снова болота.
Вот и весь мой мир, думал я, нет хода, всё излажено и изучено и не единожды, и ни одним поколением. Исписаны десятки тетрадок предками, десятки раз прочтены, – нет хода, всюду Край по периметру.
Да, есть с десяток древних мест, как писано в самых старых записях родовичей. Частично, – то разрушенные развалины селений старого мира, ныне уже почти поглощённые топями, да и самой природой, прах и тлен. Частично же, непроходимые для человека места, гиблые и заповедные, что подобно самому Краю не допускают к своим тайнам. Есть ещё, конечно, и Засека, тревожная и опасная зона на востоке, однако и там тоже Край.
Что есть Край толково объяснить никто и не мог, теорий и смысловых полаганий тьма, а сути нет. В какую сторону от Деревов не кинь, верст этак с тридцать, – и всё, ходу нет, во всяком случае, человеку. Дед сказывал, да и в записях есть, когда еще люда больше было, с десяток селений, то многие по-первости сгинули, пытаясь преодолеть, уйти за Край, при том, что зверь, да птаха какая нередко пересекала рубеж, а человек видишь – нет.
Верно хорошо тогда было, когда людей живых много. Сейчас старые хутора обветшали, частокол прогнил, местами повалился, как и сами осиротелые терема и хатки. Дед говорит, даже нежить покидает эти места, видно ведает тропку за Край. Знал и умел многое дед, боле века уже годков отмеряно, и меня учит, зло и жестко учит, иначе никак, иначе жизни не будет. Однако общаться с нежитью пока не особо получается, хотя чую, ведаю, а вот напрямую поговорить, – никак. Ну да это дело наживное.
Дед утверждает, что все идет более чем хорошо и он в мои годы и половины не умел, хотя учили тогда знатно, даже экзамены сдавал, наряду ещё с двумя отроками. Дед тогда победил и стал урядником. Тем, кто чтит Ряд и живёт по договору, старому, как и сам Край. И я, Вар из Деревов, тоже живу так.
Да, наука жить и знать, в принципе, давалась мне достаточно легко. Письмена, таблицы, исчисления, картография и иная грамматика, имеющаяся история и география старого мира. Доступная механика и инженерика, из того последнего, что от старого мира досталось и работало, а тем паче имело надобность в этом новом, пусть малом и закрытом мире.
Вычислить, измерить и создать те же самострелы, что по дюжине стрел разом выпускают. Выживать в природе, следы читать, ловушки там мастерить, отравы и яды, травы для лечения, химия и биология, а боле того медицина.
И ещё, как зверя альбо человека брать, когда и сильнее враг и не один. Далеко бегать, высоко прыгать, мягко падать и иное. И когда нет оружия, и когда оружие есть. Ножи, топоры, дубинки, шесты, цепи, сулицы и копья… Огнестрела не осталось, жаль, хотя мыслится мне, – не мое это.
Плюс к тому, четыре зимы в Листвене и почти два года в Хороборе, ну да это отдельная и весьма занятная история. Одни только диспуты в узком кругу об экономике, политологии и социальной справедливости старого мира уже не мало стоят! Хоть и казалось это пустой тратой времени, однако втянулся и в дальнейшем это изрядно занимало.
К тому же, уже целых три, к сему времени, наряда на Засеку отбыты полностью и исправно. Надо признать, ещё та практика в навыке убивать и не быть убитому, но там иначе никак.
Но все это так, база, как дед говорит, да и мало от старого мира осталось. Время всё нещадно подобрало. Тех же книг, хоть и бережно хранимых, хорошо ежели пару сотен, потрёпанных да изношенных, в Деревах осталось. В Хороборе и Листвене библиотеки значительно побольше будут, но толку-то, всё доступное уже прочитано от корки до корки, важное и не по одному разу, а особо значимое и заучено. Однако, не велика база-то.
Дивно все это, в старом мире вроде и не было магии, или не пользовали оную, мир по-другому видя. Сейчас – другое дело, в силу вошла ведовская наука, дивье знанье, знаки да резы, заговорная практика, умение читать околицу, да с духами гутарить, работа со стихиями-статями, особое виденье и многое то, что посредством собственной воли и силы деется, и не только.
Сколько себя помню, приходиться всё время учиться: учиться думать и преодолевать, изобретать, знать зримое и ведать незримое. Побеждать и решать любые хитроумные задачи.
Порой одолевает вопрос: зачем? На Засеке я в почете, у вояров и чародеев один из первых в науках. Дед лукаво улыбается: «Всему свой срок, пока это лишнее». Хотя, чего таить, и так всё, собственно, ясно – Край. Точнее, преодолеть Край, ибо роды наши в убыль идут и для любого, мало-мальски вдумчивого человека очевидно неизбежное. Поколение, если повезет, два – и всё, конец, ту же Засеку не удержим при неизбежной волне. А ещё есть Ряд.
Дед говорит, невозможно знать всё, да и не нужно. Лишний хлам в голове идти мешает, главное в другом, – уметь мыслить и действовать, исходя из окружения, так, чтобы добиваться желаемой цели. А цели у нас какие, – тихо так, говорит дед, – выполнить Ряд и, для начала, преодолеть Край.
«А что за ним, Боги весть, по сему и приходится тебя затачивать по многим вопросам. Может окажется и не нужным, ну да примечено не единожды, зверье шастает, птахи летают, и иное, многое на то указывает, – должен и есть там мир. И мир тот дивен и велик. А в дивном и великом без силы никуда, и желательно своей силы, не заемной.
А так завсегда лучше что-то знать, знать – это всегда сила. Пустое знание, бессильное, – сам потом выкинешь. Готовность, принятие и действие, – без силы невозможны. А без воли невозможны осознанность, целеполагание и смысл. Мой вот смысл – тебя, внуче, обучить, подготовить, а твой, – уйти за Край и выжить, как иначе. А волю и силу твою тренировать будем нещадно, иного пути у нас попросту нет и уже не будет. Так что, иди трудись, внучок».
И внучок трудится, трудится неустанно, сколько себя помнит. Такова она – моя жизнь. Да, иного пути уже не будет, дед уйдет, уйду и я. Эх, мысли, мои мысли… Я небрежно иногда поправляю веслом ласточку, а та неспешно, но целенаправленно скользит по водной глади Теры.
Вечереет, солнце уже знатно перевалило на закатную сторонушку. Пора бы уже место под ночевку примечать. Вот бы прошлогоднее сгодилось, но это вряд ли. Уруть живет своей жизнью и ежегодно, как сызнова меняется, открываются новые тропы, где-то уходят, а где-то пребывают воды, ну да поглядим.
Вскорости и место хорошее нашлось, лес широколист заметно поредел, появились взгорки. Один из таковых, с могучими старыми ясенями, я для себя и присмотрел, – ласточка уверенно направилась к берегу.
Обыденные бытовые дела устройства временного лагеря уже позади. Да и много ли надо одному путнику? Огонь играет на ветру, в котелке кипит похлебка, пару донок в реке на ленивый улов, коли свезет. На траве развернутая медвежья шкура от огневика, при надобности мехом наружу тепло дает. Рядом, под рукой, обвязка дивьих сулиц* и самострел семиряд.
Вряд ли стоит опасаться. В урочище, по сути, все друг друга знают, и врагов у меня просто нет. Тревожная и опасная Засека на замке. Да в гиблые места не лезь, а обходи – и будет тебе радость. Но таково неизменное правило, – мир всегда меняется, мало ли. Нужно допускать возможность всего и иметь готовность ко всему, насколько сие вообще возможно, без иллюзий, само собой.
Крепка дедова наука. Вечерний, легкий перекус, можно да и нужно прогуляться по ближайшей округе в пару верст. Глянуть, все ли ладно, по-дивьи прочувствовать, что в околице делается. Да, само собой, ловушек побудок с дюжину раскинуть – тоже неизменное правило.
Ну что же, перекусил, пора и честь знать. Я спокойно поднялся, потянулся, – молодость, всего девятнадцатый годок пошел. Росл, выше среднего, ощутимо ловок и силен, да и красив, чего уж там, – излишняя скромность не мое. Девки не дадут соврать, но это лишнее, я никогда не был падок, одной Яринушки вдосталь. Всего должно быть в меру.
Спустился к реке, проведал ласточку, глянул донки, присел у самой кромки воды, ополоснул лицо, сосредоточившись шуйцей успокоил водную гладь. Надо же, без труда получилось, – незамысловатая волшба удалась: водица, что зеркальце.
Внутри было тревожно, ожидание чего-то, хотя, вроде бы, всё нормально. Ухмыльнулся своему отражению, вгляделся… Спокойные светло-карие кошачьи болотные глаза, не ведающие до селя страха, прямой нос. Соразмерный рот обрамляет еще юношеская, аккуратно стриженая бородка. Удлинённое лицо, короткая стрижка, лишь тёмно-русый чуб развевается на ветру.
Говорят, я сильно на батьку похож, глаза только от матушки. Не проверишь, не застал я их, жаль. Ладушки. Я подмигнул отражению и прислушался к самому себе, – да, именно так, ожидание и смутная тревога в наличии.
Глянул на солнышко, пару часов до заката есть, успею обернуться, посолонь по округе пойду. Пристегнул обвязку сулиц на крепёж за спину, осмотрелся. Так, нож на ремне, засапожник, нарукавник, метательный холодок на поясе. Всё ладно, ловко лежит. Глянул на семистрел, – нет, больно тяжел, да и в лесу неудобен, простор нужен. Неспешно, где-то даже лениво, двинулся к кромке густого молодняка березок да осинок на полночь.
Сторонний наблюдатель, буде таковой здесь оказался, увидев внешний вид, стать и осанку, манеру движения и иные телесные повадки, непременно бы признал благородную породу, что невозможно приобрести, а лишь получить по праву рождения. Мгновение, – и серая фигура бесшумно скрылась в зелени подлеска. И лишь ветерок игриво трепал молодую листву, да на пустой ночевке тихо, даже как-то сердито и обиженно, потрескивал брошенный в одиночестве затухающий костерок.
*Сулица – По сути древнерусское метательное копье (дротик), используемое балто- славянами с древнейших времен и до эпохи Ивана Грозного включительно. Происходит от старинного слова «сулить», то есть касаться. Как правило длинна древка 1,2- 1,5 м. Наконечник 15-20см, различной формы: шиловидный, ромбовидный, лавролистый, удлиненно-треугольный… Более подробно смотрите Дополнения.
Глава 2.
Обход, по сути, был стандартен и ничем не примечателен, ничего необычного: птахи, мелкое зверье. Радовала красками молодая весенняя листва и трогало обоняние сила свежего разнотравья. Лес жил своей повседневной, но полноценной жизнью. Однако, некая тревожность, ещё со времени гляделок со своим отражением, не отпускала. Я привык себе доверять и небезосновательно, надо признать. Чему-то быть!
Ещё солнце не зашло за небокрай, за час, ну полтора управился, – прикинул я, – пора бы уже и возвращаться, ещё побудки-маяки мастерить да наговаривать. До лагеря меньше версты, поди. Округа обойдена, все вроде ладом, как обычно, то бишь. Или не то бишь? Что-то всё же не так, что-то изменилось.
Я остановил свой бесшумный ход, застыл, спокойно сосредоточился, прислушался, по-дивьи проглядывая мироколицу. На самой границе доступного мне пространства есть что-то, или скорее кто-то. И это двигалось, не будучи естественной частью этого леса, выбиваясь из привычного и размеренного ритма Урути. Слишком далеко и неотчётливо для меня, однако, – да, именно так, с севера, примерно в версте, кто-то движется в моем направлении.
Так. Спокойно. Унять волнение, возможный пришелец, верится с трудом, да не может быть, или все-же может? Годы изоляции дают и берут свое. Не верится, но факт, ты готов к этому, и ты ждал, – мысли, будто вихрь из осенней листвы, кружили в голове.
Ещё раз. Осознанность и спокойствие. Допускаем, что появится кто угодно. Выбираем место, время есть, готовимся. Я уже спокойно огляделся. Так, в сотне шагов позади поляна с могучими дубами, хорошее место для встречи или для боя. Уверенно двинулся обратно по своим следам к поляне, на встречу. Подумалось: возможно, то, что движется, идёт по моему следу, ибо я с того направления и шёл.
Да, поляна хороша. Ближе к югу-полудню, а стало быть, и к лагерю, рос старый кряжистый дуб. Многим более века, поди, исполину. Справа, шагах в тридцати, ещё пяток дубов поменьше. Потомство, видать, а так – чисто всё на добрую сотню шагов, трава невысока ещё, что хорошо. Слева –гиблая топь, справа – тоже болотина с мелколесьем, обойти тяжело будет.
Здорово, дидо, – я провел ладонью по коре, поклонился приветствуя исполина, – дозволь погостевать у тебя, да оборони, добру быти. Невесть откуда, прямо под мои ноги, свалился прошлогодний желудь, отклик мира получен.
Тревоги отхлынули, как мутная вода, голова прояснилась, стало спокойно, появилась твердая уверенность, взял-таки исполин младшего под опеку. Лады, дидо, – мельком подумалось, – отблагодарю, коли жив буду, а может и капь малую сварганю, поглядим.
Четверть часа иль чуть меньше у меня есть. Так: обережные сулицы, забороны и препоны, – чего уж, будем пробовать. Перевязь с дротиками снята со спины, первая горняя сулица уже в руке, краткий наговор и неуловимым отточенным движением резная отправляется в полет.
И вот она уже торчит в земле, возвышаясь над травой, играя в закатных лучах резными дивьими рунами, шагах в семидесяти на север и до густого полесья шагов двадцать. Добро. Следом за нею короткий наговор и вот уже десная и шуйная одновременно в полёте. Так, по диагонали справа шагов пятьдесят, слева тридцать – да, всё ладом, обережный триглав сотворен.
Всё по науке, должно работать, три долгих года неспешно и, соблюдая все коны и ряды, творил себе я дивьи сулицы, числом семь. И каждая из семи отличия, намерения и силу особую потаенную имеет. И в деле уже, на той же Засеке, побывали не раз. Оправдали себя, жизнь мою спасая. Пожалуй, из всего дивьего оружия, справленного лично мной, эта семёрка подружек-сулиц была величайшим моим достижением и гордостью.
Мгновенье подумав, я взял из перевязи еще одну сулицу, пройдя шагов десять вперёд, воткнул её в землю, прошептал наговор, вернулся к дубу. Следующую, чёрную как зола, всю испещрённую красными кровавыми рунами, уже без наговора воткнул в землю в четырёх шагах слева и чуть позади. Дальше, в трёх шагах справа и чуть впереди, нашла свое место зеленая, как молодая листва, вся в белесых чертах и резах. Оставшуюся же, последнюю сулицу, даже не вынимая, вместе с перевязью просто прислонил к дубу так, чтобы под рукой была.
Сотворение оберегов для меня дело привычное. Заняло не более пяти минут. Мысли следовали чётко, без суеты: триглав, крыж сделал, на более сильные да вычурные дела времени нет, холодок да ножи есть, всё справно. Готов.
Теперь идущее ко мне уже ближе, а стало быть, и снять информацию удастся глубже, чётче и лучше. Ну, во всяком случае, насколько смогу, да силёнок хватит.
Я присел у корневища дуба, прислонился к могучему стволу, закрыл глаза. Дыхание, чувства и мысли приведены в особое состояние, и вот уже сознание переходит в дивью реальность мира, где границы обыденного стираются, и ведающий человек может видеть сокрытое.
Образы и ощущения сменяли друг друга, то становясь точнее, то тая и истлевая, как водица, обернувшаяся паром, местами покрытым маревом и рябью, будто наблюдаемый сам обладал ведовством и ставил защиту, правда, как-то слабо, неловко, даже скорее неосознанно.
Угрозы, как таковой, я не чувствовал. Скорее усталость, боль, отчаянье и надежда, – и всё это как-то бесформенно, расплывчато. Приходиться признать, будь здесь дед, дело пошло бы куда лучше, – но имеем, что имеем. Ясно одно, идущее – не человек и не зверь, на нежить лесную тоже не похоже, твари из Засеки также имели иной послед.
Да, это пришелец. С подобным ранее не приходилось сталкиваться никому из известных мне уже вымирающих родов. И да, идущее уже значительно ближе, полверсты максимум, движется не особо быстро, явно чует меня и, вероятно, торит мой след. Возможно, боя можно будет избежать.
Однако, было что-то ещё, менее уловимое и более удалённое, следующее уже вроде за непонятным пришельцем. Я раньше упускал это, опыта маловато, да и идущий впереди гасил и закрывал следующего за ним, плюс расстояние до него больше. Занятно, ну да здесь уже проще, по мере приближения к поляне, я всё отчетливее чувствовал – это зверь, какой-то странный и непонятный, но все же зверь. Зверь извращенный и опасный.
Явственно чувствовалась исходящая от второго пришельца лютая злоба, даже какая-то запредельная ненависть, и в то же время, полное отсутствие каких бы то ни было, пусть даже по-звериному, адекватно разумных эмоций. Нечто ощутимо сильное, тупое и до жути злобное двигалось немногим быстрее преследуемого им первого пришельца, но неизбежно должно было настигнуть его, где-то именно в районе этой поляны.
Ну что же, не избежать, бою быть. Я поднялся, огляделся, ветер лениво играл листвой старого дуба, легкий порыв освежил лицо, взвихрил чуб. Подумалось, ветер – это хорошо, может, стоило все-таки тянуть с собой семистрел, кабы знать.
На удивление, внутри было предельно спокойно, какая-то странная тихая радость. Неспешно, даже как-то лениво, я освободил из перевязи последнюю сулицу. Резное, отполированное руками до блеска древко, ладно легло в десницу. Отошел от ствола вперед шагов на семь, воткнул Неждану, так звали первую из семи сулиц-подружек, в травянистый дёрн подле себя.
Вечерний, предзакатный сумрак уже начал заботливо укутывать поляну. Солнце, пройдя свой отмерянный путь, покидало этот мир, но ещё было достаточно светло. На кромке полесья и поляны метнулась едва уловимая ловкая тень.
Я будто посмотрел на себя со стороны, такое бывает у меня перед боем. Мои уста тронула легкая улыбка, я сощурил глаза (давняя привычка), а они, по утверждению всех более-менее знавших меня, будто горели, излучая спокойную уверенность. Возможно или наверное, так и могла бы выглядеть готовность.
Из записей Демьяна Первого 1.
Я хорошо помню то утро, погожий августовский четверг. Встали мы рано. Меня ждал покос в саду, внучка собиралась на утренний поезд в город к родителям. Каникулы подходили к концу и ждала учёба. Жена хлопотала на летней кухне. Всё, вроде, как всегда.
Это я потом уже понял, что для меня мир изменился со слов внучки: «Дед глянь, что-то электричества нет, телефон на подзарядку надо поставить. Вроде заряжала, а он мертвый».
Деревенька у нас небольшая, мы на отшибе небольшим хуторком живем. Глянул, – визуально пробки в норме.
– Маринка, я прогуляюсь, гляну, может обрыв где. Хотя с чего бы, ночь тихая вроде была, погодливая, – ответил я внучке.
Обрыва не было. Это потом уже, годами позже, описывая то время, с иронией понимаешь, что Обрыв всё-таки был. Именно так, – с большой, заглавной буквы. Обрыв окончательный и бесповоротный, изменивший весь мир вокруг и коснувшийся конкретно каждого живого человека.
Для меня, в начале, самым странным было то, что вот так вот, без каких бы то ни было волнений и потрясений, роковых знамений, буйства стихий и иного, что приписывается религиями апокалипсису, тихо и совершенно незаметно оный и произошел. Хотя, вот оно солнышко светит, по небу гуляют кучерявые облака, в травке стрекочут кузнечики, а в начавшей желтеть листве, суетятся птички.
Оказалось, электричества вообще нет, любая более-менее сложная техника и аппаратура не работает, вся электроника, включая простейшую, превратилась просто в хлам. Как будто, где-то, некто неимоверно всесильный, нажал на клавишу и весь прогресс человечества обнулился, с его цифровыми технологиями, нано -новшествами и иными, неподдающимися разумению для простого человека, научными изысканиями и достижениями.
Но, как бы то ни было, железа не жалко, жалко людей. Как оказалось, смерть постучалось практически в каждый дом, по непонятной причине не затронув лишь некоторые семьи, включая и мою. Вся деревня пропиталась горем и болью, на всю округу слышался плач, крик, мат, вопли и голошения, рев скотины, лай собак, почему-то молчавших всю ночь.
И без того небольшая деревня обезлюдела почти в половину. Оставшуюся часть недели живые оплакивали, а на третий день хоронили мертвых, отпевать даже было некому. Осиротела и Михайловская церквушка, – священника Никодима тоже не стало, схоронили и его.
Какие причины и смыслы руководили тем первым Мором, до сих пор толком не ясно. Есть теории, конечно, но о них позже. Смерть прибирала к себе и старых и молодых, взрослых и детей, мужчин и женщин, но как-то предвзято и выборочно, будто прорежая людей, как рачительная хозяйка грядку от одной ей ведомых сорняков.
При том, что напрочь старая и хворая бабка Варка, та, что давно к Богу собралась, осталась жива, а Кузьму, забияку и весельчака, который молод и здоров был, как бык, в легкую гвозди руками гнул, схоронили. Страшно, неясно и туманно, вся деревня в ту пору погрузилась в некое сонное обречённое оцепенение, без веселий и радости, надежды и детского смеха.
С неделю, после похорон, собрали первый сход, так как живым всё одно жить надо. Долго считали, кричали и ревели, всё судачили и решали, что случилось и как быть дальше. Рейсового автобуса, того, что посещал нашу деревеньку раз в день, так и не было, в понедельник не приехала и грузовая машина, которая снабжала наш небольшой сельский ларек. Не заезжали и торговые лавки, те, что пару раз в неделю наведывали нас.
Небольшой наш железнодорожный пристанок осиротело молчал, поезда не ходили. В пяти-девяти километрах от нашего селения были и иные деревеньки. Решили отправить в ближайшие гонцов на велосипедах, благо те были исправны. Снабдили их ружьями для защиты, которых на деревню оказалось числом семь.
К позднему вечеру гонцы возвратились. Везде одно и то же. Как оказалось, как минимум, беда накрыла всю нашу близлежащую округу, оставшиеся в живых были в смятении, ничего не понимая. До ближайших городков-райцентров порядка сорока километров, правда в двадцати километрах был городской поселок, с отделом милиции, больницей, администрацией и иными благами цивилизации.
Решено было, более исправно подготовившись, на днях отправить людей и туда. Однако не пришлось, гонцы из Терюхи пришли сами. Они двигались на юг, желая добраться до мест, где имеется в наличии работающая связь, для ясности происходящего.
Никто ничего не понимает, всюду, где были, неразбериха и хаос, власти, как таковой нет, почти две трети населения вымерло. В одной деревеньке пристрелили двух скотов за насилие и мародерство.
– И это только начало. Уверен, скоро и банды из отребья появятся, начнет всякий сброд свою власть ставить, – угрюмо говорил Игнат, знакомец мой, старший из четырех гонцов, жилистый крепкий мужик с холодными серыми глазами, участковый из Терюхи.
– Помяни меня, Демьян, нутром чую. Это только начало, ни хера ведь не работает. Ладно электрика слетела, но даже механика как-то с натугой, с генераторами, долго провозились, так и не завели. Кто, что, где, – это хуже всего, что не ясно. Связь нужна, вот и идем на юг, ещё две группы отрядили: одна на север в область, другая к границе на восток. Последние годы, сам знаешь, время смутное, накалено все до предела. Может война, враги ядеркой долбанули, так вроде не похоже. Может биооружие, или там климатическое, иль вирус какой. Эксперимент, твою мать, навыдумывали дряни людей в стойло загонять, властители мира, сука. Ладно, бывай, в дорогу пора, даст Бог, еще свидимся.
Группа Игната отправилась в путь. Мы тогда душевно с ним поговорили, пройдет ещё пару недель и мы свидимся снова. Они вернутся, правда уже вдвоём. Поникшие, оборванные, обессиленные, еле живые. Со временем Игнат осядет в Деревах, как и я, и разговоров у нас будет ещё много.
Сейчас, по истечению многих лет, вспоминая те первые недели нового мира, невольно понимаешь, – могло быть и хуже. С другой стороны, имей мы хотя бы половину тех знаний, коими обладаем сейчас, могло бы быть значительно лучше.
Эх, сколько бы избежали ненужных ошибок и, самое важное, сберегли бы человеческих жизней. Надо признать, с пониманием и знаниями и на сегодняшний день у нас туговато, хотя уже полвека минуло, с тех первых недель.
Глава 3.
Я спокойно ждал подле воткнутой в траву сулицы, не трогаясь с места, внимательно наблюдая за приближающимся. Да, это определенно был зверь, не обделенный разумом, судя по дивьим ощущениям, что-то кошачье, крупное, ловкое, сильное. Несмотря на сумерки, по мере приближения стало очевидно, что пришлый зверь более всего походил на рысь. Обрубок хвоста, кисти на ушах, раздвоенная бородка, манера движения.
С другой стороны, подобной рыси в нашем закрытом мире, включая приходы и редкие волны из Засеки, отродясь не водилась. Добрый метр в холке, килограмм под девяносто, если не больше, окрас, опять же, одномастный, в переливах от темно-серого, пепельного, до почти черного к кошачьей голове. А клыки, в палец толщиной и длинной, что выступали даже при закрытой пасти, вмести с бородкой создавали иллюзию, будто зверюга улыбается.
Зримо ощущалось, что зверь был потенциально невероятно опасен и, в тоже время, также невероятно красив. Не к месту подумалось, – верно именно так и выглядели древние ископаемые саблезубые тигры, махайроды, львы и иже с ними, жившие в седую старину еще старого мира. Как утверждалось в одной из уцелевших и прочитанных мною книг.
Зверь не спеша приближался, делая прямо-таки разумные заминки при пересечении невидимых кругов, что сотворили сулицы, заметно прихрамывая на левую переднюю лапу. Стали видны свежие и глубокие, еще кровоточащие, рубцы на левом боку, разодранное левое ухо. Зверь явно ослаб и держался из последних сил.
Вне сомнения, в недалёком прошлом, этот сильный красавец проиграл схватку и уходил от погони. Кто же тогда его так, и кто там, за ним? – подумал я. Пожалуй, даже медведь или стая волков не способны на подобное, в моем мире такого зверья попросту нет. Отродья из гиблых мест? Тоже мимо, там следы иные.
Другое дело Засека, но она с противоположенной стороны, прорывов не было уже давно, да и что говорить, по всем убеждениям и имеющемуся знанию очевидно одно, зверь к Засеке отношения не имеет, от слова совсем. Там совершенно другое, ничего общего.
Страха не было. Зверь, по ощущеньям, воспринимался как что-то близкое, даже родное, вызывающее симпатию и даже сочувствие. Тем временем, пришелец уже был в десятке шагов от меня. Наши взгляды встретились, на удивление, глаза у зверюги тоже были болотного зеленовато светло-карего цвета, осмысленные, несмотря на плачевное состояние, без тени страха.
Я четко осознал, зверь готов умереть и он не боится, во взгляде явственно читалось – мы оба, мы вместе. А в моей голове возник достаточно четкий образ бледно-грязной чешуйчатой твари, оформившийся в призыв, перевести на слова который можно так: «Враг. Помоги. Вместе. Одолеть».
Вне сомнений, диковинный кот вполне разумен и по-дивьи, в спокойной обстановке, при должной сноровке, неспешная беседа с ним принесёт немалое удовольствие. К тому же, своеобразная беседа будет весьма полезна, ибо заодно и дивья практика станет тренироваться, на что так напирает дед. Ну да это все потом.
Было четкое внутреннее убеждение, что я понимаю его, и это взаимно. Я оформил ответ и, глядя прямо в глаза замершего в отдалении зверюги, отправил четкий посыл: «Вдвоем. Враг. Бой. Помогу».
Прямо с места, сильным прыжком, тело зверюги отправилось в полёт на десяток метров и, приземлившись, замерло ровненько у Чернавы, тёмной навской сулицы. Я улыбнулся, – ну да, тёмное к тёмному. Показалось, сверкнули красным пламенем резы на древке дротика, зверюга выгнулся, потягиваясь, тихо рыкнул, готовясь к бою. Ощущалось, будто котяра силы Чернаве придал, а та, в свою очередь, подлечила, а также усилила израненного. Как знать, может и так.
Ночь будет темная, луна на меже, с севера от поляны послышался шум и треск, что-то ломилось, не разбирая дороги сквозь молодняк, ломая подножный сухостой. На краю поляны появилось достаточно крупное бледное пятно, на миг замерло, принюхалось, огляделось, затем издало, казалось, торжествующий, мерзкий, утробно-свистяще-хрюкающий звук и медленно двинулось вперед. Звук был резок и мерзок, мне не понравился.
Меня как плетью стегануло. В голове возникли расплывчатые грубые образы: «Уйди. Не твое. Голод. Убью. Уничтожить». И все в таком же духе, переполненное злобой и жаждой убийства.
Спешить уже некуда, цель достигнута. Все это понимали, всё решится здесь и сейчас. Подумалось, тварь-то не лишена волшбы, а может волшбой и сотворена, тупа и злобна конечно, не чета котяре, однако зачатки разума в наличии, мыслеобразы вон как исправно прут, этого не отнять. Тяжелым бой будет.
Я переложил сулицу в левую руку, наклоняясь проверил засопожник. Ждём. Тем временем, тварь доковыляла до первого, дальнего обережного круга и уперлась в невидимый, но, как оказалось, реально для неё существующий, барьер. Это радовало, волшба работала.
Тварь тупо уставилась, снова хрюкнула, помотала головой, застыла, покатились очередные волны злобы. Несмотря на сгущающуюся темноту, уже хорошо было видно, что подобного зверья никто из моего мира не знал, да и знать не мог. Ибо не походило оно ни на одно знакомое животное: ни из живущих ныне, ни из книг, оставшихся из старого мира. Очевидно также и то, что это не порождение Засеки.
Острая, уродливо вытянутая свиная голова в крупной блеклой чешуе, маленькие белёсые глазенки, вытянутая, вся в массивных клыках, пасть, сродни крокодильей, ниже два остро торчащих бивня. Туловище схожее с росомахой, кривые толстые лапы, передние в огромных когтях и каких-то наростах, длинный толстый хвост лопатой.
Нередко тварь становилась на задние лапы, присаживаясь на хвост, как на стул, тогда оголялось всё, в складках грубой кожи, брюхо, только лишь там невидно было белесой чешуи.
Килограммов двести, не иначе. На задних лапах, когда стоит, под два метра ростом будет.
«Куда это бить?» – прикидывал я. Вроде неповоротлива, однако это обманчиво, вся как в броне, непробиваема, наверное. Несомненно, чародейская тварь. Не может быть в природе такого уродства.
Наконец тварь обнаружила источник барьера и направилась прямо к дальней сулице. Приблизившись, остановилась, замерла и отпрянула назад. Хрюкнув, резко прыгнула прямо на воткнутый дротик, быстро орудуя передними лапами, пытаясь искромсать и раздробить ненавистное оружие.
Сулица не поддалась. Тверда, из дуба Сварожка делалась, не сломалась, не треснула, а просто вырванная из дёрна отлетела в сторону. Тварь взвыла от боли, видно получила часть ущерба и понеслась вперед по диагонали, прямо к следующей сулице, вероятно поняв, что нужно разрушать источники. Глупа конечно, но не окончательно тупа. Жаль.
Я спокойно наблюдал за этой довольно несуразной картиной, прикидывая наиболее удачный момент для начала схватки. В итоге, решил начать свое движение, когда эта тварина будет рушить третью шуйную сулицу и отвлечется. Шагов тридцать. Самое то, должен успеть.
Не зря тратил время и обереги ладил, – тварь слабела, будто каждый из кругов забирал часть её силы. Десная сулица, будучи целой, уже отлетает в сторону, а взбешённая вопящая тварь несётся по диагонали к шуйной.
Взгляд на котяру – наши глаза встретились. Так, тут взаимопонимание, кот, молча выгибаясь, стелился готовый к рывку. Ветрено, это хорошо, старый дуб ободряюще шумит листвой, ну что же, – пора. Вхожу в дивье состояние быстрохода, в Хороборе ещё это темпом прозывают.
Мир на мгновение остановился, замедлился, хлынули запахи, цвета стали ярче и насыщенней, чувства, реакция, скорость и сила, – всё увеличилось и обострилось. Я вошёл в движение, по ходу подобрав наговорённую, впередистоящую сулицу. Две так и остались у дуба, пусть так и будут. Кот маячил еле уловимой тенью впереди, шагах в пяти. Как поспевает только? Не иначе тоже знаком с кошачьим темпом.
Тварь, казалось, была во всю увлечена, борясь с третей сулицей, пытаясь разрушить последний барьер, что отделял её от столь желанной добычи. Сближаясь и не рискуя, шагов с десяти, одна моя сулица, та, что подобрал, отправляется в полёт. Выцеливаю в морду, точнее в поросячьи глаза. Маловероятно, однако.
Котяра атакует в прыжке слева, не столько норовя нанести серьезный урон, сколько отвлекая. Тварь отдернулась, отпрянула, взвыла, привстав на дыбы. Сулица, лишь незначительно оцарапав морду, отлетает в траву. Куда там в глаза! Котяра полоснул когтями по боку твари и, оттолкнувшись, избегая чудовищных лап, отскочил и тут же прыгнул снова, но уже с другой стороны. Ловок, однако.
Вслед за сулицей, не останавливаясь на ходу, уже практически в трёх метрах от мерзкой морды, отточенным движением посылаю веером холодок, набор метательных ножей, опят же метясь в глаза. Бросаю с вложением силы на упреждение, но разбросом, по возможной траектории движения морды, в надежде, что хотя бы один из семи попадёт в цель.
Твари приходится то и дело отвлекаться на кота и третий барьер ещё не до конца разрушен. Бой сместился в сторону, но шуйная сулица ещё держится, замедляя уж очень быстрого и проворного противника. Уже ощутимо чувствуется хриплое дыхание и мерзкая вонь. Да и три метра – это ни о чем.
Из семи метательных ножей целых пять поразили морду и шею в складках, тем не менее, не нанеся существенного урона. Однако, не иначе удача, веерный разброс с вложенной силой не подвёл, один из ножей надежно, по самую рукоять, торчит в левой глазнице.
Тварь взвыла, захрапела, захлюпала. Темно-красная, почти черная кровь неестественно и даже мерзко смотрится на белесой чешуе и заливает морду. Уже почти вслепую, она с необычайной быстротой машет хаотично и бестолково во все стороны страшными лапами, оскалена огромная пасть, толстый хвост бьёт по земле, огромное тело мечется из стороны в сторону.
Ущерба мало, выхода нет, придется рисковать, – мелькает мысль. Иначе мы её просто не завалим. Не рвя движения в обманном противоходе, сближаясь вплотную и поднырнув под быстро, но нелепо сучащие лапы твари, я с силой засаживаю оставшуюся сулицу в оскаленную глотку и тут же увернувшись, прямо физически ощутив грубость складок кожи, вгоняю засапожник в толстую шею.
На отходе, в полукувырке, правое плечо обжигает боль, – всё-таки достала тварина. Котяра же, запрыгнув на спину твари, уже на полном серьёзе вскрывает своими клыками-саблями загривок, а та, в надежде на спасение, высоко подпрыгивает и опрокидывается на спину, хаотично качается в предсмертной агонии по траве. Кот без вреда для себя успевает отпрыгнуть.
Да, это всё. Хорошо, что всё. Выхожу из быстрохода, осматриваюсь, малость замедленно подбираю первую неудачно брошенную заговоренную сулицу и, подойдя к ещё живой и дергающейся твари, преодолевая грубое сопротивление складок кожи на брюхе, глубоко вонзаю калёное древко в место предполагаемого сердца.
Как же мерзко воняет! Устал. Тварь ещё дергается, упорно не хотя покидать этот мир, дело довершает клинок поясного ножа до упора, вогнанный в ухо злобного пришельца.
Всё затихло. Ветрено. Лишь листва старого дуба поёт свою извечную песнь, сказывая для умеющего слушать дивные истории, к которым добавилась ещё одна. Это хорошо.
Описывающий бой тратит многие слова, увязывая предложения в осмысленное повествование, дабы передать последовательность и изложить ход боя. Это тяжёлая и неблагодарная задача, порой имеющая лишь отдаленное сходство с действительной реальностью самого боя. Однако, нередко для участвующего в действе всё это лишь единый, слитный и непрерывный миг действия, длящийся мгновения. Но это не точно. Но это не всегда.
Глава 4.
Я устало огляделся, малость мутило, болела голова. Это ладно, это нормально. Всё вокруг поверженной твари было залито тёмной кровью. А ещё этот мерзкий запах! Саднило плечо и часть руки.
Надо будет позже подлечить, да и кота тоже, в лагере в походной аптечке есть подходящие настои и мази. Сейчас всё свое добро надо собрать, огородить наговором тварь, дабы мелкое зверье тушку не подпортило, и в лагерь. Всё остальное завтра по свету.
Собрав сулицы и ножи, толком не осматривая, лишь ополоснув их в более чистой болотине, что справа, всё увязав и приладив на свои места, ещё раз оглянувшись, поймал взгляд зверя: «Ну что? Со мной? Ходу!» Ответ не заставил себя ждать: «Вместе!»
Так, неспешно, мы уже как два новоявленных, хотя и едва знакомых да еще и таких разных, соратника совместно направились на юг, к месту ночёвки.
В лагере было всё тихо и спокойно, разыгравшаяся менее чем в версте трагедия осталась позади, навалилась усталость и лёгкая дремота. После быстрохода завсегда так, уж больно много сил он забирает. Ничего, к утру восстановлюсь.
Я подкинул дровишек в еле тлеющие угли, осмотрел и обработал раны себе и коту, абсолютно спокойно к этому отнёсшемуся. Пожевал вяленого мяса, угостил и соратника. Тот остался доволен, разлёгся неподалёку от костра, совершенно не боясь огня, и мирно дремал.
Захватив всё свое оружие, я спустился к речушке. Котяра лениво проводил меня взглядом. Надо сегодня всё почистить и привести в порядок, такое не откладывают на потом.
Ласточка и скарб в ней на месте. Проверил донки, линь, килограмма в полтора, искренне порадовал, – завтра на углях запечем, коли сложится, хорошее подспорье будет.
Появилась уверенность и даже благодарность, за сэкономленное время и силы, которые на пределе. С учетом новоявленного товарища, маяки и побудки ставить не надо, если что – котяра предупредит.
Будто почувствовав, кот поднял голову. Короткий обмен взглядами, – так и есть, беспокоится не стоит. Вот и ладушки. Ну что, можно укладываться на ночлег. Обязательный разбор, выводы и спать, а там, глядишь, сон что и присоветует, утром решим.
Итак, малость обдумаем, что мы имеем на сейчас. Мои мысли чётко ложились одна на одну. Имеем мы следующее: мир за Краем есть, но это мы и так знали, однако мир, судя по пришельцам, опасный и многосторонний. Приходиться признать, что мы, а точнее я, не готов, а еще точнее, не совсем готов. Снять доступную информацию с трупа твари. Это всё завтра.
Дальше: таскать с собой меч, хороший меч, постоянно таскать с собой очень хороший меч. Это да, это важно, и это ясно. В целом, оружие надо менять, добавить более длинный и тяжелый клинок, возможно широкий и на длинном древке, плюс к тому чекан или клевец, по сути, что-то острое для пробития. Сулицы в целом справились, холодок и ножи тоже.
Самострел… Нужен облегченный вариант, отравленные иглы. Да, именно быстрый яд, здесь с дедом обмозговать, он ведь тот еще знаток. И что-то спутать: аркан, лассо, цепь с грузилами, длинная плеть или кнут, возможно даже сеть, подумаем. Наведаться в Хоробор, по оружию к ним, да и кузни хорошие с мастерами толковыми лишь там.
Заныло, напоминая о себе, располосованное плечо. Защита – это да, это непременно, только вот не в ущерб быстроте, что-то не стесняющее движения. Думать надо. Скорость – это важно, не будь я быстр, или, с другой стороны, будь тварь быстрее, сложилось бы всё куда как печальней для меня. Значит, какой-то не особо стесняющий движения, но дающий пусть и малую защиту, доспех, возможно, что-то из опыта Засеки.
Дальше, дивья наука, обереги триглав и крыж однозначно сработали. Ослабляли, замедляли и отвлекали тварь, однако не всегда будет возможность спокойно подготовиться, время решает всё. С дедом, конечно, обсудим, ну и прямая дорого в Листвен, тамошние чародеи должны помочь.
Нужен простой, но быстрый, пусть и не столь сильно действенный, заговор и или оберег, который можно сиюминутно по ходу и надобности бросать в цель, без излишней подготовки. Важно иметь при себе малогабаритные заготовки, заранее сделанные по всем правилам, для наложения оберега под определенные нужды, в зависимости от ситуации. Это сделаем.
Также своеобразные швыряльные гранаты и всевозможные бомбочки, напичканные силой огня, воды и иных статей, и граней. Тут за выводами к чародеям, после осмотра им наверняка будет что сказать. Немалый опыт в этом деле ведь и по Засеке есть.
Отсюда возникает закономерный вопрос: вот только отчего я ничего не взял? Отправился к Краю, как будто на увеселительную прогулку под ручку с Яринушкой в библиотеку Хоробора.
Выводы делаем, исправляем. Смысл злиться? Долой раздраженье! Я повернулся на другой бок, уложил ноющую руку, криво улыбнулся. Дальше…
Теперь, пожалуй, о главном. Котяра… Это да, это свезло, без такого напарника я бы не выстоял, факт, и вероятнее всего, сейчас моя бы тушка лежала на той заветной поляне. С другой стороны, определенно, не будь котяры, не было бы и той уродливой твари, она ведь преследовала кота. Но раз есть и то, и другое там, за Краем, очень хорошо знать это ещё будучи здесь.
Подготовлюсь, время будет, всё едино ухода за Край не избежать, предопределено по Ряду и решено давно, без вариантов. Однако, кот. Почему просто кот? – озадаченно подумал я, – имя у разумного существа есть, должно быть. Завтра с утра побеседуем, насколько это возможно. И там решим.
Всё, нужен отдых, спать. Я уже почти заснул, когда на кромке моего сознания мелькнула мысль: «Надеюсь, котяра не уйдет, надежный соратник и преданный друг был бы». А в голове возник довольно чёткий и милый сердцу образ.
Прямо перед столь родными и близкими мне Деревами широкая Тера немного сужается, делая довольно крутой изгиб. По водной глади неспешно скользит ласточка. Я сижу на корме утлого челнока, привычно и даже где-то лениво правя веслом, на носу же, ничуть не опасаясь близкой воды, горделиво и вальяжно восседает огромный, тёмный красавец-кот.
И вот уже из-за поворота виднеется покосившийся от древности, но ещё крепкий, частокол. Возвышающийся берег постепенно переходит в маленькую бухточку с небольшой, старой и ветхой, но явно недавно правленой и укреплённой пристанью.
А подле, на крутом берегу у самого обрыва, стоит, тяжело опираясь на причудливый суковатый посох, сгорбленный, бородатый, седой старик. Ветер ласково теребит седые космы и развевает накинутый на него, особо любимый им, васильковый плащ.
Старик подносит сухощавую руку к глазам, вглядывается и щурится, приметив же, улыбается и приветливо машет рукой. Я, во сне, тоже улыбаюсь в ответ, и тихо говорю, взглянув на кота: «Вот мы и дома».
Из записей Демьяна Первого 2.
Уже в первый месяц стало понятно, что мы оказались на закрытой территории, где-то семьдесят-восемьдесят километров с востока на запад и пятьдесят-шестьдесят с севера на юг. Причины и следствия такого явления непонятны, необъяснимы и даже иррациональны, исходя из реалий и законов старого мира.
Наши мужики из рейдов по окрестным селениям вернулись, да и Игнат порассказал немало. Сам я также ходил на запад, километров тридцать в одну сторону отмахал. Три деревни прошел, везде та же беда, что и у нас, а то и похлеще. Так, в последней деревушке, хорошо если четверть в живых осталась, никак не выжить. Люди, прихватив свой скарб, покидали эти места, прибиваясь к иным, более везучим селениям.
По мере приближения к границе, Краю, человеку становилось невыносимо дурно, его корёжило, вначале душевно и психически, если же он продолжал движение (были и такие), его просто физически ломало и человек падал замертво.
Жаль, но Край собрал в первые годы обильную жатву: понадобилось порядка пятидесяти смертей, пока население накрепко уяснило – границу не преодолеть нигде, никому, никак, по всему периметру.
Я лично не единожды ходил к Краю, а в дальнейшем и ночевал в серой зоне, однако сны там странные. Могу с уверенностью сказать, в мою бытность его не преодолеть.
Где-то за километр, без рывков и каких-то четких граней, постепенно становиться тревожно. Если продолжить движение, тревожность перерастает в страх, а далее и вовсе в дикий неконтролируемый ужас, вдобавок, сопровождаемый галлюцинациями.
На физическом плане начинает болеть голова всё сильнее и сильнее, глаза слезятся, тошнит, непрерывный звон в ушах, ноги становятся ватными. И чем дальше, тем больше. Тело слабеет, начинает ломить кости, давление невыносимое. Человек превращается в слабую безвольную куклу с одним единственным четким пульсирующим в голове пониманием, – дальше смерть.
Мы долго ломали голову, чего уж только не делали, и чего уж только не надумывали. Идей было много, по большей части глупых, но они были и мы пробовали. И стрелять стреляли, и по воздуху, и под водой, и по реке сплавлялись, ибо речки, как текли, так и продолжили течь, будто это всё их вовсе не коснулось.
Со временем приметили, что птицы и зверьё спокойно преодолевают Край, пытались посредством птичьей почты, отсылая послания, связаться с внешним миром, отсылали письма и по воде. Всё тщетно. Да и есть ли он внешний мир? И что с ним? Но птицы, ведь, возвращаются и с той стороны, – значит есть.
В итоге успокоились. Всеведущих и превеликих мудрецов из высочайших академий и университетов среди нас не было, всё объясняющее телевидение тоже не работало, и никто не мог снисходительно и безапелляционно что-то прояснить простому населению.
Мол, мир вот такой, нужно смотреть и видеть его вот так и так, принято, положено и утверждено, ибо наука решила и ученые, естественно, железобетонно обосновали и доказали. Все же это знают, как иначе. Всем ясно, просто и понятно. А тут самим, без утверждённого, глупым и простым разбираться, вишь как.
Понятно, что ничего не понятно. Есть какое-то пси поле или излучение, или некие невидимые волны, которые создали барьер и, прокатившись по окрестностям, привели к массовым смертям, как минимум.
Всё это сделано неведомыми силами и работает по непонятным нам законам и принципам нашей реальности, с неясными для нас целями.
А ясно лишь одно, – нам всем придется жить в этой новой реальности, изучать законы и постигать цели. Забегая вперед, скажу, в те первые месяцы и даже годы мы и не подозревали, насколько же всё изменилось.
Из чуть менее сотни оставшихся односельчан, большинство пусть и не сразу, но в итоге пришло к тому, что нужно жить сообща, колхозом, так сказать, – иначе всем миром. Ох уж эти первые недели и даже месяцы… Мир изменился: отсутствие всё решающей власти и руководства, обнуление статусов и дутых регалий, обесценивание денег, как таковых.
Вся мишура слетела в миг. Оказалось, что в новой реальности действительно важно и имеют значение лишь знания, воля и сила, умения и навыки, и то, насколько ты можешь быть полезен столь малому и закрытому обществу для его жизнедеятельности, выживания, а лучше процветания.
Не вдруг и не сразу, порой через ссоры и дрязги, но всё же потихоньку всё налаживалось и решалось. Бесконечные вопросы самоорганизации и управления, учёт всего оставшегося и работающего, распределение необходимого труда и обязанностей, справедливая дележка прибыли и благ.
Задел и планы на будущее, уборка и хранение урожая, заготовка дров, мастерская, общинные профильные склады, аптека с оставшимися лекарствами. Даже учредили сменную стражу.
Не покладая рук, мы работали всем обществом, впереди ждала зима, и какая она, зима этого нового мира, никто не знал.
Пристроили и детвору, за детсадом в дюжину малышей до семи лет доглядала баба Варка. Для подростков постарше учредили и школу, где заправляла моя внучка, получающая высшее образование в областном центре. На пару с бабой Варкой (поскольку детсад и школа располагались в здании сельского клуба) они довольно неплохо организовали обучение, собрав со всех окрестностей пригодную литературу.
Всё шло своим чередом. К нам прибились из других весей ещё около двух дюжин людей. Шла осень, в золото и багрянец окрасилась листва, укорачивался световой день, зарядили затяжные мелкие осенние дожди.
Урожай был собран и распределен, дрова заготовлены, строения и подворья поправлены с учётом новых реалий. Быт, с большего, налажен: административные функции, стража, еженедельные сходы, коллективные, как в старину говорили, талочные работы.
Организовали связь и с самопровозглашенной столицей нашего нового мира – Терюхой. Раннее городским поселком в три тысячи населения, а ныне, крупнейшим поселением нашего закрытого края. С пришедшими и принятыми из окрестных сел людьми добрая тысяча набралась.
Соответственно, там самоорганизована приемлемая власть, действует закон и относительный правопорядок. Хотя уже тогда многим было понятно, – новая реальность нашего маленького закрытого мирка не благоволит большим скоплениям людей, тяжело выжить. Двадцать с лишним километров между нами, раз в неделю наш гонец, в другую неделю их, из Терюхи. Так происходил обмен новостями, помощь и взаимовыручка.
Уже в первую осень многие села, хутора и деревеньки перестали существовать, оставшиеся в живых покидали хоть и обжитые, но проклятые места и, прихватив скот и пожитки, присоединялись к более удачливым и сильным поселениям.
Наверное, до всего этого, на нашей территории было более тридцати больших и малых деревень, зажиточных поселков и обветшалых хуторков. Вряд ли и половина осталась. А народа сколько забрала та, первая, осень! Почти две трети, если не больше. Тысяч пять, хорошо, если наберется. Ну да кому в то время нужна была статистика, заботы иные.
Так повсеместно люди налаживали быт, учились сызнова жить без электричества, техники и многих иных благ цивилизации, пройдя через потери того первого Мора, утрату многих родных и близких.
Без связи с внешним миром, с потаённой надеждой, что всё вернётся на круги своя и в одно прекрасное утро, всё существующее ныне в реальности на поверку, окажется лишь страшным сном. С искренней тревогой и обреченностью люди смотрели в будущее, интуитивно ожидая ещё больших бед и несчастий. Впереди ждала зима, первая зима нового мира.
