Читать книгу: «Речная»
Деда на остановке заметила глазастая Сашка и ткнула меня в бок – иди спроси. Я плавно срулил к обочине, повозился с замком ремня безопасности – он заедал – и спрыгнул на пыльную грунтовку, пересекающую выжженные солнцем поля.
Непонятно для кого устроенная в таком месте советская бетонная остановка давала прохладную тень и укрывала в глубине сморщенного коричневого старика. Я присел рядом с ним и осторожно поздоровался – не было похоже, что тот вообще заметил подъехавший пыльный чероки.
– Ну здоров, коль не шутишь, – скрипуче ответил дед и продолжил смотреть куда-то сквозь машину в поля.
Я вытащил из бокового кармана выгоревших солдатских штанов ксерокопию фотографии, с которой улыбались мальчик и девочка.
– Посмотри, дед, не видел детей? Потерялись.
Дед отвлекся от медитации и скосил слезящийся глаз на бумажку, поразглядывал, отрицательно мотнул седой клочковатой головой, – не.
Я подождал еще несколько секунд, но старик снова выключился. Сашка вполоборота покопалась на заднем сидении, высунула в окно скрученную карту: "Про Елизарово спроси еще".
Елизарово это было отмечено на старой геодезической карте, которой мы пользовались, но навигатор его не находил. Я развернул перед дедом истертую замятую бумагу.
–Глянь-ка? Мы вот тут сейчас, – я прижал пальцем точку недалеко от деревни Овсянка. – А вот тут Елизарово, в лесу. Как проехать туда, знаешь?
Дед снова скосился, посмотрел на мой палец, на бумажный лес и дорогу. Потом боком, словно ворона, глянул на меня, и изрек:
– Сдохли они поди.
В молчании мы с Сашкой устало переглянулись. Все поисковики к пятому дню были готовы, что никого найти не удастся.
– Дети? – наконец спросила она из окна.
– Елизаровские, – проскрипел дед.
– Почему?
– Они там родня все. Женились на сестрах, вот и померли. Грех.
– Давно? – я решил уточнить, потому что карта была семидесятых годов и на ней село еще указали.
– Я там в девяносто седьмом был крайний раз (Сашка поморщилась на слово "крайний"), их было четыре дома живых, щас, поди, уж нет их.
– А как бы нам туда проехать? – перебила нетерпеливая Сашка. – Дорога есть?
– Дорога, – дед покосился опять на карту, которую я все еще держал на коленях, – Нет там дороги. Заросла давно. За следующей остановкой свороток был.
Трясущийся коричневый палец ткнул выше моего километров на десять.
– Спасибо, дед, поищем, – я поднялся. – Тебя может подвезти куда?
– Не, ахтобус жду.
Я посмотрел вдаль пустой дороги. Вряд ли здесь вообще ходит какой-то транспорт, мелькнула мысль. Вывеска с названием остановки покрылась бархатистой ржавчиной и что-то из нее выяснить было невозможно.
– Ну бывай, – попрощался я и вернулся в жаркий салон.
***
Брат с сестрой потерялись в воскресенье. Пошли через лес рыбачить на заводь в двадцати минутах от дачного поселка, а обратно не вернулись. Беда была в том, что в обратную от поселка сторону лес тянулся на десятки километров и уходил в Югру. Следы детей на тропинке были и туда и обратно, но потом сворачивали и пропадали.
В понедельник их искали дачники, местные полицейские и МЧС, но к среде уже стянули и солдат из ближних частей, и студентов вроде нас. Считалось, что студенты геологи очень хороши для применения в северной глуши. Фильм "Территория" сильно романтизировал образ геологоразведчика, который со спичками и штангенциркулем может выжить в комариной тайге и даже найти там золото или что еще ценное, например, детей. Но современный брат геолог живет в мобильных поселках на месторождении, спит в мягкой постели, а на разведку ездит в болотоходе. Быстро стало понятно, что толку от нас с Сашкой мало, и нас отправили объезжать деревни и опрашивать местных стариков. Молодежи в северных деревнях нет.
– Высматривай свороток, – велел я Сашке и отобрал у нее карту, которую она разглядывала вверх ногами.
– Свороток, – акцентно окая передразнила Сашка. Сашка была москвичка.
На Урале у нас есть "свороток", "своротка" и поворот. Это Сашку смешило потому еще, что, подъезжая к изгибу дороги, можно было интуитивно определить, какая из трех сущностей перед тобой, но объяснить – нет, нельзя. Вот свороток, а там поворот.
Поле справа закончилось, поднялся мрачный еловый лес. Дорога стала еще хуже, и я сосредоточился на маневрах вокруг ям и между колеи.
– Это вот остановка? – Сашка опять меня ткнула и я посмотрел, куда она показывала. От остановки остались обломки бетонных стен да кусок крыши, висящий на гнутой арматуре. К арматуре за шею была подвешена дохлая кошка. – Миленько. Стивен Иванович Кинг.
Свороток за остановкой вел на просеку, уже основательно захваченную лесом. Распушившийся к осени иван-чай и ивовые кусты стояли выше окон, молодые березки и сосенки чероки сгибал железным своим бампером, и за нашей спиной они распрямлялись с недовольным и потрепанным видом. Двигатель работал на пониженных оборотах с неприятным подвывающим гулом, отдававшим почему-то в зубы. Так мы проехали километра два, прежде чем машина закопалась в болотистую колею и встала.
– Не рви сцепление, – посоветовала мудрая Сашка, – приехали.
Источником Сашкиной мудрости был ее мастер по вождению, вопреки стараниям которого она на днях снова завалила экзамен.
Сашка открыла пассажирскую дверь, села боком и закурила. Я неодобрительно посмотрел в русый затылок, но ничего не сказал. Вылез из кабины оценить масштаб бедствия. Тяжелый старый джип закопался в грязь левой стороной и лежал на днище. Правые же колеса повисли над колеей и не находили, за что зацепиться. Подложить бы слева доску, но ничего похожего вокруг не было.
Сашка докурила, втянулась в салон и стала вертеть ручку радио. Со всех частот неслись помехи. "Как в страшном кино", – пробормотала Сашка и оставила попытки.
Солнце отошло от зенита, склонилось за макушки деревьев. Потянулись фиолетовые тени, сырые лесные запахи.
– Интересно, как скоро начнут искать нас? – риторически спросила Сашка.
Справа я заметил покосившиеся сгнившие столбы, по которым раньше, наверное, в деревню тянулись электрические провода. Они почти утонули в лесу, сливаясь с темными стволами деревьев. Я указал на них и предложил пройтись пешком, приняв их за ориентиры. Если в деревне даже нет людей, может, доски есть. Должны быть.
– Это уже похоже на план, – едко ответила противная Сашка и спрыгнула на землю.
Из багажника мы вытащили рюкзаки, взяли карту, заперли чероки и тронулись в путь. Быстро разобрались, что идти вдоль леса легче, чем по заросшей просеке, и так, придерживая друг другу гибкие ветки, перешагивая поваленные стволы прошагали еще, наверное, километр, хотя по ощущениям, десять. Комары яростно звенели вокруг нас, но кусать брезговали – рефтамидом от нас несло беспощадно. Я показывал Сашке достопримечательности – вот волчья ягода, вот гриб сыроежка, вот брусника, вот кто-то большой накакал, давно, не страшно.
– Редеет впереди? – полуутвердительно сказала Сашка.
Я всмотрелся. Лес там не отступил, не разошелся, но по бокам и за спиной был гуще. Минут через двадцать мы выбрались на открытое место. Похоже, село действительно вымерло, природа неторопливо сращивала старую рану.
В зарослях бурьяна впереди виднелась крыша, покосившийся дымоход растерял половину закопченных кирпичей. Из окна росла кривая желтеющая березка. Полоса низкой травы указывала, где была раньше дорога.
Понурившись, шли мы мимо развалин. Окно с березой провожало нас мертвым, незаинтересованным взглядом.
Солнце совершенно уже сошло за деревья, просверкивало между веток, но света давало мало – пора было признать, что в быстрых сентябрьских сумерках мы оказались в вымершем за грехи поселке, а машина наша осталась далеко позади, наглухо увязшая в болоте.
– Страшно? – спросила злорадная Сашка, пытливо заглядывая мне в лицо снизу и сбоку.
– Нет, – соврал я и для большего правдоподобия сделал мужественное лицо, как я его себе представлял – выпятил подбородок и сдвинул брови. Сашка расхохоталась, смех ее глухо разлетелся по деревне и увяз в тлене.
Заросшая улица, по бокам которой утопали в черемухе проваленные крыши, отблескивали выбитые стекла окон, вывела нас на поляну, видимо, бывшую площадь. У дальнего ее края покосилась маленькая церковь без креста, казавшаяся белой из-за черной стены леса, стоявшей до неба сразу за ней. Церковь, как мне показалось, сохранилась лучше других домов.
– Что, Саш, выбирала отель и не посмотрела отзывы? – сказал я с немного (сильно) преувеличенной бодростью, – Плюсы, минусы и подводные камни бронирования через Авито.
Сашка хмыкнула и впереди меня зашагала к дверям часовни.
Сухой брус, из которого когда-то возвели церковь, от времени стал пепельно-серым, серебристым. Вблизи сделалось понятно, что она такая же ветхая, как и другие постройки, что стекла выбиты, что дальняя ее часть сгорела, а крест отвалился и воткнулся в землю вверх основанием.
– Перевернутыыый крееест, – замогильно провыла на ходу Сашка, оглядываясь на меня через плечо и скрюченными пальцами изображая какую-то жуть. Сашка была бесстрашная.
Она дернула дверь, и та с громким скрежетом подалась, приоткрылась и намертво застряла о крыльцо. С крыши сорвалась, заорала стая ворон. Я дернулся и крякнул от неожиданности, Сашка насмешливо оскалилась.
За дверями распахнулся в обе стороны зал, пустой и гулкий, как рояль. Ни икон, ни алтаря, никаких росписей – просто квадратное пространство с выбитыми окнами и немного наклонным полом. Наши шаги звонко отдавались под сводом, пугая птиц.
В дальней части церкви нашлись две комнаты. Одна полностью сгоревшая, черная, с золотистым закатным небом вместо потолка, другая вполне годилась для скромной ночевки двух человек – выбитое окно закрыто ставнями, в углу к тому же буржуйка, плюс сто к комфорту усталых путников.
– Кабинет директора церкви, – отрекомендовала остроумная Сашка с порога и согнулась в приглашающем поклоне, как дворецкий.
***
Пока я раздувал в похожем на бочку печном нутре огонь, Сашка перетрясла остатки дневных припасов – ее полтермоса кофе, мои полтермоса чая, слипшиеся бутерброды, булки с изюмом, подтаявший шоколад. Кофе и половину еды оставили на утро, второй частью поужинали и растянулись на полу, подложив под головы рюкзаки и болтая. Огонь в дверце печи весело трещал, горел ровно и радостно, словно соскучился.
Сашка сказала, что деду на остановке, наверное, сто лет. Я ответил, что вблизи ему не меньше четырехсот, из которых последние сто он просидел на остановке, заманивая путников в непролазную глухомань и превращаясь в хамон. Потом мы поговорили о бедных пропавших детях, стараясь не переходить на прошедшее время, как будто от такого немудрящего заклинания они точно становились живы, – как им страшно и одиноко в лесу, а вдруг они разделились, а может, один из них ранен или ногу сломал, а может, оба, и комары их, конечно, зажрали, и клещи. Сашка путано стала пересказывать книгу про потерявшуюся в лесу девочку, которая просто сошла с тропы пописать, а потом решила срезать через лес и вышла в Канаде или вроде того* (*”Девочка, которая любила Тома Гордона”, Стивен Кинг). Осоловелый голос ее двоился. Я заснул.
***
Разбудил меня пронзительный крик, как мне показалось, Сашкин. Темнота была черной, только в печке мерцали последние красные угольки.
– Ты что орешь? – завопил я: от испуга я разозлился. Сердце билось во всей груди, в животе и немного в горле, так, что не схватить бы приступ, ой, как не вовремя.
Сашка закрыла мне рот ладошкой, пальцем показала в сторону большого зала. Так мы просидели несколько минут в темноте и тишине.
– С той стороны кричали, – сказала наконец Сашка. Потом она подумала и добавила, – Птица, наверное. Я в инстаграме* (*запрещен и порицаем) видела. Есть птицы такие, орут как эти самые. Гагары или болгары, что-то такое.
– Болгар – это Киркоров, он не так орет, – сказал я, все еще сосредоточенно слушая сердцебиение.
Тишина. Темнота.
Мы улеглись теперь немного поближе, Сашка задышала ровно, я пригрелся от ее бока, закрыл глаза… Вопль! Какие там гагары, кричал человек, которому было невыносимо больно. Сашка подскочила, я сел, в ужасе глядя в черноту.
– Надо посмотреть пойти, – прошептала безрассудная Сашка.
– Посмотри в окно
– Там лес с той стороны, – возмутилась моей несообразительностью Сашка и на цыпочках прокралась к двери.
***
В большом зале церкви было резко холоднее, чем в нагретой, надышаной комнатке. Луна била в окна, квадраты света лежали на полу. Никого.
Мы замерли на крыльце. С возвышения деревня лежала точно на блюде, тихая и темная, лишь в одном окне вдалеке мигал через ветки свет.
– Свет! Люди! – восхитилась Сашка, но сразу помрачнела.
– Давай утром к ним сходим? – предложил я.
– Конечно, давай утром сходим, а они всю ночь будут детей на кусочки резать, – возмутилась решительная Сашка и шагнула с крыльца.
– Конечно, давай лучше они нас будут резать, – предложил я и неохотно поплелся следом. Под яркой луной окрестности просматривались до последней травинки, в черно-серебристом негативе.
***
Дом стоял у дальнего края деревни, вечером мы не проходили мимо него. За запущенным огородом начиналось чахлое болото. Вероятно, в этом месте бесславно заканчивалась речка, на которой рыбачили пропавшие дети, только мы были теперь километров на 50 ниже по течению.
Постройка мало чем отличалась от своих заброшенных соседей, ее окружали те же разросшиеся, облетающие черемухи и сирени, труба торчала из ржавой крыши под наклоном, забор прилег в полынь. Однако стекла в окнах в основном остались целы, а к провалу ворот прошоркана была еле приметная тропинка. Я в малодушном облегчении подумал, что призраки не вытоптали бы траву, но следующая мысль была, что люди встречаются и похуже призраков. Взять хотя бы “Техасскую резню бензопилой”.
Сашка пролезла в палисадник и поманила меня, погрозила пальцем – не шуми! Неяркий желтый свет падал на кусты вокруг нас. Все было спокойно, и, набравшись смелости, мы подняли головы над подоконником. В поле зрения попала горница с большой печью, в щелях заслонки металось оранжевое пламя. Освещала комнату толстая стеариновая свеча в банке на столе. У самого окна я увидел кровать, а на кровати, в ворохе грязных простыней лежала жуткого вида старуха. Она вдруг посмотрела прямо на нас и издала тот самый клокочущий вой.
Мы с Сашкой тоже заорали, отлетели от окна как ошпаренные и бросились бежать, не разбирая дороги. Перед церковью Сашка наконец, тяжело дыша, остановилась, согнулась и уперла ладони в колени. Я зажимал колющий правый бок. Спортсмены мы были так себе. К счастью, никто и не гнался.
– Никогда не женись на сестрах! – категорично оттопырив указательный палец заявила Сашка, когда дыхание позволило ей вернуться к связной речи. Я оторвал ладонь от бока и поднял в торжественной клятве.
– Выберемся, сообщим про бабку в соцслужбу, – решил я.
***
Небо оставалось темным, луна закатилась за лес. Я был уверен, что теперь никогда уже не засну, и объявил Сашке, что до утра будем дежурить по очереди и я, чур, первый. Но должен признаться, что сморило меня пока Сашка раздувала в печке угли, чтобы подкинуть дровишек. В ровном тепле от огня мы уснули, привалившись друг к другу. И тогда пришла старуха.
***
Я увидел ее сразу всю, освещенную сбоку отсветом печи. Старуха походила на гриб, несомненно ядовитый. Невысокая, в каком-то тулупе. Лицо ее было безобразным – огромный приоткрытый лягушачий рот перерезал его почти пополам, за лиловыми губами догнивали корявые пеньки зубов. Глаза были такими маленькими в складках серой кожи, что казались вовсе лишенными белка, словно копошились в глазницах черные жуки. Почти лысый череп с клоками седых грязных волос венчался непонятным комком, из него торчали шпильки. Все это я увидел сразу, за один первый момент.
В опущенной руке бабка держала мокрую тряпку, длинные капли срывались и тукали в дощатый пол, натекло уже порядочно.
– Что река дала, то мое! – сердито сказала мне старуха, и погрозила пальцем, будто это у нас с ней был давний спор.
Ответить я не мог, словно меня сковал сонный паралич.
– Что сама нашла – забрала! – продолжала бабка так же безапелляционно.
Я хотел ей сказать, что пусть забирает все, что найдет, только Сашку пусть не трогает, а если можно, то и меня. Но губы превратились в негнущиеся белые велосипедные шины, пошевелить ими я не мог совсем.
– Маленькие – сладенькие! – вытолкнула новый лозунг старуха и облизала губы длинным синеватым языком.
Смотрела она серьезно, ждала, что я отвечу. Я все молчал. Тогда она выставила заскорузлый корявый палец с длинным нечистым ногтем:
– Река – моя, болото – мое, лес общий, дорога чужая. Что поймала, то и съела, свое не отдам!! – и она швырнула в меня тряпку!
В тот же миг паралич слетел с меня, я подорвался и заорал, отдирая от лица мокрую ткань, уже понимая, что это сиреневая детская футболка с американским флагом на груди. Футболка пропавшего мальчика.
***
Сашка тоже заорала и отлетела от меня к стене.
Было пасмурное утро, по где-то уцелевшему листу кровли перестукивал мелкий дождик. Печь прогорела, угольки подернулись седой золой.
– Бабка! – крикнул я Сашке и указал на проем двери, в котором никого не было.
– Что за бабка? – не поняла Сашка.
– Ну которая ночью!.. – я попытался мимикой и жестами показать, какая неприятная была бабка.
– Сон приснился?
Я смотрел во все глаза на Сашку, она хмурилась.
– Ночью мы к бабке ходили, – неуверенно напомнил я и сам засомневался.
– Видимо, без меня, – пожала плечами сердитая Сашка и, кряхтя, поднялась. – Ох, блен. Я слишком стар для этого дерьма!
Я поискал глазами ту футболку и не нашел.
Сердце все еще колотилось, но страшные ночные приключения уже не казались мне реальными. Бабка лежит и воет? И мы просто убежали и спать легли? И потом она пришла поорать на меня и пошвыряться мокрыми тряпками? Очень логично, ничего не скажешь.
Сашка с подвыванием зевала и передергивалась от сырой прохлады. Она разложила на опустевшем рюкзаке печальные остатки нашей провизии, налила остывший кофе в крышку термоса, сделала приглашающий жест: прошу к столу. Сидя по-турецки, мы завтракали, и я рассказывал Сашке свой кошмар. Она слушала хмуро, смотрела мимо меня. Потом встала, подошла к дверному проему, уставилась на пол, на потолок и снова вниз.
– Где, говоришь, бабушки этой дом? – спросила и тревожно поглядела на меня.
Потолок был серебристо-сухой, а около носков ее кед темнело пятно впитавшейся воды.
***
В пасмурных сумерках деревня выглядела зловеще. Ржавые и черные крыши, голые мокрые ветки, графитовый, индиговый, маренговый лес, тяжелая серая туча. Я указал на дом, в котором ночью горел свет (сейчас не горел), и торопливо, чтобы не растерять решительность, зашагал по траве в том направлении. Штанины тут же противно набрякли дождевой водой.
– Этот дом? Так же выглядит? – спросила Сашка, когда я остановился у покосившейся калитки.
– Темно было, – пожал я плечами и указал на окно, – Мы вон там прятались, а за окном была бабка.
– Под окнами ползать не станем, – решила Сашка, – войдем с парадного.
Следом за ней я прошел под кривые ворота без створок и оказался в заросшем полынью дворе, куда выходило перекошенное крыльцо. Сашка вдруг резко остановилась и, не глядя, панически впилась в мою руку: дверь медленно открывалась. Чтобы не заорать, я зажал рот ладонью.
Срез черного дверного полотна обхватили тонкие, будто птичьи, бледные пальцы. Я уставился на них, сквозь грохот крови в ушах пытаясь додумать мысль "только бы не грохнуться в обморок".
Из-за двери почти выпал на крыльцо мальчик. Он сфокусировал на нас взгляд, открыл рот. Через губы его плеснуло черным, растеклось по подбородку красным, потекло по сиреневой грязной футболке на американский флаг. Ребенок, словно потратив последние силы, упал, как деревянная куколка, и с таким же примерно звуком.
– Господи, – крикнула шепотом Сашка.
Без секунды колебания отбросила она мою руку, перелетела грядку полыни и взбежала на крыльцо.
– В доме, в доме посмотри, – горячо потребовала Сашка, подхватывая мальчика за подмышки, поднимая. Голова его болталась на тонкой шее, как на веревочке.
В адреналиновом яростном угаре я дернул и, кажется, оторвал дверь, она отлетела к стене, грохнула и повисла на нижней петле под углом, я видел это как-то краем сознания. Словно морпех я влетел в сумрак избы, поскользнулся на прыснувшей из-под приступки кошке и так, ногами вперед, въехал в горницу. На гнилых досках пола, на истлевшем половичке лежала, поджав худенькие ноги, маленькая девочка. Я кое-как собрал свои конечности, упал перед тельцем на колени, прижал на белой шейке еле заметную голубую вену. В палец уверенно толкнулось – жива! Я сгреб ее, поднял и вынес на улицу, и встретил меня Сашкин испуганный радостный взгляд.
Дождь не моросил даже, просто висел в воздухе, как туман. Мальчик пришел в себя, но глубоко запавшие на бледном лице глаза были мутные. Он поймал в фокус сестру, сосредоточился, моргнул, разлепил окровавленные губы, но тут же взгляд уплыл, растекся.
Я напряженно смотрел на Сашку, она на меня.
– Понесем, – наконец сказала она, прервав молчаливый диалог, в котором мы перебирали доступные варианты. – Таков путь.
В этот момент мальчик завопил и, видимо, сразу опять потерял сознание. Мы обернулись туда, куда было повернуто его лицо, и заорали тоже.
***
За домом участок полого спускался, тонул в разбухшем от дождя болоте. Из зловонной трясины, из болотного гноя лезла, ползла на четвереньках, явно спеша, эта жуткая тварь, эта старуха, это чудовище из моего кошмара. Черное лилось изо рта ее и из глаз, грязные когти скребли слизкую гнилую траву.
***
– Господи, спаси и сохрани души наши грешные, – как сквозь вату сказала за моим локтем Сашка и тут же саданула мне по голени. Я очнулся.
Сашка схватила девочку, бросила на плечо, как мешок, и, шатаясь, кинулась к воротам. Я подобрал мальчика, неожиданно тяжелого, неудобного, прижал к груди и, как мог быстро, бросился вдогонку.
Бежать не получалось. Как известно, мы с Сашкой были совсем не спортсмены. Адреналина хватало только на то, чтоб не упасть. Мы выбрались из деревни, поминутно оглядываясь, торопясь, и оттого постоянно рискуя убиться. Трава оплеталась вокруг щиколоток, хватала за мокрые штаны, за кроссовки. Корни, словно живые, выпрастывались из-под земли, выставляли подножки, вскидывалась выше роста крапива. Дважды дорогу пересекали ручьи, которых раньше не было.
– Это от дождя, – с истерической уверенностью через плечо скалила зубы Сашка и шла вброд, а я шел за ней. Голубые глаза у Сашки были белые от страха, а губы синие. Кто стал бы спорить с человеком в таком состоянии.
***
Наконец я просто сел. Силы кончились.
Опустил мальчика на колени. Руки тряслись.
Сашка сделала еще два шага, обернулась ко мне всем телом, вернулась. Закусила губу.
Она собиралась ругаться, я видел. Но потом, словно из шарика вылетел весь газ, она поникла и сползла на землю.
Дождь взялся по-новой, теребил листву, угибал траву, облеплял волосы на лоб, затекал за воротник, мельтешил, шуршал.
– Надо вставать, – скучно сказала Сашка и не встала, откинулась на ствол.
– Уже недалеко должно быть, – ответил я и тоже облокотился. Тело налилось свинцовой тяжестью. Время остановилось.
– Что-то не так, – пробормотала и завозилась Сашка, – что-то не так.
Я заржавело обернулся к ней. Трава цепляла ее руки, ветки тянулись к волосам, корень пытался обхватить коленку. Сашка одной рукой отгибала его, другой прижимала к груди девочку.
Взгляд лениво, пьяно скользнул по промятой нами тропе. В дождливом сумраке около ручья возилось неприятное темное. Старуха так и ползла на карачках, зверино опустив нос к земле. Вынюхивала следы.
***
Я онемел. Кое-как, сперва на колени, выдрался из травы. Мальчик вдруг уцепился за мою шею, забился, как щенок. Я прижал его, другой рукой схватил за воротник Сашку и рванул. Треснула ткань, но Сашка ухватилась за мое запястье, вытащила себя вверх, как вещь подцепила девчонку. В этот момент дождь превратился в кровь.
Красно-коричневые потоки сделали из Сашкиного лица жуткую маску, на которой белыми мазками горели выпученные глаза и сжатые оскаленные зубы. Ей этого было явно чересчур. Она завыла и бросилась бежать, не разбирая дороги, оскальзываясь и рискуя свернуть себе шею. Девочка болталась как кукла, ножки и ручки мотались, обтекали красным, грязное платьице пропиталось, сочилось густой вишней.
Ликующий вопль через минуту возвестил, что мы вернулись к машине. Панический ужас ледяной пятерней схватил меня за горло, за сердце – ключи где?! Рюкзаки остались в церкви же… Я охлопал себя по бедрам, по коленям, вот они, левой рукой в правый боковой карман, нашел! открыл! Сашка устроила девочку на заднем сиденье, я приткнул рядом мальчишку, кинул Сашке связку, – за руль! – а сам уперся в бампер, чтобы толкать, если получится, если это хоть что-то даст
Ясное дело, Сашка тут же забыла, как заводить машину. Пристегнуться и поправить зеркало не забыла, а вот как газовать – ну начисто стерлось. Бросала сцепление, вхолостую крутила стартер. Потом собралась, повернула, нажала, отпустила. Чероки густо, надежно затарахтел, облако выхлопного дыма поплыло по траве.
От дождя островок, на который машина притерлась брюхом, подкис, осел. Через опущенное водительское стекло я вывернул руль, упер колеса поперек, Сашка вдавила педаль. Шины нащупали под жидким твердое, заскребли протектором, уцепились. Я надавил на крыло и стойку, поддерживая вектор усилия механизма, и чероки, подскакивая и раскачиваясь, выкатился из трясины.
Сашка пыталась отстегнуть ремень, чтобы пустить меня за руль, но он наглухо заел и не поддавался скользким от крови пальцам. Я обежал машину, влетел на пассажирское сиденье и рывком вернул ее руки на руль, – давай, погнали. Она закивала, – ага, ага, – и схватилась за рычаг. В три рывка воткнула передачу, руки замелькали, выворачивая руль. Чероки бешено треща ветками, ломая кусты и подвывая пошел по дуге на разворот.
Старуха прыгнула на капот из густой дождевой хмари, из переплетения бурелома. Мерзкая рожа распласталась по стеклу, из пасти толчками лилась черная слизь. Когти заскребли по стеклу и металлу, не находя опоры, Сашка бросила машину вбок и бабка слетела куда-то под левое заднее колесо. Чероки тяжко перевалился через бугор и вырулил на проторенный путь. Впереди уже виднелось между елками желтое выгоревшее поле. Я не глядя протянул руку и включил дворники, чтобы смыть мутную гниль с лобового стекла.
***
Едва мы выкатили из леса, заверещали оба мобильника – пришли все сообщения во всех приложениях за сутки. Я написал в поисковый чат (где уже обсуждали, не пора ли разыскивать нас), что мы нашли детей в заброшенном поселке Елизарово. "Живы?" – спросили сразу несколько человек. Я медленно оглянулся. Я не был уверен.
Брат и сестра сидели, прижавшись, сцепившись ручонками, на заднем сидении, на грязных осунувшихся мордашках горели мутноватые глаза. Живы!
"Да", – написал я и отключил звук на разрывающихся от ликования телефонах.
За Белым Яром в некошеном поле раскинулся лагерь поисковиков, словно бивуак отступающей армии. Несколько больших шатров поставили военные, вокруг жались разномастные пестрые палатки. У дороги и прямо на стерне были напаркованы десятки внедорожников, у обочины "скорая" водила красными и синими сполохами по столпившимся людям. Нас встречали криками, смехом, улюлюканьем. Кое-как мы вывалились, мокрые, грязные, на дорогу, а чьи-то руки уже выгребали детей через задние двери, суетились в общем месиве белые халаты. Какие-то люди пытались меня обнять, хлопнуть по спине, по плечу, схватить за руку, кто-то настырно совал нам диктофон и просил рассказать все подробности, кто-то фотографировал. Мы с Сашкой, цепляясь друг за друга, выгребали из толпы, словно единственные выжившие в бою.
***
Когда на следующий день я вылез из палатки, где проспал часов двенадцать, лагерь уже сворачивался. Поисковики грузились в машины, солдаты разбирали последний шатер.
Мутный, будто похмельный, я одной рукой тер чугунный лоб, другой свинцовую поясницу. Во рту нагадили кошки. Плохо помытая кожа казалась сухой и ломкой.
– Вот ты где, – протягивая раскрытую ладонь подошел поисковик с позывным Контур. Я пожал. Контур был невысокий кряжистый мужичок, похожий на дровосека, в штормовке и красной шапке.
Он предложил кофе, и я признал, что это великолепная идея.
Мы прошли на утоптанную поляну с остатками кухни – несколько столов еще не свернули, на них теснились газовые горелки, громоздились котелки, стопки мисок, свертки с продуктами. Там-сям корячились раскладные стулья. Контур усадил меня и стал возиться у стола.
– Расскажи пока, как дело было, – сказал.
Я рассказал сокращенный вариант: шерстили деревни, решили доехать до заброшенного поселка, тачка застряла, переночевали, утром увидели мальчика, забрали его, забрали сестру и вернулись. Контур обернулся и посмотрел на меня очень серьезно.
– И что, совсем ничего странного не было?
Молча мы смотрели друг на друга, пока в турке не зашипел подкипающий кофе и Контур не отвернулся.
Наконец он поставил на перевернутый ящик кружку кофе и миску с кашей, подтянул второй стул, сел, свесив большие ладони между колен. Посмотрел вдаль, где за полем в тумане угадывался лес. Напряжение звенело ледяной паутиной.
– Ладно, ешь пока, – сказал он наконец. – Сейчас приду, – Контур тяжко поднялся и ушел.
***
Я набросился на овсянку, обжигаясь, хлебнул кофейный кипяток, отхватил хлеба с маслом, все-таки подавился и зашелся кашлем, разбрасывая из горла крошки.
– Ты не жадничай, там геркулеса десять пачек еще, – предупредил вернувшийся Контур и заботливо врезал мне между лопаток. Приступ сразу прошел.
Я осторожно подышал, смахнул слезу. Контур снова уселся на охнувший стул, между тяжелых ботинок опустил советский рюкзак туриста. Убедившись, что я в сознании, поисковик покопался в своих пожитках, вытащил черный мешок, какой во фруктовых палатках бесплатно дают к арбузу.
– Я шел по реке вниз, – начал он, разворачивая мешок.
Чувствуя подкатывающий к горлу холод, я, не отрываясь, следил за его руками. Он говорил медленно, веско.
– Дошел почти до этого Елизарово. Там не река уже, так, ручей да болота. И вот что нашел.
Он расправил в руках грязную фиолетовую футболку с американским флагом на груди. Внимательно посмотрел на меня. Я зажал рот рукой.
– Я стал выгребать к лагерю, связи-то там нет, – негромко говорил он, ставя каждое слово, как тяжелый камень. – Вышел к трассе. И тут ты пишешь, что нашел детей – живыми. И правда нашел. И правда живыми. И футболка на мальчике.
Мы тяжело, не мигая смотрели друг другу в глаза. Я сломался первым, отвел взгляд. И все ему выложил. Контур слушал молча, внимательно, стальные глаза устремлены были все так же на лес.
– Река еешняя, значит, сказала? – уточнил он. Я кивнул.
– Это речная, значит, была. С болотным акцентом, – буднично сказал Контур, поднимаясь. Футболку он пихнул обратно в пакет, а пакет бросил в костровище. Присел, сложил шалаш из палок и мусора, поджег. Огонь схватил мешок и утащил внутрь себя, дав столб черного дыма.
– Речная?
– Кикимора, – так же спокойно ответил Контур, длинной веткой подталкивая к прогорающему комку сухие палки.
– Какая еще кикимора?! – возмутился я.
– Реч-на-я, – по слогам, как слабоумному повторил Контур и обернулся. – Ой, да не психуй только.
Я посмотрел на свои руки и заметил, что они все еще сжимают тарелку с остатками каши, и костяшки побелели от напряжения.
– У нас тут бывает, – спокойно махнул рукой Контур и уселся рядом, протянул ноги к костру. – А дети, значит, подменыши…
– Под… что?!
– Подменыши. У речных и болотных обычно из пиявок они. Кормят их своим молоком, пока маленькие, потом кровью, своей или если поймают кого. И подсовывают, подменяют детишек-то, – усмехнулся Контур.
Я вспомнил живой теплый вес мальчика, его дыхание на своей шее, как он цеплялся за меня ручонками.
– Это настоящие дети. Она не хотела отдавать, гналась за нами.
– Выгоняла она вас. Чтоб вы ее деток быстрее людям отдали. Пока они не проголодались и вас же не сожрали.
В ужасе таращился я на Контура, он спокойно на меня.
– Что же теперь будет?
– Что будет, не твоя беда. Езжай себе домой и старайся думать, что все померещилось. Мы тут сами разберемся.
Я посмотрел снова на миску с кашей, понял, что сыт по горло, и, стукнув, поставил ее на ящик. Сказал спасибо, вот спасибо-то, встал, отряхнул крошки.
– Дед, говоришь, вас туда послал? А что за дед? – спросил снизу Контур.
– Не знаю. На остановке сидел.
– За Овсянкой? Ну, за деревней там? – я кивнул.
Контур как-то ласково сощурился, поскреб в бороде, пробормотал: “Митрич”.
– Знаете его? – раздраженно спросил я.
– Ага, местный наш, с Белого Яра. Чувство юмора у него специфическое, любит людей морочить, – хехекнул Контур и добавил, глядя прямо мне в глаза, – Его ахтобус насмерть сбил у той остановки, лет пятнадцать уж как. Вот и сидит там.
Я поднял руку, открыл рот. Закрыл рот, опустил руку. Развернулся и пошел искать Сашку.
