Читать книгу: «Шериф»

Лейтенант Денис Пустовал был дурак и пьяница, но дурак и пьяница свой, местный. А вот приехавший из главка ревизор (это я) – чужак и опасная сволочь. Разговаривали со мной настороженно и подчеркнуто, оскорбительно вежливо, на вопросы отвечали выпучив глаза от усердия, и все как один врали.

Пустовал отмечал внезапное повышение трехдневным запоем, а никого другого в отделении не осталось – один пропал, второй забухал – вот и все ОВД Белого Яра, окормляющее и окрестные три деревни – Овсянку, Распопово и Верхний Перегон.

На четвертый день исполняющий обязанности начальника наконец нарисовался в кабинете, нашел там меня и находка эта его совершенно не обрадовала. Был он мутный, похмельный и пах отвратительно, мятый китель просил химчистки, лишь криво пришитые погоны были новенькие и сдержанно сияющие в полумраке немытых окон и табачного дыма.

В напряженной мизансцене мы скрестили неприязненные взгляды: я сидел за столом, заваленным бумагами и картонными папками, Пустовал остановился в темном проеме двери. Наконец пауза лопнула, лейтенант вошел, сквозь зубы пожелал товарищу капитану здравия, и направился к шаткой тумбочке на трех ножках, отвечавшей за питание – на ней громоздилась допотопная грязная микроволновка и сверху обляпанный электрочайник, коробка с пакетиками, картонка с рафинадом и банка нескафе.

– Надолго к нам? – осведомился он, не оборачиваясь. Пошерудил в тумбочке, извлек на свет божий черную внутри, снаружи белую с потеками кружку, подул в нее и щедро сыпнул кофейных катышков прямо из банки. – По работе или на отдых?

– Да как пойдет, Денис Игоревич, – сухо ответил я и вернулся к чтению протокола по делу о пропавших туристах за поза-поза-позапрошлый год.

Пустовал опять пустил в меня длинный оценивающий взгляд.

– А чем обязаны, в целом-то? – спросил наконец. Чайник все не закипал, и Пустовал держал его за грязную ручку, будто помогал.

Я демонстративно перелистнул страницу, дочитал, зажал пальцем и только тогда ответил.

– Неладно в вашем королевстве, Денис Игоревич. Совсем как-то херово, если честно.

– Да как везде вродь, – выцедил сквозь зубы Пустовал. Чайник наконец вскипел, и он снова отвернулся.

Из личного дела я знал, что Пустовалу 29 лет. Выглядел лейтенант лет на 15 старше, чем должен был, и намного хуже, чем на фото.

– Вот вы здесь девять лет работаете, – начал я.

– Восемь лет и десять месяцев, – быстро поправил Пустовал и повернулся, забрякал в кружке столовой ложкой.

– Вот давайте посмотрим за восемь лет и десять месяцев?

Я поискал под наваленными папками, выудил записную книжку, куда несколько дней выписывал нехорошую статистику.

– Пропавших туристов десять. Пропавших водителей – шесть. Местных жителей пропавших двенадцать человек. Детей пропавших – восемь.

– Шесть, – опять быстро поправил Пустовал, демонстрируя знание предмета, – двух-то нашли.

– Двух-то нашли, да только через неделю после той находки вся семья переехала аж за полстраны. А по новому месту регистрации уже никаких детей у них не было. И всем врут, что в лесу потерялись и не нашлись. Как вам это?

– Мне это похеру, – признался Пустовал. – У меня они нашлись, родителям переданы, об этом писали все СМИ, в том числе и областные и федеральные (это слово он подчеркнул в воздухе пальцем), с фото и видео, и с этой… с пресс-конференцией. А что там дальше – то уже пусть по месту регистрации у ментов голова болит.

Я кивнул: все это было правдой. И враньем.

– Смотрим еще: погибший скот два года назад, 10 голов – целое стадо! – это в Овсянке. Виновник не найден. Отравление в тот же год в Овсянке – через колодец, пять трупов – и все владельцы того же скота. Виновник опять не найден. Не интересовались вы этими делами?

– Очень интересовались, – с издевкой сказал Пустовал. – С утра до вечера бегали, интересовались. Но ничего. Хвосты в воду!

Я пожевал щеку, покусал сразу обе губы. Продолжил:

– Ну и вишенка на торте – ваш начальник Копылов. Был человек и пропал. И никто ничего.

– Никто ничего, – скучно подтвердил Пустовал. Он сел за второй стол, поставил перед собой кружку, понюхал пар. – Никто. И ничего.

– Нормально это?! – наконец разозлился я.

– Ой, все, капитан, убедил. Давайте искать прям щас, кофе тока допью. Кого искать будем? Маньяка или группу террористическую? Сатанистов, беглых зеков, подростковую банду? Ты скажи, кого искать и где? И я сразу побегу искать. Нету у нас ничего такого, а какое есть – хер ты найдешь. Никто и ничего!

Мы помолчали, я гневно, он мрачно. Потом Пустовал посмотрел на меня с новым интересом.

– Где на постой встал?

Я неохотно мотнул головой в сторону грязного окна, за которым виднелся обшитый сайдингом угол единственной местной гостиницы “Белояр-Хотель”, предоставляющей очень скромные услуги гостеприимства по сочинским ценам.

– Дорого богато. Хорошие, видать, командировочные, – хмыкнул Пустовал и прошагал к чугунной громаде несгораемого облупленного сейфа, ударившись бедром об угол стола и зашипев, и забренчал замком. Что примечательно – ключ был вставлен в гнездо на дверце все эти дни, которые отделение, простите за каламбур, пустовало.

В сейфе, я проверил, хранились два пистолета, пачка денег разными купюрами, несколько связок ключей, в том числе одни от машины – вероятно, пыльного уазика под окном, а на нижней полке – календарь с видами заповедника за 2013 год и початая бутылка недорогого коньяка.

Лейтенант покопался в темных недрах, вынул и с сожалением вернул бутылку, извлек связку ключей с засаленным брелком-темляком и сунул в карман. Сказал: “Пройдемтесь”.

Мы вышли на улицу. Я снова удивился живописной панораме, открывающейся с крыльца полицейского участка. Деревня лежала в седловине двух лесистых гор Шеремельского заповедника, одна из которых завершалась короной каменных зубцов. Синюю толщу сосновых лесов пробивали желтые и багряные сполохи осин и берез, на плечах гор клубились туманами рождающиеся облака. Воздух был вкусен прелой листвой, горной хрустальной водой, печным горьковатым дымком. Я полной грудью его набрал и зажадничал выдыхать, тянул, как дорогое вино, глоточками.

– Инсульт у тебя? – заботливо спросил Пустовал, который к красоте природы оказался глух и уже отошел по дороге десяток шагов.

– Никак не привыкну, как красиво, – буркнул я.

– Привыкнешь через год-другой, – успокоил тот и зашагал по улице Ленина вверх. На ней располагались отделение полиции, поселковая ратуша, почта и магазин – в одном здании, амбулатория в другом и напротив гостиница. Самый центр, понимаете ли.

На втором перекрестке мы свернули направо по Кирова. Я наконец догнал Пустовала и шел рядом.

– Государство об нас заботится, – со своей характерной иронией вещал тот. – Дает нам хлеб насущный и кров, чтоб мы не мыкались по гостиницам за бешеные деньги.

На Кирова выходили палисадники кирпичных, как сейчас сказали бы, таунхаусов, а в момент строительства они назывались: “дом одноэтажный на две семьи с участком 4 сотки”.

– Тут врачи живут, – проводил экскурсию Пустовал, указывая пальцем на сдвоенные дома. – Учителки. Вот физрука крыльцо. А там наш.

Он провел меня к белому кирпичному дому в конце улицы. Четыре окна смотрели на нас по-разному: на половине Пустовала были занавески и цветок в горшке, вторая половина была прозрачно темной.

– Это Копылова дом?

– Был Копылова, а теперь ты живи, – разрешил Пустовал и протолкнул меня в калитку. – Мы там прибрались, выкинули все. Заезжай и живи.

Я остановился, и Пустовал налетел мне на спину и матюкнулся.

– Вы ПРИБРАЛИСЬ? На месте преступления?! – изумился я.

– Ой, та какое там место преступления! – возмутился он и снова подтолкнул меня к крыльцу. – Мы все сфоткали, на видео сняли. Не было там ни улик, ни хера. Срачевник тока. А для начальства вот, расстарались, приготовили все.

Дом внутри был небольшим, поделенным на два основных помещения – большая кухня и маленькая спальня. Значительную часть обеих комнат съедала дровяная печь, дверцей и очагом обращенная к кухне, а теплым беленым боком – в спальню. Имелся в квартирке санузел и маленькая кладовка, вот и все. В отличие от полицейского участка, тут все было отчищено и отмыто до скрипа, крашеный пол матово мерцал отражением окна, посуда сдержанно поблескивала на сушилке, в каморке все полки были пусты, туалет пах хлоркой.

– Вы что, вообще никаких его вещей не оставили? – опять удивился я. – Человек пропал, а вы все его вещи выбросили? Ни записей, ни мусора?

Пустовал артистично нахмурился, глубоко вдохнул, выпучил глаза и понес околесицу про то, что квартира ведомственная и ничего личного не должно оставаться после того, как сотрудник жилье освободил.

Я пораженно покачал головой. Местные жители ловко разыгрывали идиотов, стоило подойти к вопросу о пропавшем начальнике местной полиции.

–

Короче, товарищ капитан, вот ключи, – Пустовал поднял мою ладонь и каким-то очень личным жестом вложил в нее связку. – Постельное белье в шкафу, если не забрезгуете, но Тамарка его перестирала. Воду можно без фильтра пить, у нас хорошая. Печь топи, рабочая. Дома-то всяко лучше жить, чем в общаге.

Я посмотрел на отдраенные половицы и блистающие оконные стекла.

– Тамарка это у нас кто? – поинтересовался.

– Аээ, ну это местная женщина одна, помогает по хозяйству там-сям. Тебе, если надо, тоже будет помогать.

– Ой, надо, Денис Игоревич. Как бы мне Тамарку эту найти?

Тамарка была такой типичной селянкой, хоть картину пиши. Невысокая, коренастая, конопатая, с толстой косой, завернутой в узел на затылке. Носила она пальто и цветастый платок. Дело свое Тамарка знала отлично, и, услышав про три тысячи гонорара – сэкономленные суточные, – сразу закатала рукава. Весь оставшийся день она намывала, отмачивала, зачищала и протирала насухо все поверхности белоярского отделения полиции, и к вечеру стало его не узнать. Я в это время продолжал читать материалы, переставляемый с места на место усердной Тамаркой, а Пустовал влез в разъездной уазик и был таков – чтобы не мешаться, отправился в гастроль по деревням, как сам он назвал это мероприятие, – проверить обстановку за запойные дни.

Все попытки разговорить Тамарку за работой оказались бесплодными. Да, у Копылова в доме прибиралась – парни попросили, вот и прибралась. Мусор они сами выгребли, она ничего интересного не видела. Копылова знала с детства, помогала ему по дому, если просил, но просил редко – перед Пасхой да к Рождеству. Родни у него тут не было, а где была – того Тамарка не знала, и куда он мог поехать – не ведала. “Но человек он был хороший и все его очень уважали”, – выпалила Тамарка с уже знакомым мне выражением лица местных жителей “своего не сдадим”.

– Понятно, – подчеркнуто неискренне сказал я, демонстрируя, что ни одному слову не поверил, и что-то обвел в блокноте. На Тамарку этот трюк никак не подействовал, она кивнула и продолжила протирать окно, стоя на столе Пустовала.

***

– Ну наконец-то порядок будет в нашем ОВД, – деловито похвалил обстановку вошедший в кабинет толстяк в тесном костюме моды тех лет, когда у толстяка мог быть выпускной или свадьба. Толстяк прокатился к моему столу и через бумажную гору протянул мне пухлую ладошку, рискуя треском швов в подмышках. – Грибакин, глава.

– Здравствуйте, эээ… Анатолий Степаныч, – вспомнил я. – Думал после обеда к вам зайти, да зачитался, – я подбородком указал на бумажный беспорядок.

– А и мы не гордые, неделю подождали, да сами к вам ножками, ножек нам не жалко, да и пять метров нам не крюк, – демонстрируя вербально и невербально благодушие и расположение, глава катался туда-сюда по кабинету, заглянул в опасно качнувшуюся тумбочку, подергал сейф (запертый и ключи не в замке). – Вам если что понадобится, вы сразу ко мне, ко мне. Покушать есть у вас? Ну хорошо, чай, кофе, сигареты? Вы чуть что обращайтесь, со всем поможем, все выдадим под хозрасчет, хихихи.

Я внимательно наблюдал за этим хаотическим движением. Казалось, глава пришел проверить, все ли чисто. А уж после уборки чисто точно было все.

– Есть у меня вопрос к вам, Анатолий Степаныч. Даже много.

Грибакин всплеснул руками и пристроил обширный зад на край стола Пустовала, изобразил телом и лицом желание немедленно и всесторонне содействовать следствию.

– Люди у вас пропадают.

– А что люди? Люди могут и переехать, и в отпуск уехать. Знаете, рыба ищет, где глубже, а человек? Человек – что? Где лучше!

Эту жизнерадостную ахинею я выслушал, не дрогнув лицом.

– Ну вот туристы. Они же не переехали?

– А что туристы? Туристы они люди вольные! Сегодня тут, завтра там! Наша крыша небо голубое, наше счастье жить такой судьбою, а? Туристы – это не по моему ведомству. Это вам к заповеднику! Адресочек знаете? Я черкану, черкану, ой, ручка не пишет. Ручки вам купим, сегодня же, и тумбочку починим. Ну вы так запомните, там легко. У нас адрес Ленина, 8, а у них – Ленина, 28. Правда же, легко?

– Ну ладно. А начальник полиции? Копылов, – я с любопытством наблюдал представление, которое давал – и явно с наслаждением – глава поселка Белый Яр.

– А что Копылов? Это уж к вам! Вы уж его найдите там, найдите, пожурите! Сильно-то не наказывайте, все-таки человек заслуженный, много лет отдал службе. Да вот, нервы сдали, видимо, уехал! Сбежал! Бросил нас! Но! Нет худа без добра! Зато вот вас прислали! Ох, мы с вами сработаемся, наведем тут порядок!

– Меня не вместо Копылова прислали, а для помощи в поисках.

– Нет? – искренне удивился толстяк и опять всплеснул ручками. – Ой, а что, заявление о пропаже кто-то подал? Родственники нашлись? Наследнички, может, суетятся?

***

Заявления о пропаже не было и наследничков не было тоже. Был тягостный разговор с замначальника по кадрам областного ГУ МВД Мишей Богомазом, которого тревожила перспектива переложить бремя ответственности за деревни Белоярского района на ненадежные плечи тогда еще младшего лейтенанта Пустовала. Повысили его, пока я собирал вещи и тащился на автовокзал, откуда раз в три дня до Белого Яра ходил рейсовый автобус.

– Ты уж разберись, что там такое, – попросил Богомаз напряженно. Были мы с ним однокурсники, но были мы начальник и подчиненный. Приказывать он не хотел, но мог, и это добавляло беседе неприятного душка. – Там люди пропадают, и Копылов этот тоже пропал. Он весь район в одной руке держал, а второй под ковром шуровал, но все у него было гладко по бумагам. А теперь навсплывает говна за баней, устанем ложкой жрать. И Пустовал этот… дурак и пьяница.

– Такие копыловы на ровном месте не пропадают, – мрачно сказал я.

– Прав, прав, капитан. Вот и надо понять, где у того места неровность. А с меня командировочные и суточные по первому разряду! Поезжай, а?

– По высшему. Разряду, – уточнил я.

И поехал. Приехал в воскресенье, а сегодня уже пятница, за полдень, говна навсплывало предсказанное количество, а с какой стороны к нему подступиться с ложкой, я так и не понял.

***

– Что-то я засиделся, а суп сам себя не съест! Ну рад, очень рад! – подхватился жизнерадостный Грибакин и снова протянул мне ладошку, я пожал. – Ой, а может, и вы от борща б не отказались? У меня жена готовит – ум отъешь! А? Нет? Но в другой раз – точно! Непременно, я буду настаивать! А!

Мне показалось, что он с трудом удержался от того, чтоб потрепать меня за щеку или пощекотать, крякнул и, продолжая благодушно улыбаться всем телом, покатился из кабинета прочь. Какое-то время доносилась песня бременских музыкантов, которую он дудел под нос без слов, потом дверь хлопнула и поселковый староста был таков.

– Ленина, 28, – повторил я и поднялся. Прогуляться, размять ноги и проветрить голову было приятно. На улице со мной уже здоровались, примелькался.

Я прошел вниз по главному проспекту, пока не уперся в стилизованный под альпийское шале дом администрации заповедника. Стиль назывался барнхаус, зачем-то вспомнил я. На просторной веранде в креслах-мешках и “кентукки” сидели несколько туристов, рюкзаки были навалены горой в стороне. Они цедили кофе из бумажных стаканчиков и негромко переговаривались. В стороне, но явно тяготея к компании, лежала рыжая собака и улыбалась на солнце – имела виды на остатки бутербродов, но деликатно, без вымогательства. Я кивнул в их сторону, оттуда нестройно донеслись приветствия, и прошел внутрь. Просторный зал с окнами в пол благоухал ароматом настоящего молотого кофе от стойки в углу. Вдоль стен тянулись легкие витрины с сувенирами, картами местности, предметами первой необходимости и гардероба, вроде дождевика и шапки.

– Добро пожаловать в визит-центр заповедника Шеремель, чем могу помочь? – спросила приятная рыжая молодая женщина за стойкой. На стальной планке, приколотой на передник, значилось “Настя”.

– Для начала, Настя, мне нужен ваш потрясающий кофе, – умоляюще ответил я.

– А потом куртка и мотоцикл? – заулыбалась она, поднялась и оказалась очень беременной.

– Вам не сложно?.. – запоздало встревожился я

– Кофе сварить? Уж справлюсь, – весело пробурчала Настя, выпуская через плечо пар из металлической трубки. – Это просто выглядит, как тридцать первый месяц, на самом деле мне еще восемь недель ходить. Близнецы!

– По… поздравляю

– Давно заикаетесь? У нас тут логопед при школе отличный, – подколола она, налила в стакан молочный слой и протянула через стойку. – Первый за счет заведения, вижу в вас потенциал постоянного клиента.

– Настя, а как бы мне с директором поговорить?

– Что, такой плохой кофе? – потешно возмутилась она и потянулась к стакану. – Ну-ка дайте, сама попробую!

– Кофе великолепен! Собираюсь потребовать для вас премию, а то и прибавку к жалованию, – подхватил наконец я ее манеру.

– О-о, ну тогда вам вон туда, за туалет. Там у нас самое ценное – руководство!

Руководство, для равновесия с прелестной маленькой Настей, было высоким, сухим, желтоватым мужчиной с лицом чекиста с картины “Родина слышит” Васи Ложкина. Улыбался он уголками рта вниз. Представился Сергеем Эдуардовичем, директором заповедника, и спросил, чем может быть полезен. Я заверил, что пока только беседой, и, хотя не предлагали, сел напротив на стул для посетителей.

– Вот про пропавших туристов. Я пока поднял за пятнадцать лет, набралось больше двух десятков.

Сергей Эдуардович сухо кивнул.

– Вы считаете, это нормально? – не понял я.

– Это нормально, – с уверенностью ответил он и после паузы развил мысль: "У нас территория сотни тысяч гектаров. И большая часть уходит в Югру. В Югре бывали? Там медведи по улицам ходят, не то что по лесу".

– Ну, то есть заповедник ответственности не несет? – растерялся я.

– По мнению прокуратуры – а уж вы поверьте, они нас каждый раз проверяют до перхоти в трусах, с нашей стороны все соблюдено и выполнено. У нас проложены и обслуживаются туристические маршруты, оборудованы экотропы, облагорожены стоянки, мусор вывозится. Везде, где положено, размещены пожарные щиты и штендеры об опасности клеща и диких животных. У нас работает свой, автономный поисково-спасательный отряд, за указанный период спасено, найдено живыми 57 туристов, включая одну детскую группу с вожатыми. На каждого пропавшего – не меньше двух с половиной спасенных жизней.

Говорил он сухо, словно читал отчет на партсобрании.

– Образцово-показательное хозяйство, – едко похвалил я.

– Да, – согласился Сергей Эдуардович, проигнорировав иронию.

– И все пропавшие пропали в основном осенью, – отметил я, листая свою записную книжку, делая в ней пометки. Пометки обычно людей нервируют, но только не в Белом Яре!

– Осенью погода меняется резко у нас в горах. Дожди, туман. Резко выпадает снег, скоро сами увидите.

– Боже, надеюсь нет, я хотел бы уехать отсюда до снега.

Начальник заповедника вежливо повел бровями, как бы осуждая мое нежелание остаться в Белом Яре насовсем.

– А что думаете о других пропавших людях – местные жители, дальнобойщики?

– Думать о них вроде бы обязанность вашего ведомства? – вопросом на вопрос ответил Сергей Эдуардович. – У вас не образцово-показательное хозяйство?

Я крякнул от досады, поднялся, поблагодарил за содержательную беседу и вышел вон. За стойкой вместо Насти скучал приятный лысый бородач с карточкой “Андрей”. Я кивнул ему и покинул здание.

***

Вечер пятницы я посвятил обживанию дома Копылова – перетащил пожитки, купил продукты и постельное (командировочные по высшему разряду!), нашел и повесил занавески, натаскал дров, сложил аккуратной стопкой в нише под очагом, сел на крепкую самодельную табуретку и представил, как был бы я тут начальником полиции и каждое утро упивался красотой пейзажа, а по вечерам топил бы печь, потягивал коньяк и читал при желтенькой настольной лампе, как захватывающий роман, архивы дел о пропавших людях, и делал бы вид, что никаких закономерностей я в них не вижу. А закономерности в них были.

Я разложил на столе блокноты с пометками и несколько папок, притыренных из участка, взялся за голову и так сидел, пока в дверь скромно не поскреблись. Хмурясь своим раздумьям, я распахнул дверь, и в нее уверенно проскользнула давешняя рыжая дворняга. Я ошеломленно постоял. Оглядел двор и сад, калитку и улицу за ней – хозяин собаки не объявился. Тогда я вернулся в квартиру. Псина сидела у печки и задней ногой чесала за ухом.

– Ну здрасте, – возмутился я. – А ноги кто будет мыть?!

Песель улыбнулся мне розовой пастью, поднялся и потрусил в ванную.

– Ну здрасте, – снова озадаченно сказал я и пошел за ним.

На пса пришлось извести весь командировочный запас шампуня хэд-эн-шолдерс в пакетиках.

– Будешь теперь шелковистый и без перхоти в трусах, – пообещал я и обтрепал шкуру копыловскими наволочками. Пес согласно улыбнулся и улегся вылизываться, видимо, я его плохо помыл.

Чтоб пес поскорей просох, я затопил печь, в нагревающемся воздухе поплыли специфические ароматы хэд-эн-шолдерса на мокрой псине. Это отвлекало.

Когти процокали по половицам к пакету с продуктами, под рыжей мордой зашуршали мешки.

– А ты хамло! – восхитился я, встал и пошел варить макароны с сосисками.

Перспектива остаться тут навсегда и обзавестись хозяйством вдруг показалась пугающе близкой.

***

Утром субботы я не позволил себе разлеживаться, нацепил треники и отправился на пробежку. Пес сперва составлял мне ненавязчивую компанию, отлучаясь до угла и кустиков, а потом отправился по своим делам. Я обежал деревню по кругу, нашел площадку с турничками, сделал зарядку и раз пять подтянулся. Все остальные в деревне, и даже собаки, похоже, спали. Я собрался уже идти домой, как из ближнего двора вышел бородатый мужичок в красной шапке и спортивном костюме из флиса. Он казался именно тем канадским лесорубом, на которого стараются походить хипстеры, и в этот момент выяснилось, как им всем до него далеко. Мужичок подпрыгнул на турник и стал мерно, с оттяжечкой подтягиваться, словно дело это было не требующим никакого напряжения.

– Ну крут, – восхитился я.

– Стараемся, – сдержанно ответил бородач и спрыгнул. Протянул мне руку. – Контур.

– Что контур? – не понял я, но руку пожал. Она после турника была холодная и твердая.

– Меня все так зовут, с детства прилипло.

– Аа, а я…

– Да знаю. Все уж знают. Новый начальник полиции наш, – Контур перешел к отжиманиям, движения его были скупыми и четкими.

– Не, я тут вашего старого начальника ищу.

Контур поднялся, изобразил лицом ту же пантомиму, что и директор заповедника и отряхнул ладони.

– Ну, если помощь понадобится, заходи. Я как раз по поисковой части. Из поискового отряда я, – пояснил бородач, еще раз пожал мне руку и потрусил в сторону горы легкой экономной рысью.

Я посмотрел ему вслед и направился в другую сторону в надежде, что Настя уже готова сварить мне кофе.

***

До вечера я просидел над бумагами. Голова стала чугунной, так что я плюнул, налил чаю и вышел в сад. Синоптики обещали несколько последних дней бабьего лета, и не наврали. Сад у меня, то есть у Копылова, был аккуратный, без грядок. Квадрат упругого газона да несколько неплодоносящих старых яблонь. От участка Пустовала и других его отгораживал добротный заборчик из штакетника. К торцу дома приставлена была парковая скамья с изогнутой спинкой и литыми боковинами, вместо стола – перевернутая кабельная катушка. Вид открывался на гору, и все это было так по мне, словно сшито по мерке. Я с удовольствием, кряхтя, развалился на лавке, захлюпал чаем. Пес примчался из-за угла, обнюхал руки, не нашел ничего интересного и убежал дальше. Мое одиночество нарушил покашливанием от крыльца Денис Пустовал:

– Присоединюсь?

Я щедрым жестом указал на скамейку, он сел и завозился, выуживая из кармана штормовки банку пива.

– Денис Игоревич, какого у вас тут происходит хера?

Денис Игоревич открыл банку, шумно отпил, крякнул и ответил:

– Ты зови меня Деном, как все, ладно? И давай на ты, один хрен теперь уже вместе работать.

Я протянул ему ладонь, он пожал и, не выпуская ее, посмотрел мне в лицо:

– У нас тут много разного хера происходит. Тебе для начальства или чтобы сердце успокоилось?

– Допустим, для начальства, – пробормотал я, высвобождая пятерню. Мне показалось, что Пустовал, возможно, уже был пьян.

– Ну, начальству напиши рапорт: все изучил, землю носом рыл, свидетелей таких-то опросил и установил, что никто ничего не знает, следов никаких нет, дело закрыто, подпись, печать.

– Ты обычно так и делаешь?

– Я обычно так и делаю.

Мы помолчали, наблюдая, как солнце, укатывающееся за крышу, в Аргентину, окрашивает лес и корону на вершине в оранжево-коричневый колер.

– А если мне для себя? – наконец спросил я.

– А если для себя, оставайся, сам все поймешь со временем. Бабу тебе найдем, хозяйство заведешь.

Что-то такое утром желала мне и смешливая болтушка Настя. Сама-то она, мол, противник матримониальных условностей, но, говорят, некоторым туда ой как неймется.

– Себе сперва найди, – буркнул я Дену.

– Да тут моего возраста ведьмы одни! – возмутился Пустовал.

– Ну а Настя вот, например…

– А Настя у них – председатель профсоюза!

Во двор опять залетел песель, закрутил хвостом, снова проверил руки и умчался под яблоню гонять грызунов.

Ден смотрел на пса странно.

Пес носился вдоль забора, копал траву, негромко басовито подлаивая, потом неохотно оставил мышь в покое, развалился на газоне и принялся, извиваясь, чесать спину о траву.

– Вроде счастливый он, а? – Ден указал банкой на собаку, которая, бросив все дела, ловила рыжий хвост.

– Да точно счастливый, – сказал Контур. Оказывается, он какое-то время уже стоял, привалившись к углу дома, и наблюдал за собачьей возней. Пес обернулся на голос, и, виляя всей задней частью, рванул к нему. Контур присел, протянул руку, пес важно вложил крупную лапу ему в ладонь.

– Ну привет, Санек, – Контур потрепал рыжую гриву, – ой, это что у него, ошейник?

– Это от блох, – сконфузился я. – Чешется он.

– Ну ваще, Санек, жизнь-то наладилась, – усмехнулся Контур. – И пахнешь, как фиалка! Ты его помыл что ли?

– Ну.

– Ну ваще. Еще какашки за ним убирать начни!

Я показал ему фак, и мы оба заржали. Пустовал смотрел на нас дикими глазами.

– Ден, я вообще-то за тобой пришел, надо смотаться кой-куда, помнишь?

Пустовал поднялся, отряхнул колени.

– За руль не сяду, пил, – признался он, – а так съездить можно.

Переговариваясь, они направились к калитке, а я взял кружку, свистнул Саню и мы пошли домой ужинать.

***

Спалось неспокойно: выли собаки. Санек подорвался, подбежал к двери, заскребся. Я встал, выпустил его, велел не возвращаться раньше восьми утра. Огляделся с крыльца. Выли псы на несколько глоток в одном направлении, к дальнему краю деревни. Я отметил, надо бы узнать, что там за псарня.

Саня утром обнаружился спящим на крыльце меховым комком.

***

На пробежке ко мне неожиданно присоединился Пустовал.

– Давно хотел, да все как-то стремался, – признался он, подлаживаясь под мой темп, пыхтя и потея.

– Ничего, мы из тебя, Ден, еще человека-то вырастим.

Неспешно мы сделали кружок вокруг деревни, приближаясь к тому месту, откуда ночью, по моим прикидкам, неслись завывания. Тут была какая-то промзона, заборы, ангары, лабазы.

– А где тут ночью могли собаки выть? – спросил я.

– А, да там, – Ден неопределенно отмахнул рукой, – Там этот… хаски-центр. Туристов на собаках катают. Хасок держат. Может, волк забежал, они и разорались.

– Волк забежал, – повторил я.

У турничков нас поджидал Контур. Мы с ним по очереди выполнили подтягивания и отжимания, а Ден отказался – сел на скамейку и закурил. Идти пить кофе в визит-центр отказались оба, так что я провел еще одно утро с хохотушкой Настей, а также группой туристов, которые вышли из леса и теперь ждали воскресного автобуса.

– Ночью собаки выли, вы не слышали? – спросил я их.

– Мы волков видели, – ответила одна из девушек, кутавшаяся в спальник. – Глаза в темноте как засветятся!

– А вы что?

– А мы как давай орать и горящими ветками размахивать, – подхватила историю вторая девчонка.

– Прогнали их, получается? – со странным выражением спросила Настя.

– Получается, да, но до утра дежурили по очереди, – поделился парень и поднялся. – Вон и автобус.

Тарахтящий знакомый мне пазик разворачивался на площадке перед домом. Я подумал, не уехать ли на нем, побросав обоз. И не уехал.

***

– Да херня какая-то, Миш, – говорил я на следующее утро полковнику Богомазу, пытаясь параллельно сварить кофе на древней электроплитке со спиралькой. – Все врут и при этом все говорят правду. Все друг на друга кивают, вот, мол, это к ним, а у нас мол, ручки-то вот они. И никаких следов я не нашел.

Богомаз в трубке молчал, эфир пощелкивал.

– Миш? – позвал я. – Что мне делать-то? Я тут только ресурсы вхолостую трачу.

– За ресурсы ты не беспокойся, я обеспечу. Понять бы, что там за заговор молчания, – Богомаз любил говорить красиво, по-книжному. – Давай еще хоть пару дней?

– Да тут парой дней-то не обойдешься, тут жизни не хватит, – мрачно согласился в уже запикавшую трубку, отключил звонок и подхватил закипающую турку.

Санек вертелся под ногами, стегал хвостом и намекал, что ему тоже надо яичницы с сосисками, национального блюда всех холостяков, включая блохастых. Я поделился с ним завтраком и засобирался на работу.

Саня возился в кладовой, копал пол.

– Ну ты дурак что ли? Так ты мышь точно не добудешь, а ведомственное жилье мне разоришь. Пустовал по головке не погладит. Сань!

Я потянулся оттащить пса и увидел, что он лапой столкнул квадратный кусок половицы. Рукой и плечом я отпихнул рыжую морду, которая норовила подлезть носом к дырке в полу. Попробовал пристроить квадратик на место, но из-под него с истерическим писком вылетела мышь и умчалась в сторону кухни, а за ней, опрокинув меня, унесся с оглушительным лаем, дрифтуя когтями в заносах, рыжий охотник. Я подышал, чтобы сердце не выпрыгнуло через рот, присел на корточки и снова попробовал закрыть щель. "Надо будет заколотить потом", – поставил в голове хозяйственную галочку. И заметил в щели черный корешок записной книжки. Я открыл ее, пролистал, закрыл, посмотрел в стену шкафа, снова открыл, уселся под полкой и стал читать, с трудом разбирая незнакомый почерк.

***

Это было что-то вроде дневника, датированного от первого до десятого сентября.

1.

"Решил записывать, пока смогу. Сегодня день первый, а всего осталось сколько? Десять?

Пока ничего не происходит и не болит, кроме раны непосредственно. Читаю и сплю. Прочитал “Собачье сердце”. Абыр! Абырвалг!

Остальных К. запер в том сарае, а меня он запер тут и будет приходить проверять. Еды у меня достаточно, но есть не хочется.

Наверное, приступлю к уничтожению запасов алкоголя, накопилось немало за столько лет. Хочется оглушения"

2.

"Напился в зюзю, рыдал, а утром как огурчик, вот это жизнь, вот это я понимаю. Это сарказм? – И да и нет.

Нога от раны в обе стороны потемнела, ставлю антибиотик зачем-то, промываю, хотя господи боже, зачем. Стадия торга – вот я сейчас тебя хлоргексидинчиком, и все пройдет, заживет как на собачке.

Жду гнева, но пока только жалко себя ужасно.

Про других К. ничего не рассказывает. Может, лучше было с ними мне? Хотя бы не одному.

Продолжу вечером опустошать бар.

Видел в окне Дена, помахал ему бутылкой, звал, но он не зашел, только через окно смотрел. Ох, Ден, на кого же ты, дурак, останешься”

3.

“Нога болит очень сильно, вся почернела, почти не встаю.

К. принес обезболивающие, от деда остались. Я вмазался и кайфую. Если поставить весь запас, то можно не ждать конца, а сразу полететь наверх, где мама, Лиза и, я надеюсь, Буран. Потрепать бы его за мохнатые уши… А впрочем… хаха (это горький смех, а из глаз текут слезы).

К. запретил смешивать уколы с алкоголем, а то, говорит, жопа отвалится. Хочу сохранить жопу, так что все бухло сложил в коробку и выставил к порогу, пусть Дениска заберет потом. После”

4.

“Рана закрылась не болит

Нога вся изменилась, усохла, искривилась, вторая тоже начала и руки. На теле за ночь выросли волосы сантиметр или около того.

В штанах жарко хожу нагишом, все равно жарко. Померил температуру – ого 38 а чувствую себя огурцом.

Уколы не ставил бухать не хочется”

5.

“Долго смотрел в зеркало не узнаю лицо. Все заросло шерстью нос вытянулся вперед и верхняя челюсть тоже да и нижняя. Пальцы укоротились еле держу ручку. Разум ясный но что-то все время отвлекает. Сильно пахнет вода унитаз белье. Из угла чем то вкусным пахнет не пойму пока сижу нюхаю. Температура 39 но самочувствие хорошее. Чем же пахнет все таки”

6.

“отковырял в углу кусок доски оттуда и пахнет не могу разобрать чем

решил что уберу туда эти записи когда пойму что пора

писать все труднее пальцы не слушаются

тело стало коротким

заросло рыжей шерстью

только на правой ноге проплешина

где рубец от раны

лицо совсем изменилось

уже вижу в нем морду

глаза стали круглые

уши заострились”.

7.

“это пахло мышами поймал съел понравилось”. (корявым почерком)

8.

“Все” (очень корявым почерком)

9.

10.

***

Я поднялся. Ноги затекли и не слушались, а может, и не поэтому. Я вышел в спальню. Саня, дрыгая ногами и пофыркивая, спал на коврике у кровати, развалившись пузом кверху. Я присел рядом, осторожно отогнул правую заднюю лапу и нашел проплешину с зажившим шрамом. Поднялся. На подушке лежала дохлая замусоленная мышь, это Санек поделился со мной добычей. Или мне его звать Александр Григорьевич, капитан Копылов?

***

Погода стремительно портилась, как будто Белый Яр хотел максимально подходить моему настроению. Вершины гор скрылись под серыми тучами, которые почти касались туманными бортами притулившегося у подножия поселка.

Я решительно шагал к промзоне на краю деревни. Со мной здоровались, но я не отвечал. Наперерез мне кинулась Настя, вышедшая из визит-центра после утренней смены, но я вежливо ее отсадил и продолжил идти. Я видел, что она заторопилась в боковую улицу, но было мне это по барабану.

Оказавшись в нужном переулке, я перелез дощатый забор и оказался на пустыре, куда выходили несколько сараев. В дальнем слышалась возня и погавкивание. Я пересек площадку, подошел к воротам и откинул деревянную щеколду. За спиной зафырчал мотор, но я не обернулся, шагнул в сумрак и остановился, давая глазам привыкнуть, но поверить им я все равно не мог.

В сарае мордой к стене на матрасе лежало странное жалкое существо, похожее на больное животное, вроде крупной обезьяны. Облезлая шерсть росла клочьями, кривые лапы казались воспаленными. Зверь заворочался, заскулил и повернул ко мне песью морду, только зубы и глаза на ней были человеческими. Животное тоскливо заскулило и загавкало, словно жалуясь. От одного взгляда на него глаза болели.

– Оборотень забрался и укусил Гришину собаку, а мы не знали, – сказал у меня за спиной Контур.

Оборотень укусил собаку, а они не знали, подумал я.

– Собака за ночь подрала шесть человек, – продолжил он. – Санек прибежал, его вызвали. Он вытащил пистолет, выстрелил и промазал. Псина вцепилась в него, он выстрелил снова и свалил ее. Гриша, его жена и соседи, и Саня. Заболели.

Заболели, повторил я про себя. Чудище все скулило, заглядывало мне в глаза.

– У всех сроки разные. Кто за неделю переболеет, кто дольше мается. Гриша вот вторую неделю лежит.

Это Гриша лежит, болеет.

– Остальных они вчера забрали к себе. Обещали, будут смотреть в оба, чтоб не повторялось.

Ну слава богу, обещали смотреть.

– Но иногда случается. Ты привыкнешь, – сказал Контур и осторожно сжал мне плечо.

– Они могут обратно в человека? – спросил наконец я.

– Если волк заразил, то да. А через собаку это все, наглушняк. Не помнят даже ничего. Новая жизнь началась.

– А Саня домой пришел.

– Так там им пахнет, – усмехнулся Контур. – Пошли, отвезу до отделения. Тебе еще рапорты писать.

– Какие рапорты? – не понял я.

– Ну какие. Пропали шесть жителей деревни, дело закрыто за отсутствием состава преступления.

– Так они не пропали. Переехали, наверное. Человек ищет, где глубже, – медленно ответил я и позволил Контуру вывести меня под накрапывающий дождик.

– А ты молодец! – обрадовался Контур, запирая ворота. – Сработаемся.

Я залез на пассажирское его лимонно-желтой Нивы. Контур плюхнулся рядом, завел двигатель.

– Ты спокойно как-то реагируешь, – подозрительно покосился на меня.

– Я его дневник нашел, – выудил из кармана блокнот, показал.

– Где был? А мы-то, дураки, весь дом перевернули, искали! Дениска с горя потом все запасы Саниного бухла выхлебал.

На ухабе Ниву тряхнуло, задребезжали в багажнике железяки.

– Ведро с болтами, – ругнулся я.

– Так-то миллион стоит, – гневно покосился Контур, оскорбившийся за свою канареечку. – Вот погугли!

– Ой, ну ты подпольный миллионер Корейко. Откуда дровишки?

– Наспасал, – фыркнул Контур, крутя руль туда-сюда.

– Получается, они в горах живут? – спросил я, представляя стаю огромных волков, рыскающих по заповеднику, как в том фильме.

– В горах, да. На кордоне, за перевалом. Егери они.

Я посмотрел на его лесорубовский профиль. Похоже, он не шутил. Вот как тут все было просто. Оборотни на службе государства.

– Еще скажи, санитары леса.

– Ну можно и так. Там дед, дочка его с мужем, да внуки. Один подросток, с ними всегда херня всякая. Натворил делов. За собак не волнуйся, им с егерями на воле лучше будет. Сами так хотели.

– С оборотнями разобрались, а остальные? Вампиры, привидения? Все бывает?

– У нас тут много что бывает. Не соскучишься.

Нива опять тряхнула седоков и я ушиб макушку об потолок.

– Ты вези меня аккуратнее, мне еще рапорты писать. Если Грибакин ручки закупил, – возмутился я, поскольку машина продолжала скакать по кочкам и греметь нутром.

– Какие еще рапорты? – удивился Контур

– На перевод, – хмуро ответил я и помахал в окошко, за которым стояла, придерживая руками огромный живот встревоженная ведьма Настя – Этому городу нужен новый шериф.