Читать книгу: «Ангел Я»

© Виталий Балан, 2026

ISBN 978-5-0070-3240-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

^{Глава первая. СТИХОТВОРЕНИЯ}

^{ВЕТЕРОК}

«…после огня веяние тихого ветра, и там Господь».

Из 3-ей Книги Царств, (19:12):

 
Его смущала пунктуация
Её надоблачных шагов:
Как будто няня Гравитация
Ей пела сказки про богов…
 
 
Он видел знаки препинания
Оставленные на воде…
И слышал слоги покаяния:
Ах, быть или не быть беде?..
 
 
Он — Ветер, чтец непотопляемый
(Не в зыбь волне, но — в строй струне!).
Она — Летящая: от «Я» до «Мы»
В полувесеннем полусне…
 
 
Без плоти плоть: неимовесная-!
Она в безветрицу грустит
Принцесса Грёза, в мире тесно ей-
Четвёртая из трёх харит.
 
 
В глазнице Солнца — в люльке оного —
ВихОрит тучи небесам
Последыш бога ветрогонного —
Эол, муж Грёзы, царь ветрам…
 
 
И вот всемирные — надмирные
Летят во сне, и наяву,
Они: услужливо красивые
Для каждого… И — никому!..
 
 
С лица слепец напьётся дождика,
Глухой услышит пустоту,
Немой споёт молчанье Боженьки…
И трое «тяпнут за» Мечту.
 
 
Подхватит Ветер песнь стаканчиков,
И вознесет… Потом у ног
Уснёт: увидит себя мальчиком —
Тем ветерком, в котором Бог.
 

^{КРОЙКА И ЖИТЬЁ}

 
Мне не хватило золота на меч,
Хватило только на молчанье,
На пару грёз, на тройку встреч
С Безвременным и Неслучайным.
 
 
Конец — не гибель, облако — не дым!
УсПение — не песня смерти…
Невещный луч по белу золотым
Напишет: «Осторожно, дети!»
 
 
Достало б мне позолотить следы
Простивших мне, и мной прощённых!..
У Царских врат Адамовы стыды
Не опаляют обращённых.
 
 
Златошвейную пронизь души —
Не плющить блёсткой вместо Слова!
КлубОк ошибок — только потащи
За нить*: и дней забег начнётся снова!
^__________
 

^{Эпиложечка:}

^{«Подымать клубок за нитку — делать дело бестолково» — поговорка.}

^{«СПАТЬ ХОЧЕТСЯ!..»}

 
Я рАспят воронами на огороде!…
Но… только во сне я свободен…
 
 
Отбойный заклёп — Я: в кандальном народе.
Но только во сне я свободен.
 
 
Я джокер без жала в пчелиной колоде…
Но только во сне я свободен!..
 
 
Я — не Ной, не — Оно, но упрямо надводен!
И только во сне я свободен!…
 
 
Изжогно живу, сам себе чужероден,
И только во сне я свободен…
 
 
Дороден, безроден и ни разу не моден,
И только во сне я свободен.
 
 
Ружейное дуло — тоннель в своём роде
Я в дуле том сплю, потому что — свободен.
 
 
Мясцо дешевеет — коль огонь миномётен.
Во сне от войны я, как — будто, свободен.
 
 
Песню свою, обрюхатив пародией,
Я сплю — не пою: во сне я свободен!..
 
 
бог — Мама, бог — Папа… сад слив и смородин!..
Во сне про богов и про Дом — я свободен.
 
 
Поцелованный в сон, я Богу угоден!..
Ведь только в любви я свободен, свободен!..
 
 
Не буди меня в смерть, мой Ангел ГоспОден:
Сон — моя жизнь, если сон мой свободен!..
 
 
Если встал ото сна — отбросив надгробье:
Значит, спал — на кресте, прибитый к свободе!
 

^{ПОЛУЛУНОК}

 
Я забыл свои глаза
На чужом родном лице
Эгопад — с небес зола..
Обрушенье цен и сцен!.
 
 
ЗРЯ — без буквы «а» ЗАРЯ!..
«П» (э) на «БЫЛЬ» упал, как — в ПЫЛЬ!..
Из меня… измена — в «я»!
В букваре, кто «…раму мыл»?
 
 
Гений чистой пустоты
Изменила… мой букварь.
Вот начну я с буквы «Т» (ы)..
И винил споёт, как встарь!
 
 
«Мама мыла раму…»
«Мама мыла… рану (!)»
 

^{ГАДАНИЕ НА ТОРМАШКАХ}

 
Долгоиграющая в любовь Луна
Весы усов на Заратустре
Темперировала гирьками света,
Вытанцовывая из себя при этом
Позвонки поминального хруста
Беспозвоночного сна!..
 
 
Линяет сонорная замша
Когда-то согласная звонко
Бить зорю в пространстве тормашек,
И знать, что в домах черепашек
Тайно ночует душонка,
Из пятки Ахилла сбежавшая.
 
 
В Тормашках провидят уснувшие глыбко:
Там каждый привязан к «банджИ» -канители:
Вниз головой — чтоб до дна без ошибок
Сквозь лёдную корку провальных попыток!
Тормашки подскажут, чей сон — не смертелен!
В гробу Достоевского: …на лике — улыбка!..
 

^{МАНЕЖНОСТЬ
(«КАРТИНКИ С ВЫСТАВКИ»)}

 
Каждый смычок, ищи свой молчок.
Каждый молчок обрящет смычок..
Ты — Худож, или — Дож?
 
 
Каждый невежда,
Вежды не смежит —
ради надежды
Остаться в МАНЕЖЕ…
 
 
Палитру, как лошадь, он будет манежить,
(Не в поиске веры, а — в жажде манеры!)
Поддакивать правде (её он не режет!),
Но учит приметы, и рвётся — в примеры.
 
 
Ужимиста кисть при желании нравиться,
Ломлива подводка любого мазка,
Манера в манерность ужели не свалится,
Как только в товар превратится тоска?
 
 
Жеманство кота в дирижерстве хвоста,
А вычурность славы на бармах Иуды…
Жив Лазарь? — в его погребальных холстах
Есть место шедеврам: пиши — не убудет!
 
 
Поёт чья-то кисть неопально опально:
В пальцах испытанных красками в деле…
Я же…
спросонья, смотрю не скандально:
Мой чайник остыл, и грачи улетели!..
 

^{НЕ БЕДНАЯ ЛИЗА}

 
Маркёр планетного биллиарда,
Ревнитель Права на ошибку,
Зачал двуполую улыбку
На теле мозга Леонардо
 
 
Воздушно-капельный плясальщик
Летал парабольно — привычно:
Когда в лучах живородящих
Взошло «сечение да Винчи»!..
 
 
Неоперабельна улыбка
С портрета Лизы дель Джокондо:
Она сжигает, как улики,
Сердца живущих несвободно.
 
 
«Учёная пляска " (в народе — балет!) —
Диктует художнику встать на пуанты:
Рукою да Винчи Свой Автопортрет
Рисует Господь: «Мону Лизу»…анданте!
 

^{СТРАСТНАЯ СЕДЬМИЦА}

 
Что можешь ты у Ран Моих сказать?!
Что — сил хватило только устоять
На грани между светом и грехом,
И — только на коленях под крестом?..
 
 
Что можешь ты у Ног Моих сказать?!
Что ты боишься голову поднять:
Увидеть гвоздь, ржавеющий в крови,
И — боль, как достояние любви?..
 
 
Что можешь ты у Дней Моих сказать?!
Что — даже не умеешь умирать?..
Что ты не лгал, но правду умолчал?..
Что — не страдая, всё же сострадал?..
 
 
Что можешь ты у Слов Моих сказать!?
Что ты без неба учишься летать?
Что ты, утратами не обожжён,
Смешал любовь и безмятежный сон?
 
 
Что можешь ты у Слёз Моих сказать?!
Что — зёрна слёз устали пашни ждать?
Что — под крестом теплей, чем на кресте?..
Что ты — пророк просроченных вестей?..
 
 
Что можешь ты у Врат Моих сказать,
Иль — только голосить и причитать?!
Я — твой вопрос… Я — голый на кресте…
Ты — мой ответ на подвиг во Христе!..
 

^{РАХЕЛЬ…}

«Так говорит Господь: голос слышен в Раме, вопль горькое рыдание: Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться о детях своих, ибо их нет.»

Иер. 31:15

 
Моложе света только свет.
И старше света — он.
Кто жизнь обОжит? — детский сон,
Начала которому нет.
 
 
Судьбу раскачЕль до небес
И спрыгни: с ладьи — на ладонь!..
В Горсти погости — до чудес:
Войдёт в твоё сердце огонь.
 
 
Гордыня царапает лёд…
Падёт!.. удержать — тщета!
Но Огнь поядающий ждёт:
Смолчат ли в груди уста?
 
 
Разверзни хрящи на груди,
Вынь сердце твоё, и отсель —
По ниточке звуков взойди:
Над нами рыдает Рахель!..
 

^{ПИСЬМЕНА ВОЙНЫ}

 
Уютная мамина сось
Научит меня мною быть,
ЗаГУЛИт любую «Небось!»,
И «ТЫком» настроит — на сыть…
 
 
Смердит несварение мозга…
Дождит тучеглазый абсент:
Смертями командует поза —
В которой зачат прецедент.
 
 
Ступени в кровавой склизоте,
Над Яковом «Вира!» скрипят…
Игра на ракетном «Фаготе»
С Шопеном знакомит ребят…
 
 
Матери — светлым по светлому —
В Книгу небесную встрочены…
В Боге нет мёртвых — поэтому
Почерк войны неразборчивый
 

^{КРАСНОЕ ЗОЛОТО ВОЙНЫ}

 
Там каждый осколок — соло
Для битых часов с боем!
На сломе соломы слова…
Спят танки усталые стоя…
 
 
ОбезглАзели окна домов.
Заземлились съедобные взгляды.
Вальтасары жрут гирьки часов —
Невесомости адовой ради.
 
 
Скрипки скрЕпов секущихся душ
Исцарапали ноту ветра…
Так, что красное золото луж —
Пусковая войны примета!..
 

^{СЕДЬМОЕ ОКТЯБРЯ!}

«Пиры Сарданапала блекнут!..»

Н.А.Некрасов

 
На флаге спал Сарданапал,
Из неги зверя выпуская:
В крови слюна, в глазах — напалм,
В клыке — вся правда серой стаи!
 
 
Узел — в память, в струпьях — стропы,
Парашютно-десантных дождей
Радио-блюз изотопов
Насыщает ураном вождей…
 
 
Птицы в клювах прячут небо…
Поседела мальчишечья тень…
Пляшет пОгань — людо-нЕбыль —
В непроснувшийся день!
 
 
В тигле сердца: стенки — в крошево:
Вытекает сиротский Кадиш!..
Отче, страну Твою — «брошенку» —
Поцелуй… в раскалённую тишь!
 

^{ПОЛОСТИ СНА… (7-ому октября!)}

 
Стопа и сто «па», и — танц-чЕреп земли:
Увяжет случайные связи ГлобАльность —
Взметая «батмАн», на пуантах в крови…
Балет-эпитафию пишут о бАле!
 
 
В блиц-тОржищах скидки на вИны войны;
Разъёмные души танцуют о Маме;
Путями беспутными ртутные сны;
ПросмОтровый зал заполняют телами!..
 
 
Гашетки «хэштегов» пляшут онлайн
В рокочущем ритме расстрельной икоты,
Ружейные жЁны поют «Every time!» —
Для тех, кто оставил Любовь без работы.
 
 
Короста корысти — в кость холокост!..
Крайними сроками дышут пророки.
Уроки укоров — свезли на погост:
Войну осушить — не достанет протОки.
 
 
В доходной воде поклёп — на поклёв:
Поклёвная сыть Стервятницы-Ночи!..
В эмалевом небе летит Гумилёв,
И звоны бросает во всех обесточенных.
 
 
Обломные смыслы Ильи Ильича
Дышать надрываются в сторону Бала..
Фигур пересменка, корней и начал:
Оправдывать гибель Земля подустала…
 
 
В Египте поломникам снится Вудсток:
Подземные «пАнчи»* взрывают удобства!..
На «Fеnder» -е* Джимми*нашли волосок —
И генам Рамзеса пришили отцовство!
 
 
Прищёлкнул в Ливийской пустыне затвор:
В патроннике дремлет Царь-мальчик-молчальник,
С облупленной арфой, с давидовых пор,
Ушёл он в затвор: переладить Начало!..
 

^__________

^{* «Панч» — у рокеров, мощный агрессивный акцент на барабанах и ритм-гитаре;}

^{* Джимми Хендрикс — лучший гитарист мира, звезда Вудстока;}

^{* «Fender» — название фирмы, изготовляющей муз. инструменты.}

^ДУЭЛЬ

 
Линза лужи
(Прищур уже!)
Прожигая дыру,
Начинает игру!
Через платок, вслепую:
Вочеловечить пулю:
 
 
Чтобы жизнь понять,
Надо смерть призвать
 
 
Пуля в животе — смута…
Свинцовая вишенка Утра.
 
 
В пустоте размножается цвет!
Утро в лиловом выходит — в свет!
 
 
Воск жжёт, потому что не лжет…
А бездетный напалм никого не ждёт…
 
 
Алмаз — «Аз!"…вживляют подкожно!
«Аз есмъ!» — обьяснить сложно.
 
 
Словеса на весах через каждое «ах!»
Осиное жало в ушах!
 
 
Линза луж прожигает дыру.
И дуэль начинает игру!..
 
 
Когда жизнь твоя вся — снаружи,
Значит, ангелам ты не нужен!
 
 
Переживи как «да»!..
Судьбы простое «нет».
Истает счёт годам —
Как невечерний снег…
 
 
ЗеркалА на дуэли убивают — любя:
Целишь в другого — а видишь себя!
 
 
Небо и вОды… Идёт гладь на гладь,
ЗАстит прицел белопенная прядь:
 
 
Волоски облаков, или — кИпень волнЫ…
Коль цели — в прицеле: пацаны — в полцены!
 
 
Два жерлА, два барьера, и пыжатся пули…
Белеют в зерцАлах сведённые скулы
 
 
Секундант, словно мавр: «Платок, где платок?»…
Судьба не отменит последний урок.
 
 
Сквоженье дыр — дырит «право на кровь»:
Сквозь Плат, сквозь Небесной Царицы покров…
 
 
Ответчика абрис в зерцале истца:
Две амальгамы, а в них пол-лица?…
 

^{Г И Н Ь О Л Ь}

«Тут одна только правда, а стало быть, и несправедливо».

Ф. М. Достоевский, «Идиот».

 
Вдох, разжалованный в рядовые,
Генеральному выдоху — сводня.
У золота зубы — сплошь игровые!..
У меди — медийные, но… — до сегодня!
 
 
Дожди моей воли низложены болью,
Катышки слов простотой огорошены,
ВолОсья, не спьяна, не сбуя, взъерошились:
Гертруде подсыпали жемчуг искрошенный! —
Клавдий с ГамлЕтом сыграл в монополию…
 
 
Бомба взлоскутила череп стручка:
Раздернуты швы в розоватые губы,
Роль мне свалилась в поддых, с кондачка:
— Ты Иерихон, а я — твои трубы!..
 
 
Ты — моя реплика, слово и цепь
Ремарок подспудных — для тайных значений!
Пауз акульих давно не творец
Ты… А — только текст для моих развлечений.
 
 
Делом равны: мы с тобой — Персонаж:
Мы авторской целью завязаны тангово.
Но-!.. Роль — это Я!.. А ты — декупаж
Себя самого, кракелюр на Вахтангове!..
 
 
Где твой балкон? Ты ведь был Сирано?
— Темницы плащей не скрывают кинжалов.
Очи в ночи не слезятся давно:
В крови не ржавеет иудино жало!
 
 
— Стольким словам подарил ты огонь:
С ним пепел и ветер сыграли в молчанку!..
Жестом роденовским вычленил стон,
Но!.. «С маршем пришедший — уйдешь под шарманку!»
 
 
Имя моё — Мейерхольдовский сон:
Сыграю тебя… и — любого из ваших!
Слёз дам — в трагедии, фарс мой — смешон.
Я — улей Ролей для недоигравших!
 
 
«Жизнь — это сон!» — подсказал Кольдерон.
Светает. Поклоны. Суфлёр в паутине…
Сыграна смерть, но не сыграна Роль.
И занавес сверху — как гильотина:
 
 
Голову зала от рампы — на"вжик!».
Игра она жарче, чем в рай контрамарка:
Призрак играет с китом в Моби Дик,
Вымя волчицы — для Рима приманка.
 
 
Гамлет суть зеркало: сын и отец,
Полночный король стал полуденным принцем,
Роль выбирает: из вечности детств,
УдИт имена на живую денницу*.
 
 
Телом — Отелло, душою — жена!
Душа кружевная на камне обиды.
ГУртом в траве — монетка вина:
Сциллы избегнешь — не минешь Харибды.
 
 
Жребий жирует — сидит на игре…
Он пал на тебя, обозвав лицедеем…
Шут кипятит молоко — на золе:
И кошку бродячую мажет елеем!..
 
 
Я — в упованье тебе, ты — во мне…
(Играл, но не игран, бросал, но не брошен!).
Арфе Орфея доверь сделать снег —
ВискИ и следы он утишит порошей…
 
 
В стружку старушку — шлифует азарт:
Пороги игры — в умирании роли…
Только б найти среди масок глаза,
Зовущие звонами всех колоколен!
 
 
Кружилится шар, оцифрованы ставки.
В башне души чепуши'тся Гиньоль!..
— Господь, опрокинь же меняльные лавки!..
— Небо, спаси от игры мою Роль!..
 

^{«ОТРЯД НЕ ЗАМЕТИЛ…»}

 
У короткой души — сугробА с полноги:
ХрустозУбствует снег, пожирая шаги…
 
 
ОскорлУпит ледком змеевидную тень
Безземельной зимы изворотливый День.
 
 
Братолюбствует сердце, но брата — неймёт!
Покаянье — на крест, как на нерест, идёт…
 
 
Голосам оцифрованным в облаке слов —
Нету дела до вдовьей артерии снов!..
 
 
Полоса ползунковых усилий добра…
И — пуста кобура… Неужели — не зря?!
 

^СИЗИФ

^{«…Избрал Господь Сион, благоволил соделать его жилищем Своим».}

^Пс.131:13

 
Усилить себя — чтобы в гору,
Трудом истекая Сизифовым,
Над уровнем горя!.. Измором,
К навершию веры — всерифмовой!..
 
 
Камень… он сердце моё выталкивал.
Босыми ногтями надломно —
Врезаясь по склонностям в нАледи —
ГорЫ, где бездомный Надомник,
Обеты Блаженства спел нА людях…
 
 
К Нему я криком помалкивал.
 
 
За перевалом всё сбудется:
Только б сердце скатилось стаккатно
По верблюдице тряской улицы!..
И — в завтра, и — до заката!.
 

^{ПЕТЕРБУРГ — СТИХ!..}

 
Серость небес неохотно слезилась,
Тратя невинность в угон…
Серость гранита собой обольстилась
Так, что поверила в сон:
 
 
Теплая пыль подсупружилась к шлёпу
Стопочек Ксеньи босой…
Жизнь переходная сохнет по нёбу
Влажного слова"покой»…
 
 
Ветер серебряный райского слома
Дует в Господнюю бровь!..
Рать буриданову («Сено-солома!»)
С первой потребы — на кровь!…
 
 
Звук погубительный — карлик горбатый,
Режет крестом ветровым…
Август — породистых туч император —
В злате: зла Атом намыл!
 
 
Светом невидимым, духом душистым…
Всё ещё тянет трава.
Боже, изми* у нас, верою нищих,
Водительские права!..
<sup>__________
* ИЗМИ (церк. — славян.) — избавь, изыми.</sup>
 

^{«ТИХИМИ СТОПАМИ -С…»}

 
Щепотью букв кропит Пиит
Шуршащие крылами рифмы…
Кошачий хвост Эйнштейн грозит
Коту: пустить на логарифмы!
 
 
Шаги дышали шибко, но — в затор:
С носка — хорей, удары пяткой — в дактиль…
Затих (усатых двух!) подстольный спор.
Букет окалин — на озоне сварки!
 
 
Талант шагать — зарыт в песке арен,
Один Озон (=) и слов три-кислых-рода,
Взыскует прорицания катрен…
Арканы арок ищет Воевода…
 
 
Но ветер разметал пески шумов —
И Тишь смешала гулкие резоны…
Царь — Шёпот вышел из тоски умов
И «ветрево» донёс: Пиит на троне!
 
 
Сложни'к, слагарь и утешИтель звёзд,
Он спит стоймя, как спят деревья, кони…
Ему в подглавье Ангел понанёс
Пернатых взмахов — лётных, освящённых!
 
 
Щепотью шёпота кропит Пиит
Сокровищницу слов небесной рифмы!..
И огромляет каждого — кто спит
Подобьем тихих песен Серафимов!…
 

^{ГЛОССОЛАЛИЯ БУДЕТЛЯНИНА}

«А потому, говорящий на незнакомом языке, молись о даре истолкования»

1Кор.14:13

 
Золу от зол рождает ржа. Пеняет пена!
Во мрак слепого влез мираж.
По Схиме плачет Схема:
Удар — как дар принять! В кураж без краж!
 
 
У суеты — нет сути, у сути — суеты.
Нет братства в панибратстве.
Нет радости — в злорадстве.
И к Богу — не приблизишься «на Ты»…
 
 
Соло для сала ласкала Ля-скала…
Прихоть Орфея: храм Звука — зиждИть
В тОннах тональных пассажей на саже
Всходит кла-ВИ'ШНЯ: молитву белить!
 
 
Скиты — на скате крыши «Скэт». Такса на Стикс — икс.
Пламя — не племя… пылить — не палить…
Отправь, Авва-Отче: наши поиски — в микс:
Включи икс-лучи и — слей в Неолит.
 
 
Камень «Аминь!» — на Камне Петра — нео-ветра!
Нео-века!.. люди- гранит!.. Слов камнепад!
Сердце — рубин!.. Руби, пилигрим, храмы в горах!..
Камень-монах янтарно зовёт в камней-сад.
__________
 

^{Эпи-ложечка:}

^{«Мне суметь войти в звук… внутри храма уст, то… я увидел бы небо; увидел бы солнце; космический храм бы возник, гремя блЁсками…».}

^{(Белый А. Глоссолалия. Поэма о звуке. Берлин: Эпоха, 1922. С. 66—67)}

^{РОДИТЕЛЬСКАЯ СУББОТА}

 
Годы сменяются днями…
Дни смеются годами…
Взгляды стреляют гвоздями…
Наши — лишь те, кто не с нами!..
 
 
Ризы отцовы — в подпалинах:
Небо бомжУет в развалинах…
В Ад приведут оправдания,
КОроток век замыкания.
 
 
Звонами рОздал пощёчины
Ощип — крылом обесточенным:
Знай, без межИ нету вотчины,
 
 
Тьме за окном слал молитву я:
«В Книгу слепую — без титула,
Отче, впиши Ты два имени:
ПАПА и МАМА,
и
не вмени мне…»
 

^{КЛОНЫ ПОКЛОНОВ…}

^{«…разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним?»}

^{Ев. от Марка, 12: 1—8.}

 
Жар обезжиренной жизни издержан:
Город Ассизи, узнавший Франциска,
Флаги возжёг от угольев надежды,
И небом запахло вкусно и близко!..
 
 
Кверху корнями восходят поклоны!..
Лучник лучей — предводитель Сиянья:
Дарит калёным поклонам — икону,
А каждой иконе — право Молчанья.
 
 
Небо иссохшее в купол стучится:
«Купол, ты — Чаша Намоленной боли!
Слёз не хватает — дай небу напиться:
Вы'дождить нечем Слезу Божьей воли!»
 

^{ПЕЙ-ПЕЙЗАЖ-ЧТОБЫ «АЖ!»}

 
Саламандра Заката…
Воспалённый седалищный нерв Огня
Мешает Солнцу присесть на тире»
Бесконечное тире горизонта…
Обезноченные жесты о самом себе
Жухнут:
Жизнь-невидимка обернулась
Женой-недотрогой!
Жёлтые мысли — неслышимки
Пишут стихи о своих стихах
Симпатической кровью
На ладошках древесных и мечтают
Осенить Осень
Древесным трусом, чтобы:
Стать
стихо-кружением дервишей —
И…
Сорвавшись с ветвей,
Как с языка Руми сорвавшись,
Кружить, и кружить, и кружить..
Вместо Жить!..
Не смейся над пустотой —
Вдруг Её нет?
Вдруг Она — Смех?
Вдруг Она — Жизнь?..
Мысли — неслышимки
Окрутили боль «в ноль!»
 
 
Дерева дрожат — как, дорожат
Животом земли!
Осень…
Пустота опадает в золото.
_______
* ^{Руми — суфийский поэт, слагающий стихи, кружась в танце;}
* ^{Трус (стар.) — волнение стихий, буря, землетрясение.}
 

^{ПИСЬМА ДОЖДЯ}

«Когда мой гнев утих, пошёл дождь: теперь я знаю, как мне вызвать дождь!..»

Вит. Балан

 
Писал он мне
так искренне,
так близко…
А я умел не знать,
А я умел не звать…
Он изливал без спроса:
Шумел и многоточил,
Озлившись, холодел…
И не всерьез хлестал
(Тем сам себя пугал
Поболе чем всех прочих!)
И к четвергу отходчив был:
Смывая боль с пророчеств,
Был мил… и очень мыл.
Умел стеной стоять,
И ситечком кропать…
Умел колпачить звон,
Шутя — до бубенцов…
Клянётся ребятня:
Войдя в актёрский пыл,
Он,
При свете дня,
Вчера:
Прикинулся слепым…
«Бла-бла!"… «та-ти-тата!»…
«Всё прах и суета!»
Он мне писал и шёл,
Он шёл и говорил…
 

^{«М Ы»}

 
Начертатели тени,
Архитекторы дна,
Теоретики лени,
Инквизиторы сна…
 
 
Мы дышим пАдымками Воли —
Беспечного луча Любви…
Мы небо пьём через расколы
Благословенной Тишины!..
 
 
Поваренная соль Добра —
На чёрном хлебе осмысленья:
Горбушку неба до утра
Разделит с звёздным Всепрощеньем…
 
 
Мы — в яме долговой Копилки:
На дне возводим из песка —
Ступени к Солнечной Дразнилке,
Смочив слезой своё «пока!»…
 
 
Грядёт породистый Закат,
Под оправдательные марши!..
В трёхжильный окорок Утрат
ВселИт Господь ошибки наши!..
 

^{ЭХОЛОТ — Эхо Лота!}

«В начале было Слово, потом — …слова, слова, слова!»

Иоанн,1:1; «Гамлет», Шекспир

 
Жжёт
Молния!..
И лжёт:
«Мол, не — я!..»
 
 
В звон
Звания,
(Зол!),
Зван — не я…
 
 
Грёз
Градусы:
Вмёрз
Град в усы!..
 
 
Флёр
Фатума —
Вор
От ума!..
 
 
Смех
Алого:
Грех
Мал его!..
 
 
Власть
Синего:
СПАС —
Сын Его!..
 

^{ТРАВА У ДОМА}

«Дни человека как трава: как цвет полевой — так он цветёт. Пройдёт над ним ветер, и нет его, и место его уже не находит его.»

Пс. Давида, 102

 
Вектор века ушёл в себя.
Над люболишёнными — вымя
Капельницы
С: псих — раствором!..
О, вымена!.. О, нравы!..
Хоботки шприцов
однорОзовой жизни
испачканы красной строкой
заката!..
Ассенизация слов.
Стерилизация снов.
Короста корысти.
В «Доме Кристис»:
рысаки — крысы,
наскальные мысли,
оскальные фиксы,
фискальные «биксы»…
«Трава, трава у дома!»…
В болотистой области неба
звуки идут по нотам:
нота — в ноту, стопой зевоту,
давя!..
(Как на работу!)…
Топ — в топь, топь троп…
Пот нот, Блок нот…
Лот — в лот, плоть — в плоть.
Зыбко, шатко, хлипко.
Сшибка — и глохнет скрипка!..
Комья присохли к звукам,
звуки прилипли к мукам!..
Только кома —
всегда дома.
Выйду из комы —
Стану паломник!..
Комья, комья, комья…
А в ком — я?.. О ком — я?..
Снег нег.
На примусе мысли я превращу:
золото — в Слово!..
Я мыслю — значит:
«Я» существует!
 

^{НАЙТИ СЕБЯ}

 
Найти себя, — чтобы собой увлечься!
И даже полюбить любовью скоротечной!..
Потом понять на станции конечной:
Что ты искал себя, — чтоб от себя отречься…
 
 
Гадательной слезой среди зеркальных битв,
На дыбе чувств омой одну из ста молитв:
«Найди — услышь, мой Бог, среди могильных плит
Мой обо мне взахлёб тоскующий мотив!..»
 

^{ПЕСНИ ПОСЛЕДНИХ}

«Душа знает всё, но не самое себя!»

Мейстер Экхарт

 
В смерть — как в дом — разувшись.
В среде обитания знаков:
Я — Твой!.. Найди меня, Сущий:
Я меньше росинки маковой!..
 
 
Я жизнь свою не востребовал,
СизАрь-почтовик кружАрится:
Над ним — семиглавого неба вал,
Под ним — мимолЕтия Данница.
 
 
В тенетах теней руку Музыки
Ищу растопыркой дрожащею:
Нисхода бемольные узники
Бахвалятся треснутой чашею.
 
 
УмЕршие в Боге — не мёртвые:
В Благого шагнувшие — благостны!..
Ловцы человечков увёртливых:
В Ничто-то складируют радости.
 
 
Молю: вместо тени дай истину —
Прохладу в огне Стыдовластия!..
Воистину: вынырну, выстыну!..
Лишь отучи меня красть себя…
 

^ЙОТА!

Чуду по имени АННА…

 
От разбора полётов —
До разборов падений:
Плачет малая йота
Над могилой сравнений!..
 
 
Мотылёк поцелуя —
Ликованья Предтеча —
Не устал (Аллилуйя!)
Перелистывать свечность.
 
 
Невечернего рая
Ветерок, крылышкуя,
Поднимает, играя,
Мотылька — Поцелуя!..
 
 
В ветерке — обещанье:
Люботворных полётов,
Поцелуев прощальных —
Подслащённых на йоту!..
 

^{МОРОЖЕНЩИК}

«Мир подобен коню, которым правит пьяный всадник.

Виноват всадник, но со стороны кажется, будто конь беснуется.»

Преподобный Фёдор Студит

 
Отсырели одежды жалости —
Недодали огню стыда…
Пустотени вгоняют жало в стих,
И сползает в ощИп звезда.
 
 
Чудеса зарастают взглядами
Невостребованных детей…
Под картонными камнепадами
ХлыстослАвится свист вестей.
 
 
Безъязыкие пляшут звонницы
В меднолобое время острот:
В пересортицу мир попросится —
Когда небо пойдёт в народ.
 
 
Мотыльково, толково, наново,
Возвратятся лучи как один:
И спасутся в Ковчеге квантовом
Гравитонные струны спин.
 
 
Собиратель улыбок МОРОЖЕНЩИК —
Дарователь прохладных шаров —
Утверждает, что жесты дороже книг,
Если жестам отец — САВАОФ!..
 

^{ОСКОЛОК ДЛЯ СОЛО…}

 
Ловец, пока не стал прозрачен,
Чертил песочный джаз-квадрат,
Врезая в мой умишко рачий:
«Есть ДА — как НЕТ, есть НЕТ — как ДА»…
 
 
Я сбрил усы на циферблате,
И в Соль вошёл по самый «вдруг»,
И на рассыпчатом квадрате
Поклялся, что сыграю Круг!
 
 
Проверил снасти, вскинул крылья,
Смахнул запрет с лежалых дум…
Взметнулась пыль — на пыль чихнул я;
И стих сварил из какаду.
 
 
Мой стих — не я: ведь я — обмолвка
Звезды, погибшей налету…
Я вышел в раму — за осколком…
Поймал!.. А — там: «Жё тэм…» «…сэ ту…»!
 
 
В снопах лучей — игла разлуки:
Железный нрав её смешлив!..
Твои, Господь, целую муки:
«Пока я снюсь Тебе — я жив!»
 

^{Глава вторая. СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ}

^{СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ}

«Поздний из ранних, что ранний из поздних.»

Народная пословица

Я должен был родиться завтра, но уже сегодня я почувствовал запах бабушки. Бабушка пахла моим детством.

Я должен был завтра всё понять про свою жену, но уже сегодня я читаю роман про Анну Аркадьевну Облонскую!..

Я должен был завтра узнать, что такое любовь, но уже сегодня я обнаружил, что боюсь открыться.

Я должен был завтра родить сына, но уже сегодня я узнал, что смерти нет.

Я должен был завтра научиться писать, но уже сегодня я назвался Гамлетом — сыном Призрака!..

Я должен был завтра поверить в Бога, но уже сегодня я захотел Им стать!..

Я должен был завтра умереть, но только сегодня я заметил, что родился!..

^{А Н Г Е Л «Я»}

На плащ Ангела моего опускались хлопья гари…

Траурными бабочками ядовитые хлопья пустоты порхали на солнечном ветру среди шумных цветков огня…

Воздух дрожал от страха быть съеденным до пузырька.

Зыбилось всё!..

Пустота горела, но не сгорала — шумы, подкармливая огонь, прибывали и прибывали!..

Не всякий огонь — к свету. Шум — это мятежный Звук, не вставший под ключ Соль. Гул, вой, рёв, скрип, стук, стон, зык: всё это Музыкой не назовёшь!

Шум — это тело Пустоты.

Сердце стучится в Любовь, и если не отворяют — шумью шумит.

И выгорает сердце, и пустеет. Хотя… то ли шум — от пустоты, то ли пустота — от шума: кто знает?..

Шипят в сердцах Пепелища — до вскипу!.. Громче шелеста ряс поклонных — бранных стягов шорканье: во времена обезлюбленные празднует пустошная пустота победу над Музыкой.

Алчба!.. Никак не насытятся времена бременами. Бременами страстей!..

И: как душа алчет Хлеба Покоя — так алчет пустота Хлеба Маеты.

Но взойти к Тишине — как?.. Ну, — не по ступенькам же глухоты!.. Неслышимость нот — ещё не есть Тишина!

Тишина — Любовь.

При жизни мы репетируем смерть. По смерти мы репетируем жизнь. Вечная репетиция!..

Но когда же поднимется занавес? В чьём сердце я увижу спектакль «Про моё тихое « Я»?

«Не порывайтесь, дерзкие, ко Господу увидеть Его, это принесёт вам смерть!..». Книга Исхода.

— А, — услышать?.. услышать Бога можно?.. — обернулся я к Ангелу с вопросом.

— Полюби. Струями света с небес Любовь прольётся на тебя, и одождит светлой тишиной, исполненной ответов. Тишиной — Вещающей!..

И он, словно стесняясь своего голоса, представился нетвёрдо:

— Меня зовут — Ангел «Я»… Сказал и поморщился от боли: чёрная снежинка успела когтистой лапкой своей оцарапать ему щеку.

— Жаль, что шумы сердца — не суть шумы крыльев!.. — безотносительно к чему либо пробормотал я. И поспешил добавить:

— А меня зовут «Я».

— Не печалься, «Я»… — обратился Ангел «Я» ко мне. И от утешающих слов его пахнуло подснежниками…

Облако-паузы пригласило нас к себе — помолчать, и мы благодарно согласились. Чтобы ботинками не греметь, я разулся в прихожей, Ангел«Я» сбросив с плеча хитон, повесил его… ни на что — повесил, и хитон повис!.. и мы в тихости шагов наших взошли по крутым ступеням на крыльцо Дома — Укрома, Дома-Паузы: и Облако вобрало нас.

Пауза — это тайная рука Гармонии, подающая Тишину, как милостыню, обнищавшему ритмами миру на паперти храма Согласия Нот.

Под нашими невесомыми стопами в прозрачной глубине живородящей Паузы резвились стайки золотых, первородных слов. Мы шли над смыслами и звуками, в молоке облака! и ничего не боялись. И никуда не торопились… Тишина приучала к смирению в Любви. А Пауза — к милосердию в Звуке. «Прости им, Государыня Музыка, отпавшим от тебя звукам, ибо не ведают они, что — НЕ творят!»

Из пАдымка сомнений, нависшего над рекой мысли, бегущей одновременно в двух противоположных направлениях, Берег Вопроса сам вышел к нам.

— Как будем уходить?.. — тоном бывалого фронтового разведчика устало спросил меня Ангел «Я». Моё безответное молчание было, как молчание салажонка-первохода, ни разу не бывавшего по ту сторону фронта — за линией смерти. Замешательство первохода никак не смутило Ангела «Я».

Да и вообще, умеет ли он смущаться?… Он ждал. Ждал как имеющий власть: ибо знаком был с ангелом «Время» — и твёрдо помнил все его имена. И, не дождавшись ответа, насмешил меня нырком в неожиданную модуляцию: Ангел «Я» сменил менторский тон ветерана на школярское шушуканье, и стал похож на подсказывающего мне соученика. Он посылал прустоголовому — «стоящему у доски», неясные шуршащие фонемы, призванные отвадить, отшептать от невежи провальную «двойку». Но я был глух!..

Ситуация смешила нас обоих: он запихивал мне в уши ответ на свой же вопрос. — Как будем уходить?.. Уйдём, как пришли?.. — шелестел он снова и снова. Для него было очень важно, чтобы ответ мой был вызвучен мною.

Я мимически переспрашивал его, по-детски вздёргивая недоумевающими плечами: Мол, не догоняю!..

— А как пришли, а? — продолжал подсказывать Ангел «Я».

Но пузырьки шипучих звуков подсказки напрасно кружили вокруг моего слуха: не проникая в мои мозги, они лопались в воздухе так часто и беспорядочно, что производили что-то вроде фейерверочной трескотни подожжённых шутих.

Потом, минуя все предисловия, он пустился бормотать странную максиму, повторяя её вновь и вновь — словно мантру:

— Услышать можно лишь то, что хочешь увидеть. А увидеть — лишь то, что хочешь услышать!..

Безостановочно. Бред какой-то!..

Я думал, он никогда не кончит, но… Ниоткуда!.. Пришло!.. Оранжево умирая, запищали кавычки амбивалентности в голове, и — меня осенило!..

— Мы уйдем через букву! Через место в имени твоём, Ангел «Я»!.. Буква «Я» — и есть то самое место!.. Место — в имени. Единственная буква, которая обозначает место для имени: это — «Я»!.. Место-имение!.. Мы уйдем, как пришли, — через «Я»!..

— И чьё же «Я» откроет нам портал? Твоё или моё?

— Никаких «ИЛИ»! И — моё, и — твоё! Посвящённое Богу, и Сотворённое Адамом…

Мы ушли. Примятая нами трава распрямилась, и уже ничто не напоминало о… Хотя, нет-нет: две пары оживших кавычек червячками елозили по земле. Но и их история оказалась недолга: прилетела кукушка — и!.. Только самодовольное её «КУ» повисло, зацепившись за ветку, в ожидании ветерка.

ВСЁ.

^{АНГЕЛ ДРУГОЙ ЖИЗНИ (в сокращении, А.Д.Ж.!)}

Ангел Никакой Смерти (А.Н.С.) сильным своим крылом дознавательно — больно и познавательно — долго бил в коробку моей головы, где плескался мой мозг… Я сам его об этом остро попросил: из-за тупой нехватки образов для писательства. При этой моей просьбе дерзость моя выплеснулась решительно, и — по полной, на белую одежду Ангела. Чёрными чернилами!.. Мы оба ахнули в чистую приму, то есть — разом!.. Ничей глаз вооружать окуляром нужды не было: ясней ясного видать: чернильные вкрапления обещают быть стойкими ко всякого рода отмылкам. Всплеснув ошарашенным мозгом, я почти сразу понял: забрызганную моей дерзостью беловидность Ангела отдать в стирку будет не очень-то и легко. Так и вышло, в конце концов. Приёмщик Чистки потребовал от моего ума изворотливости: он попросил описать степень отчаяния — до которой надо отмыть мою дерзость. Ум мой отказался изворачиваться, и белый некогда хитон А. Н. С. так и остался запятнанным моей чернильной фамильярностью. Что мне было делать?.. До ума добраться, чтобы с умом поговорить, — опять тяжело: ум живёт во чреве марАкаса — то есть, в темноте костяной коробки, похожей на дыню. Не достать! — вот я и нанял Ангела Другой Жизни, А.Д.Ж., за приличное вознаграждение: положил ему две полнокровные сейчасные мечты на счёт Жизни Другой. (Для ясности, «жизнь другая» — не есть «жизнь другого», а жизнь, которая — из меня, откровенно -моя!..). Ну вот, из того, что объяснил мне А. Д. Ж., я понял: самую высокую степень отчаяния надо искать либо во сне, либо в детстве… Либо в детском сне. Вспомнил!.. Нашёл!.. Я был годов пяти, когда мне мой старший брат сообщил с прискорбием: «Ты умрёшь!..» Сквозь столбняк вытекло со слезой: «Почему?» — «Ты грыз ноготь!..» Дерзость жить, которая родилась во мне тогда, она и есть та самая дерзость, что полнится моим самомнением до сих пор! Но, всё меньше и меньше… Ангел Никакой Смерти, я прошу тебя:

— Не носи ты в Чистку запятнанные по моей вине твои покровА…

Дай мне их поносить. Это по мне…

На чисто белые одежды я не заработал!..

^{СКАЗКА — ПОДСКАЗКА…}

Тать-Царь украл мою сказку. И выправил её под своё бдение и хотение…

Сказочные желания мои забрил в солдаты.

Полонянками — грёзами, оживил свой гарем.

Ну, а моим снам «О чудесах» приказал служить постельничими в его золотой опочивальне.

Царь решительно переиначил мою Сказку: низведя до банальной Присказки.

Софию сменила Софистика.

Цифры вернулись к управлению судьбами.

А всех несогласных с диктатурой Цифры Тать загнал в сырые подвалы

Самобичеваний.

Полюбил Великий Реставратор просыпаться по утрам под перезвон причинно-следственных цепей.

Сказка моя никогда не жила счётом, и — потому, в ней никто и никогда не умирал.

Не умер бы и я, — если бы мою Сказку не переделали бы в Присказку!..

Но не доглядел я! Разиня!.. Прожил в Присказке, а в Сказку так и не перепрыгнул!..

P/S. Почему не величают человека в 40-ой, 9-ый и 3-тий день ДО его схождения в Жизнь?

^{ДО АРАРАТА?}

Парное парнОе — пар Ноя. Идёт Ной по ковчегу, а из него — пар.

Идёт ковчег по морю, а в нём — пАры и парЫ. Всякой паре — по Ною. «Человек Кормящий», Homo pascens.

— Эй!.. тварь, ишь — товарищ! Откуда сам-то?

— Я-то?.. из зноя я… из Ноя я.

— Подбросишь до Арарата?

— Нее… Я бросил подбрасывать. А Арарат это где?

— Кто ж его знает?..

— Пошёл ты… — к Ною! Ветку — в клюв: и — лети отсюдова!

— Так нет же никакой ветки!..

— Не ной, если ты — не Ной!.. Не ной, если Ной —в ноль!.. По дороге на Арарат надо лететь хвостом вперёд, чтобы прошлое сталонастоящим, ясно? Лети в связь!.. Живи в связь!.. Дыши полной Будью! Слышь?.. Обещательно дыши!..

Эпи-ложечка:

Раритеты — араритеты. Обломки Ковчега не найдены, потому что мы все и есть те самые обломки.

^{РЕАНИМАЦИЯ…}

«Мы теряем его!»

«Я теряю вас, люди!»

«Ухожу от вы!»…

Разряд!.. Фраз — ряд!..

Навряд!.. В нерв — яд!..

Не осиновый — электрический! —

Молнии штык!

Перворазрядный, многоразрядный

Штык… штырк… шшшш-ток!!!

Ах, молния!… «Мадам, как молнИтельно!»…

Кол молнии — в сердце просится:

«Разряд!» Кило… ватты — не из ваты — киловаттрушка — не игрушка!..

В сердце — дыра: давние дела.

Искра не задела. Искра гонима. Искоренима!..

В дыре: всё постыло, что не остыло!..

Тело Тыла в дыру смыло, без мыла. Хирургическая маска — самая солёная маска в мире.

Маска, я тебя знаю:

Ты — смертельно уставший вечноживой человек по имени

«Раз надо, то — Разрядно!!!»…

^{ВИД СО СПИНЫ…}

Цельнокаменный рай ударил в самую глухую, немую, безглазую и бескрылую часть меня — в мою спину!..

Всякий удар живёт ожиданием результатов.

Кто так ушибно домогается спины моей!.. И — почему?..

Безбрачному вопросу — многодетный ответ. Гадай и толкуй!..

Господи, как же больно!.. немогутно и ломотно мне!..

Обернулся. Никого. Распустил глаза — глаза разбежались… Растерялся, не знаю куда смотреть. В траве — яблоко… Но взгляд не достиг ни единого деревца вокруг.

Поднимаю плод. Поднял. Но удержать не могу — пудовеет яблоко.

Рассвело.

В белой и чуть волглой смирительной рубашкой туман заботливо пеленает мою растерянность: что мне было делать с ниоткуда прилетевшим и стремительно тяжелеющим яблоком?..

Земля тянет к себе яблоко. Яблоко — руку. Рука — время: тянет и тянет.

Хочет разлучить, разрознить, разженить.

А время идёт, отдуваясь, пыхтя и сплёвывая: оно впервые не поспевает за мной.

Башка моя, дурью утолоченная, ничего не может подсказать слабеющей руке:

то ли отпустить плод, просто разжав пальцы,

то ли отшвырнуть от себя — в туман, как неразорвавшуюся гранату?..

Но вот, впереди замаячило пятно. Намётка фигуры забрезжила сфумато*… Что-то мельтешит по самому краю земи*, будто человек идёт?.. Обозначилась спина.

Бросаю «яблоневую гранату»!..

«Идущий — впереди» остановился. Может, я задел его?..

Выедаю, воззреваясь, контур…

На мою удачу, туман, словно пелены объевшись, начал терять признаки белого своеволия.

Прояснело.

И силовые линии абриса зазвенели токами смысла: пятно ожило, полнотно вочеловечившись…

Кто ты?..

Не верю, но — вижу: на меня с удивлением смотрю Я, сам!..

__________

* ^{Сфумато — живописный приём, избегающий чётких контуров;}

* ^{Земь — земля, в знач. дол, низ («о-земь»), пол.}

^{СТАРАТЕЛЬ}

Крылья Ангела пахли мраморной пылью.

Я спросил его голосом ветра: где золотят слова?

Ангел голосом воды ответил: в Междуречье… Там, от начала всех начал, поселился Старатель, Словодобытчик. Между Белым Тигром Слёз и Багровым Евфратом Крови. А слова золотит он звёздным светом. А золото звёздного света Рачитель отбивает из чёрного шлиха ночного неба.

О, сколько пустых мечтаний и беспородных снов прошло через его старательский лоток!.. Великий Усердник рыхлит и моет золотоносные россыпи от семи небосводов в семи водах, Тигра и Евфрата. В дело золочения идёт всё: от красного мерцания умирающей звезды — до голубой вспышки сверхнового солнца. В ковше Медведицы Старатель плавит лучи, лучики, отсветы, искорки и блики…

Войдя в голос соли, я продолжил вопрошать Ангела:

— Можно ли выучиться на Ревнителя Золочения, чтобы стать Великим Старателем?.. Чем платить и сколько? И — кому?..

— Отдай две капли, — голосом земли ответствовал мне Хранитель мой. По одной опусти в каждую из двух рек. Слезинку в Солёный Тигр, а в Багровый Евфрат — кровинку.

— И всё?..

— Так обретёшь пересверк речей твоих. Но: блеск словесный вскипит золотом лишь при одном условии…

— Каком? Не томи!..

— Только если молоко матери твоей на губах твоих… НЕ ПРОСОХНЕТ.

^{СЛУГА ДВУХ СВОБОД!}

Тоска отлежалась на мне,

Отливая свинцом,

Попивая винцо…

И — пошла

Завоевывать мир…

На медяки от продажи меня в рабство

Тоска накупила кило тянучек «Мечта», три корочки правды и наточила во флягу спиртовой тяги, литра полтора.

И — «поминай её, как звали, как гнали, как валяли»…

На «блошином» рынке усвоили меня покупкой: Вода и Тишина.

Служить двум господам — не всякому по моготе и силе, но — двум госпожам пригождать — это дело иное.

Вода омывала меня мудростью: с головы до ног.

А Тишина жалела и любила.

Переманить меня ни одна из них не старалась.

И мне не хотелось выбирать между ними.

Они были сестрами, но…

Сестрами — не простыми:

Вода была когда-то тишиной,

А Тишина — водою.

Предыдущий пассаж — под замок: заусти себя, всяк-познавший сие слухом!

Ибо, всё сказанное мною — есть секретная тайна, наисекретнейший секрет!

Как я узнал?

А вот как — сижу я часом над краем воды…

Сижу, а Тишина, неслышно так (тишиной зря не назовут!) подобралась ко мне и приобняла по-домашнему мягко и тепло…

А вода при этом вспыхнула. Не огнём яростной ревности вспыхнула она, а — светом радости, блистающим и несказанным.

Прояснело в мозгу моём: вот Свет!

Он и есть Отец двух дочерей, Воды и Тишины.

В один божественный миг сёстры стали неотличимы друг от друга, и — от Света, и от всего сущего на небесах и на земле. Всё живое пело мудрую любовь и возлюбившую мир мудрость.

Когда вошёл я в тихие вОды света, я стал слугою двух свобод!..

^{ГДЕ ИНТЕГРАЛ?}

Я плюшевый интеграл и

Меня не взяли!..

Детёныши Детерминантов мною играли,

но… взять — не взяли, не смогли взять.

Сказали, что я — из Неберущихся:

мои функции не просты!

меня нельзя проанализировать

ни методом Симпсона,

ни методом прямоугольника,

ни даже методом трапеций.

И внесли меня в «чёрный список»

неберущихся интегралов, и…

сунули под желтоватую матрицу,

в которую я в своём

дифференциальном детстве

скандально мочился,

подсунули и оставили на даче Дичи…

Детерминанты и их дети уехали!!!…

Слава Неберущимся — они никому не нужны!

Я теперь веду жизнь дачную, хоть и — неудачную…

Среди плесени лесной — не до песни основной…

Гиены гордыни гогочут — лязги зубовные точат:

По стЕнам да по застенкам: насекают зазубрины —

чтоб зажабрить меня и зажалить:

гаданьями псевдо-рунными

измочалить!..

Мол, возьми себя сам, Плюшевый —

Себе докажи, что — Берущийся!..

Жуткуйся от мнений множества!.. —

Так избежишь мысле-ложества!..»

Бормочу по ночам:

«Закройся, злой памяти Пасть,

Не дай в отмщенье упасть!

Чтобы душою — не в грязь!..

Ты обещал: «Воздам Аз!»…

— Ась?..

Брошенку — душу плюшевую,

Я интегрально прослушиваю:

Суммируя «охи!» и «ахи!»,

Цифрой гоняю страхи.

Интер-Грааль,

Оставь мою Жаль!..

^{ВЧЕРАШНИЙ ПОЛЁТ}

На блестящий шар мозга Нищий высыпал, стряхнув с ладони, вчерашний полёт бабочки, и… замер: от полёта остался лишь трепетный холмик дымного пепла. Полёт сгорел. Вчерашний день отошёл, а с ним отошла в мир иной и бабочка.

Может ли воспоминание о порхающем, живом цветке быть назойливым: холмик зазывал, поддразнивал: «Пытливость — не потливость!.. пытливость — не потливость!.. Попробуй-ка, человек, вернуть небу вчерашний полёт мотылька!.. Сможешь?..

Огонь — Поглощающий не имеет обыкновения возвращаться в прошлое — он весь устремлён в будущее: ведь столько полётов ещё не съедено!..

Нищий-полётом-человек с таким жаром тоски взглянул на пепел, что грустная горстка серых хлопьев вдруг вспыхнула. Хрусталик глаза сработал как выпуклая линза: разгорелось ужесгоревшее. Сгоревшее ещё вчера…

Под крышкой немытой головы человека, меж серых извилин его отчаяния вдруг сквозанул холодком ветерок догадки:

Вчера, Сегодня и Завтра перестали быть.

И Нищий увидел, как на его плечо опустилась чудесница — бабочка!.. Вечноживущая-Однодневка!..

Послышался неслышный шорох крыльев, как — шорох слов!

— «… Полёт — одно из имён Бога!»…

— «…Полёт не бывает вчерашним, как не бывает вчерашним Бог!»…

— «… блаженны нищие Полётом, ибо они утешатся!..»

^{НРАВИТАЦИЯ}

Небоступы по недоступным

Ценам —

Их решетят впереборку,

из змеиных шкурок.

Потом продают в Знаковом море неравенств.

Старт дан:

Змеи времён плывут среди льдин —

Холодна кровь времён…

Винты кораблей лохматят сон волн

И срезают любопытные головы змей.

Мертвые времена никого не ужалят.

Жалит только память о них.

Жалит жалостью к пустым пространствам.

Пространства от временной недостаточности заболевают пустотой.

Опухоль пустоты кишмя кишит гравитонами.

Гравитоны — эти «микробы» гравитации. Они, заражая пустотой, раздвигают любое пространство до размеров души.

У них нет собственной массы — они легче луча света. И потому, нету такого могущества, чтобы ловушку для них построить.

Но можно убить время, плетением небоступов!

Посапывая, плетИ небоступы, да слушай книгу о Нравитации!..

Потом, надев небоступы, убей память о том, что не умеешь летать, и…

«Вперёд и выше!» — как горько сказал Пролетарский писатель.

^{КАРАН — Д, АШ}

Портреты стариков из Дома призрения… Мой карандаш. Мои старики. Личины, лица, лики… Комедия масок Смерти — трагедия масок Жизни!.. представленная Театром Пустоты на площади длани Господней!..

Морщины — как следы от резцов Судьбы, иероглифы-памятки о юдольной суете сует.

Войти в лицо старика, и поселиться в нём, как в старом доме, чтобы по следам разрушений: по росчеркам трещин в стене, по сыпучим оползням штукатурки, оголившим скелетные рёбра дранки, по листопаду уставших обоев, по жилам стёртых до щепы половиц, по игре бликов на оконных осколках… — прочесть повесть о работе Лета Господня над плотью жизни.

Образ человеческий!.. ЧТО намеревалось сотворить с тобою Время, и — В ЧЁМ оно преуспело, играя глиной лица, — вот мой интерес!.. далеко не бубновый!. Время, оно — «стек», «правильце», «царапка» в руке Божьей?.. Инструмент Творца. И инструмент — весьма чуткий…

Снег седин человеческих верит только в покой…

Радужки — «ладушки» глаз, забывая свой цвет, тускнеют…

На берегах морщин — соль от высохшей обиды на сбежавшее время…

Самодельный кораблик спешит: из детства — в детство, из вечности — в вечность… летит.

Летит — непоправимо!…

^{СВЕТ ИМЕНИ}

«Солнце — это Бог».

Уильям Тёрнер (предсмертные слова).

В начале было Имя. Имя Имён!.. и лишь затем: имена, имена, имена…

Проросшая Слеза Адама творила… зовы! Зовы имён. Цветы пели. Их тон выкликал, зазывал, приглашал безымянные сущности выйти из хаоса, чтобы принять венец имени своего.

Праотец дожидался восхода солнца. И когда на розовый плат рассвета, выкатывался золотой клубок лучистого ежа, Адам — умилялся… В слезу умилялся!.. Так начиналась каждым райским утром адамова работа. Так работал работу Первый Человек.

Любовь — это одно из имён Солнца. Тело Любви — тело света небесного. Несокрушимое и невесомое. Сиятельное!..

Бог пишет картины миров — лучами. Цвета нет — есть только свет. Свет любви Творца живёт в алмазах умиления. Играя отражениями, Создатель, словно перелистывает слёзные грани восторгов. Сверкающие и магические, лучи с каждым отражением крепнут — обоживаясь!.. И потом, животворные до ретивости огневой, открывают они адамам тайну многоцветия Луча Чистого.

Не знающий начала не узнает и конца!.. Свет никогда не начинался — он был всегда.

Путь Слезы благословен. Соль её ручейка очищает любой помысел. Очищает до Промысла.

Адам плакал зёрнами будущих имён. Плакал светло до алмазности… Зёрна слёз его прорастали. Под Солнцем Любви всходили и распускались удивительные, поющие цветы. Краски бутонов и лепестков пели улыбку Адама в ключе Соль… Рефлексы звуков скакали, резвясь, словно солнечные зайчики. Свет богатеет своеволием своим. Свету — закон писан!.. Писан им самим, и — для себя самого!.. И не затем, — чтобы помнить, а затем, чтобы забыть о законах окончательно!.. «По прочтении сжечь»:

Светом слезы управлять нельзя — о нём можно только просить.

Дар ищет молитву, чтобы стать чудом!..

Линяют лепестки звуков.

Иссякают призывы.

Изводятся воззвания.

Имена — имена!.. Неназванных судеб стада, где ваш пастырь? Где Адам?..

Вознесись, именинная песня моя!..

Боже!.. попусти Адаму дать мне имя.

ИМЯ МОЁ, НАЙДИ МЕНЯ!..

^{ДЕРЗОСТЬ}

Земля — это глазное яблоко Бога… То самое яблоко — из Рая: надкушенное Двуглавым ангелом любви. Ангелом, которого звали Адамиева. (Даже в имени его была частичка ада: АДам-и-ева, АДА-миева). Земля — это глазное яблоко… «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя…» Космос — вырвал и бросил: и яблоко летит…

Следы укуса на шаре Земли сочатся морями и океанами. Многими водами, солёными водами раны исходят. Чьи это слёзы?.. это его слёзы — райского сада!.. Бедный, бедный Парадиз — Всемогущий Однолюб!.. Ты успел полюбить нелепую двухголовую сущность («И стали двое одной плотью!»). Бедный, бедный Всемогущий Однолюб!.. Ты живёшь во Всегда: Неизменна слеза, неизбывна улыбка, Пожизненна радость, нетленна ошибка…

Ты вырвал глаз твой — чтобы не ослепнуть сердцем. Ты ведь не телесными глазами видишь. И не телесными глазами слепнешь.

Ты слепнешь Нелюбовью сердца… Двуглавый ангел, с частичкой ада в имени его, и — в судьбе, полюбил себя больше, чем… Случился грех Нелюбви.

И яблоко Земли летит…

^{ЗАВЕЩАНИЕ}

Родился Царь.

В голубином глазу родился…

В глазу говорящего голубя.

Дева зелёных квадратов ласково дышала на него добрыми жизнями.

Младенец пил труды квадратов и прекрасно вечерел…

Когда же глаз голубя угас, Жизнь уволила Царя вчерашним числом из… Завтра.

Нашли переписку монарха с его жизнью.

«Печать Власти плюёт в меня восклицательными знаками:

Труд жил, труд жив, труд будет жить!

Над жизнью всегда есть место..!

Дороже жизни только… дороже!

Жизнь прожить, — не минное поле перейти!

Да… трудоустроить Жизнь не просто:

мы так привыкли, уходя — гасить свет.

Жизнь-после-Жизни, не оставь оставляющих тебя!

Мы научимся не гасить свет, уходя…»

^{КВАНТЫ ГОРЯ (7 ОКТЯБРЯ!)}

Солнце-денщик, сумЕрничая, уничижается до алого бегства за горизонт. Его дети-лучи один за одним умирают для права светить…

ВдОвы уходят не в чёрный цвет,

а — в цвет Неотражающий,

они принимают в душу цвет ночи.

Они словно вечные жрицы Заката.

Лица, побежденные смутой отчуждения, светятся предупреждением «Не подходи: не согрею и не освещу!»

…Вдовы — силуэты беды.

Контуры человеческие.

Абрисы.

Они пропускают этот мир сквозь себя, не процеживая его даже взглядом: дым, туман… морок один!

Сближаться с ними, по живому чувству, никто не может: эти женщины уже не здесь.

Они — как бы отнекиваются от самих себя.

Человек, который не — «Я есть!», пугает.

Это самоотрицание излучает иссеро-зеленоватые тона всепроникающих квантов горя!..

Ненужность нужной человечности… сама вычерчивает круг допустимости приближения ко вдовам.

Никто не смеет ступить за эту черту.

Радиус прозрачной уединённости, радиус вдовствующей пустоты, люди, не сговариваясь, вычерчивают циркулем страха. Иглой этого фантасмагорического и железного шага служит сама вдова. Иглой и центром.

Физик бы сказал:" Меченый атом!..»

В перекрестии микроскопа всеобщего внимания, её чёрный платок позволяет исследовать процессы обмена сочувствием среди людей, и описать круговорот добра и зла в природе человеческой.

Она — в центре прицела, в эпицентре взрыва беды. И …она задыхается!..

И только Господь заново даст ей правильно пользоваться воздухом: дышать — небом! Зло съедает все запасы кислорода на Земле…

Творить закаты (на свой лад!) человек научился. Только их он и творит!..

А вот кто сотворит Восход?..

«Шей, вдова, широки рукава:

Было б во что класть

Небылые слова.»

^{МЁРЗЛАЯ ВОДА}

Офелия весны плывёт.

В ломкой реке.

Снег венчального платья стекает

в хрустальную туфельку, стоящую на бубне волны.

Ева природы ещё не осознала свою неодетость.

«Голенькая, ох! — А за голенького Бог.»

Снег умеет делиться на голь…

И в кого мне так жарко?..

«Всё течет: всё — из …меня!»

С потом — потоп.

Водоплавающие Звёзды — звёзды съёмные,

Они сданы в наём Ною.

Звезды-наёмники

Купаются в потопе людовом

Покудова!..

Не скудно вам?.. Не грудно вам?..

Когда вам простыдно — простудно вам?..

Грёзоточивая оттепель ушла в лужу щенка!

Остистое дерево тёрн… Пущу из себя ость…

Праща, прощай: сказал Давид, и спрыгнул с горы Мориа в венчальное платье власти: голова и руки торчат из сугроба царственной хрусти.

История — это мозговая кость, брошенная в будку давно умершего пса.

Не всякая кость живёт мозгом.

Но всякий мозг костенеет у трона Земного царя.

Окостеневший мозг шлифуют, режут, золотят, чтобы с делать из него корону.

Быть мне — точимому на ость…

Золочёному — на Осень.

Хочу прорасти остью —

Пушкинской тростью.

Фирма «Ной» по продаже зонтов, плащей и калош: «Прорезинь свою волю к спасению!»

Но кажется мне: чтобы не утонуть в луже, попробуй полюбить её автора — щенка.

Хотя бы!.. Начни с малого — с никому не нужного:

«Жилет не даст утонуть в слезах ни вам, ни себе!»

В хрупкую хрусть —

Сердце, не трусь!

На усости уст —

Раскудельте грусть!

^{ЛУНА и ВОРОБЕЙ}

Эскимо выпрыгнуло из её пальчиков. «Случайность — язык Бога»… Мы смеялись в белую кляксу на асфальте. Просто так смеялись: как два подростка. Очень-очень взрослых подростка. И очень-очень счастливых.

Прискакал воробей… Прискакал и начал клевать луну: сладкая лужица от мороженого сбежалась в идеальный круг на сером топталище. Воробей наполнялся луной, он ею полнился.

Исполнялся!..

Презабавно и самозабвенно!.. до того самозабвенно, что какой-то велосипедист, невесть откуда взявшийся, разрезая колесами луну, чуть было не раздавил пернатого гурмана. Гурман успел отскочить!.. Слава Богу!.. Луна, в воробьином чреве, как и сам луноносец, гибели избежали!..

Что же до недоеденной части луны, то:

один остаток на велосипедных шинах умчался в далёкую липкую даль.

А другой — скоропостижно иссох на августовском тротуаре. Вот так вот!.. питаться средь бела дня ночными светилами — вещь небезопасная!.. «Луна с крылышками»!.. Эй!.. Где летаешь ты?.. и — о чём чирикаешь?..

Отзовись!..

^{ВОДА ЗНАЕТ}

Это было во сне.

Это будет во мне.

Опускается дождь —

Не на землю…

На небо.

Дождинки парят,

Дождинки кружат…

У каждой свой путь.

Своё небо. И своя вода.

Я — Наблюдатель. Изучаю

водоснабжение дождинок.

Между нами стекло: мой дождь выжигает на нём следы, треки.

Здесь скорость воды выше скорости света, потому что стремится к нулю.

И — это не бред: ведь среди нулевого народца встречаются частенько абсолютно чёрные дыры!..

По желанию моего глазного яблока, точнее, по прихоти хрусталика, живущего в нём,

треки либо красиво волнуются, либо пунктирно заикаются.

Мой взгляд, он —

свободный узорщик, сочинитель кружев из треков элементарных водяных капель.

Капли не знают состояния покоя. Они либо бегут: по щеке, по стеклу, по уму, и тогда они — волны. Либо они падают по одиночке на небо, дождинками срываясь с поверхности земных чувств…

Досмотреть сон нельзя, но… додумать — можно. Хотя додумывание всегда чем-то попахивает.

Задним опытом жить, или — передним:

всё одно, чем раздражать ноздри!.. Сзади потягивает гарью. Спереди — выхлопы с примесью свинца!..

Либо жить, либо додумывать.

Но, чу!… Отошли вОды!.. «Земля-Воздух»!.. вот-вот родится Вера, чудная девочка!

Только бы: «с водой не выплеснуть ребёнка!»…

(Чур, детское место — моё, мне!)

^{ДЕНЬ ИОАКИМА}

Начальник Света — это безначальное Начало…

Невечерний свет — это свет, неоцифрованный Хроносом..

Свет-камень, свет-трава, свет-слово, свет-тишина, свет-улыбка, свет — поцелуй, свет-любовь, свет-Бог!..

Бог любит Светлое!..

Ну, что? — по кружечке света, и — за работу!..

^{ЛОНДОНСКИЙ АВТОБУС В ХАЙФЕ…}

Линялый шум так долго умирал,

что у самого дождя терпенье лопнуло.

И он слил всю свою речь-течь сквозь прореху небесного навеса в две минуты. И — затих, немея.

Двухэтажный красный автобусный кит выбросился на асфальтовый берег и открыл кингстоны согласно путевому листу.

Когда-то, ещё в юности, он мнил себя настоящим ковчегом.

Теперь же…

Кит судорожно сцеживал и всасывал сквозь дыры в боку.

Он дышал вялыми, двуногими, людскими тельцами не без труда.

Привычка дышать людьми его уже утомляла.

Дождевая вода заливного шоссе быстро теряла в весе и в территориях — мелела.

Отступая к морю, на заранее подготовленные позиции,

вода тихо, но злобно, урчала,

как желудочный сок

в пустой утробе города.

Прорезиненные веера автобусных дверей опавлинились на закрытие: гармошки кингстонов задраили бока красного кита:

и он с яростным сипом, рокотом и стуками, продолжил свои исчисленные километры.

Утро прояснело.

Город исполнился.

До следующей остановки,

как до следующего дождя…

Под шёпот шин.

Под шорохи ширм.

Под шипение шрамов.

И под шелесты шёлка…

^{СЛЕД В СЛЕД}

«Шли, не оставляя следов, перерождаясь в ангелов…»

Анна Гаятри

Кровь потеряла много меня,

Когда превратилась в речь.

Серые тельца реченной пыли, мешают свёртываемости мысли —

И речь течёт, и течь речёт…

Пустотные дожди пытаются смыть с асфальта… следы перемен.

Дети играют «В классики» — вычерчивают, белым по серому, квадраты, и,

преодолевают их, номер за номером на пути к победе..

Взрослые тоже играют. «В классики»… Но — иначе: они мелками обводят тела проигравшихся друзей…

Мелковый период мелководных периодов веры.

Любимая, научи меня не оставлять следов на асфальте облаков.

Помнишь, ты говорила: «что уходит без следа, остаётся навсегда»?..

Научи меня такому, твоему, «навсегда».

Нашему — «навсегда».

И — поступью не видной,

По облакам асфальтовым,

К Божественно-невинной Бесследности

Пойдём!

^{ПРИНЦ И ПРИНЦИП}

«Мой, трижды стираный, Гамле'т —

Опять на мне, опять, как новый!..

Подъемлю шпагу и стилет,

Но — только тени от короны!..»

В. Балан

Расстегнул я грудину…

Из однобортного тела

Вынул буханку сердца — чтобы раскрохОтить над Озером,

Угощая отломышками

Водоплавующую крылатость…

Но ВОрон слету срезал булку,

И, в два клевка, натыкал в ней глазастые дЫры.

И, бросив мне под ноги сердце моё, улетел.

Я подобрал буханку — бУхает нормально! —

И, присыпав солью глазницы булки,

Вернул на место — за грудину — хлеб сердца моего!..

Теперь я вижу мысли слов,

Пришедших меня разбудить…

Они меня тормошат и торопят,

Вытаскивая из колодца сна,

И делают это с открытым усердием (?)..

Но я-то вижу:

Сквозь пробитое в двух местах сердце прозреваю :

«А вдруг и впрямь — думают Слова, — проснется окаянный,

Да ещё и — не с той Стороны зеркала!»

Когда же Слова раскусили меня:

Поняли, что я читаю их мысли,

Они стали меня сторонится…

Гляделками зы'рки бросают в меня,

И — в обход. И — наутёк: во все брызги солёных шепотков, мои слова сонорно

Сбегают от меня в темперацию Очуждения,

Как сбегал Весовщик («Быть — Не Быть!») — Гамлет в музыку Тени:

Целая тень, полутень, четвертушка, осьмушка, одна-шестнадцатая тени…

Тень — делима, размножается делением!

Свет — нет: из него не выкроить кафтан.

Свет объясняется монологами.

Тень же, ищет собеседника:

Она хочет говорить только с Тенью.

Эльсинор — вот Вечный театр теней…

Тень Отца, тень Матери, тень Сына,

Тень Царедворца, тень Невесты, тень Брата, тень Узурпатора,

Тени двух Однокашников-Предателей…

Они все — тени…

Как только Призрак Отца Гамлета заговорил,

Дания тут же отбросила жуткую тень — Эльсинор!

И Сын стал тенью Тени!..

Из живых только — Горацио.

Друг!…

Всё настоящее — живо.

Горацио спустился из мира живых

В царство мертвых…

Он — и Данте, и Вергилий вместе.

Вергилий — потому что, смертен,

Ну, а Данте — потому что живой свидетель.

В Эльсиноре нет Времени, нет Весов, нет Форм и нет Ошибок.

И Гамлет не ошибался, убивая не тех, и веря не тем!

Просто, он ничего не выбирал, на самом деле.

«НЕ быть!» — выбрал за него Призрак

«Ну что, являлась нынче эта.. Странность?» — спросил Принц у Стражников Ночи.

Отец призвал Сына к мести, и Эльсинор разверзся:

Начало Мистерии, перестало быть началом, а конец стал бесконечным. Месть — матерь тени.

«Мне отмщение и Аз воздам!» — кем отставлено? Ради чего?..

У короны длинные тени.

^{НАД ПОРТРЕТОМ}
(мысли с губой вприкуску!)

Господи, верни мне чувство воды…

Обозвожено слово моё,

Обесточено!..

Оглоданы камни обид

До корней зубов

Моих…

Почему, перед кладбищенскими сторожами

И — перед палачами, люди слегка заискивают?

Я иду в сторожА, чтобы стать

Сторожем брату моему!

Беру уроки арамейского,

Чтобы поговорить с Богом о моих родителях и…

О вселенской слезе ребёнка.

Брось в меня голубиной глупостью,

Любовь моя!..-

Пусть летит глупость поверх волн Мудрости —

Прямо в меня,

Прямо — ко мне!

Почтовая глупость… белая, кроткая — записка

На окольцованной птичьей ножке.

А в записке — прописи Мышкина:

«Игумен Пафнутий руку приложил»…

И — «…я в торги не вступаю!»…

Лев Николаевич,

(Не граф который, а — каллиграф),

Я за вашим плечом стоял,

Когда вы портрету одной раскрасавицы сказали:

«Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!»…

Помните, князь, мы с вами говорили над этим портретом:

— Так вам нравится такая женщина?

— Удивительное лицо!..

Лицо весёлое, а она ведь ужасно страдала, а?..

(Вот это ваше «-а?», князь, меня, признаться, покорило совершенно!)

— Об этом глаза говорят… Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она?..

…

Ах, если бы время делилось на ноль пространства!

Ах, если бы Суд остался бы висеть яблоком на ветке Эдема!..

Ах, ах, ах..!

Мы осуждаем Время за превышение скорости, выписывая ему «штрафной» талон с двумя датами: рождения и смерти.

И сетуем на Небо за НЕпревышение власти!..

«Ах, кабы добра!»

^{ПТИЦА-ЖАРа}

Двенадцатого июля 2010 года. Вечер. Жара. Безвоздушье как бездушье… Дверную ручку рву на себя как чеку на гранате, и — головой в лето, в топку тропиков: чтобы успеть пробежать пятьсот метров до библиотеки и не задохнуться. Раненый голубь за дверью. Вдруг. Спешу отодвинуть, или переступить: не до него. По дороге, набегу, настигает досада: надо помочь. Как? Как?.. Некстати!.. Некстати!.. «Позвоню ветеринару»… «Что скажу?»… «Крыло, перебито крыло!»… «Чем кормить?»… «Где держать его?»… «В доме собака — они не уживутся вдвоём». Каждая распаренная мысль берёт высоту ленивым перекатом. Рапид совести. Готовлю себя в спасатели, но без воодушевления. Добродел должен быть здоровым и цельным. Перед благотворчеством он не должен пахнуть потом!.. Но… Жара! Жар. Раж. Ржа. Жар — птица. Голубь, не спасённый мной, ты — жар-птица моя, и по возвращении я нашёл тебя раздавленным на мостовой. Чья душа стучалась в мои двери? Не знаю. Но знаю теперь, что совесть свою пересылать самому себе в конверте «до востребования» нельзя. Знаю, что была проверка, и проверку эту я не прошёл. Знаю, сколько стоит такая вещь, как — «вовремя»: тридцать серебряников самоуважения. Розов последнюю пьесу назвал «Спешите делать добро». И хоть Ахматова предупредила: «Добро делать трудно. Зло легко, а добро — трудно»… легче от мудрых максим любящих меня классиков мне не становится. Прости меня, моя мечта о чистоте… Прости мне Жар-птица моей удачи, за то, я превратил тебя в Птицу-Жару!

^{ВЕСЬ УМ — ТЕАТР}

Роль девственная, значит, — никем не игранная. Сыграть Смерть, как и сыграть Счастье, можно лишь по предназначению. Такую роль называют невестная. Она исполняется единожды, в спектакле «Брачная Ночь Истины». Право на такую брачную ночь заслужить нельзя. И вымолить невозможно. Но можно: убив в себе Командора, выйти к рампе, и отбросить тень, как отбрасывают от себя окрававленный меч Свободы От Жизни. Затем изваять из отброшенной тени золотого истукана, придав ему черты портретного сходства с Основателем Театра Ума. И, пожав тяжёлую десницу Основателя, попроситься к нему в ученики: «Дескать, научи меня не восходить, а сходить с ума!.. Но научи сходить так, как сходят с корабля… на бал…». В ответ Истукан расплачется от бессилия понять фигуры речи. А ты, после золотого дождя истуканских слёз, убеди его в том, что все беды мира, так или иначе, «истуканятся».

Шагни потом назад — ступив точно на поворотный сценический круг Неисправимых Ошибок; дождись включения светового занавеса, и — исчезни, наконец, уплывая на круге ошибок в контурную даль арьерсцены.

«Гильотина» лучевой плоскости фотонной занавески отрежет тебя от зрительного зала, и ты без помех, а значит, по праву войдёшь в невестную роль Смерти-Жизни… И, да свершится над тобой праздник Брачной Истины.

Роль «невестная», он ещё и — роль «именная». Её порой так называют. Именная, значит — твоя и играть её только тебе. Именная — не в смысле наградная, как маузер с гравировкой: «За подвиг — разведчику Ф. И. О., сходившему за линию фронта между Жизнью и Смертью, и взявшему „языка“, который оказался Гласом Вопиющего Молчания», а в смысле — именительная разнодвижность исполнителя роли: Актёр с бейджиком на судьбе, на шее, на кармане, или на большом пальце ноги…

Именная!..

Такая роль не требует специальных репетиций. Да и текст Сценариус принесет лишь за мгновение до начала Пре (…) ставления. А, может, и не принесёт… Тогда — старый добрый Хэппенинг!.. Жаль, что придётся играть без партнёров. Но Моноспектакль должен состояться в любую погоду.

Второй звонок — скоро мой выход, или — уход… из гримёрки. Режиссёр шипит по трансляции: «…не забудьте встать в свет!..»

— Уж, постараюсь!.. Обидно, что «райкА» * со сцены не видать: а я ведь играю исключительно для него, для райкА!..

__________

* ^{РАЁК — устаревшее название верхних мест в театре, под потолком.}

^СОЛНИЯ

Счастье очень похоже на смерть: ведь «счастливые часов не наблюдают». То есть, молния счастья сжигает мосты времён!.. И для счастья нет ни будущего, ни прошлого.

Счастливые Люди живут только в настоящем времени, живут исключительно ярко и исключительно недолго, потому что живут они в точке невозможной на земле, а возможной лишь в Саду Эдема — в точке Безвременья, в точке Жизни-Смерти.

А недолгим Счастье бывает, не из-за скупости Создателя, никак!.. Просто, пунктирные кривые времён ведут себя непредсказуемо, как непредсказуемы решения человека.

Безвременье очень зависит от настроения влюблённых, и точка Счастья, она же — точка Смерти-Жизни, возникает на пересечен6ии Забвения и Памяти!.. Забвения себя и Памяти о другой душе, душе друга, душе любящей и любимой.

Разрыв пунктира Прошлого должен совпасть с разрывом пунктира Будущего — чтобы получилось пересечение пустот, где тебя уже нет! Два «нет» — на одно настоящее «да»!

Если повезёт, то в него, в это «да», метко ударит Солния — молния валентности сердец — и Две души сумеют отогреться у неопалимого камелька, подбрасывая в огонь изломы сухого, стреляющего звёздами, пространства!..

^{МЕЧТЫ ЧЕЛОВЕКА}

Свет тишины совершенно случайной души освещает донную бездомность Человека с флейцевой кистью в руке. Он расцвечивает слоги своего молчания, чтобы собрать их в витражи из недосказанных слов.

Каждый свежевыкрашенный им слог пахнет хлебом. Хлебом Веры в Свет тишины.

А витражами он собирается живить стены Храма, который мечтает построить, — Храма Недосказанного Слова.

Что заманчивее заманки — Недосказанности?..

Человек как-то прочитал у евангелиста: «Многое и другое сотворил Иисус: но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг. Аминь.»

Только тот, кто родился раньше своего Детства, может повелевать запахом хлеба…

Человек с широкой кистью не знает, когда началось его Детство, но то, что оно никак не может окоротиться, — это…

Умеют ли мечты взрослеть — вопрос…

С первым же взрослым лучом лета ультрафиолета, нежные детские вершины дерзаний подтаивают и, грязноватой лавиной нисходя до равнины едоков картофеля, разжижаются там, в низине, в лужами жизненных проблем!..

Не печалуйся, человече:

У бутылки: дамские плечи!

^{Глава третья. КОРЗИНА ДОМЫСЛОВ}

^{ОКНА РОСТА}

(Как стать маленьким?)

— И сказал я учителю, что, когда вырасту, то стану таким, как он.

— Ну?

— Вот я и не вырос.

^{У. М.Б.П.}

Умный молвит:

«Всё дар, что приходит».

Мудрый скажет:

«Всё дар, что уходит».

Блаженный воскликнет:

«Всё — дар!»

Посвящённый шепнёт:

«ВСЁ».

^{СОЛНЕЧНЫЙ КРУГ}

А что если?.. Солнце — не звезда, а орган человеческих чувств?..

Оно — чрЕвное чувствилище драмы идей: где идея самосожжения яростно борется с идеей неопалимости;

Ещё, Солнце — это солнечное сплетение нервных узлов Дыхания Любви. Каждая задержка такого дыхания ложится пятном на сиятельный шар Света и Тепла!..

^{НЕДОБОР ВЫСОТЫ}

Первый шаг = последнему, а последний = первому. Когда я это понял, то… стал Вечностью. Ни много — ни мало!..

Никому невидимой Вечностью.

Да, Я — Вечность. Я старше своего детства. В космическом семействе вселенных, моя вселенная — самая несбыточная. А от несбыточного всегда хочется избавиться — оно мешает довольствоваться собой. Вот потому-то Всеохватный Космический Глаз всё время пытается меня, как соринку, сморгнуть. Глаз дёргается и мешает Вселенной вздремнуть от трудов космических…

Все вечности — как вечности, а моя вечность смущает Вселенную, раздражает и двоит Её чувства…

— Может, нервный тик?, — думают некоторые наблюдатели. -Нет, не тик! Глаз непрестанно кому-то подмигивает. Заигрывает, флиртует!.. Неужели с Пустотой?.. Заигрывание с Пустотой чревато несварением мысли!..- рассуждают другие. Ну, а третьи считают, что миги миганий похожи на азбуку Морзе. Пытались прочесть. И по прочтении вышло одно: «Недобор высоты. Недобор высоты. Недобор высоты»… Так я им «наморгал» случайно и… в точности.

Что же, да, виноват: НЕДОБРАЛ!

Почему?.. Потому что, разминулась моя «Вечность Я» с Матушкой-Вселенной, разженилась, разбандурилась. Так уж вышло!.. «РазАхалась бабушка, на диво глядючи!».. Замешкался я, отвлёкся, поотстал… и застрял, как одинокий сапог в болотной жиже желаний. С этим и живу. Живу на необитаемом Острове «Вечности Я» в Южном полушарии моего мозга…

«Ангел Я» — посланник сторонящейся от меня Вселенной — навещает мой остров. Иногда. Говорим. Эти беседы дают передышку: ведь я всё ещё пытаюсь сбежать с моего «алькатраса» и попросить убежища в Материнском Тепле Вифлеемской пещеры. Догнать Её, мою красавицу — жизнь, чтобы правильно прожить её, непрожитую, очуждённую, продрогшую… Прожить так, чтобы: превращая платоновскую, саморОдную, скальную полость — в Рождественский вертеп, не ступить за пределы света от костерка Веры, и спокойно дождаться, не выходя из пещеры, — окончания вековой пляски теней на глубинной стене убежища.

Над гущей молитвенных слов в недопитой чаше заката… бормочу, засыпая: «…ещё усилие, ещё один стих, ещё одна картина — и доберу! Доберу Высоту!..»

^{МЕЖЗЕРКАЛЬЕ}

Живу в Израиле — как в трансформаторной будке высоковольтной линии: здесь дуги напряжённости искрят даже в мирное время!.. Хотя, «Мирное время на востоке» — это… И потому: стихи, стихи, стихи… И иногда — картины.

Я чувствую беспокойство небес, как колебания открытого огня. И это не припудренная попытка бахвальства. Электромагнитное поле многоголосых молитв (мусульманских, христианских, иудейских…) плавит воздух Израиля. Векторы напряжённости тянут на разрыв мои привычки. Святая Земля научает дышать не воздухом, а живородящей плазмой Мига, теперешнего, настоящего, не связанного ни с прошлым, ни с будущим, плазмой Духа Святого!.. Когда волдыри обожжённых лёгких лопаются, то на свет появляются стихи…

Время суток — как модель Жизни: Утро — юность, Полдень — зрелость, ну, а… Вечер — старость. Для творчества нужна изрядная порция дерзости. И потому я пишу картины и стихи лишь по утрам…

Святая Земля…

Жить в Святой Земле — значит, получить от Бога право отражаться: так отражается в земном Иерусалиме — Иерусалим небесный.

Вот ангелы-хранители, они могут помочь вымолить для человека это право: потому что, наши «крылатые стряпчие» невидимы, и это помогает им хлопотать между отражениями и зеркалами.

Прямые зеркала — как прямые ответы на прямые лучи-вопросы.

«Ты повернул глаза зрачками в душу!»… («Гамлет, принц датский». )

^{МОЛИТВА К МОЛИТВЕ…}

Молитва моя!.. Спрячь меня на дне иконы!..

^{ДЕНЬ ДНА…}

Ниже глазного дна не упадёшь: ниже дна только дно.

А на дне дна: он — один, она — одна… За глазным дном нужен «глаз да глаз!»

^{ПИСАТЕЛЬ, ТАНЦУЙ!..}

Главное качество настоящего писателя — это умение танцевать!..

Преподобный Исаак Сирин, как-то однажды и навсегда, сказал: «Вечное занятие ангелов на небе — это танец».

Поэт — рыба глубоководная!.. На дне Слова рождается Молчание. На дне Молчания рождается жест. На дне жеста — Танец. На дне Танца рождается Молитва. На дне Молитвы — Свобода. На дне Свободы — Высь неба!…

Настоящий писатель… должен уметь танцевать!..

Но только — под свою музыку!..

Надо стать Большим ухом!.. И в Спираль Ушной Раковины спустить весь Космос. Весь: до кванта!.. И — прислушаться… к падению материи… Великие говорят, что, падая, Космос поёт. Согласен. Почему бы Космосу не петь? Ведь он, из песни и сотворён был!.. Правда, музыка космических сфер звучит в очень редком диапазоне… И пригласительный билет в этот диапазон Господь раздаёт по милости нерасчисленной. А.А.Блок: «Я всегда начинаю писать на каком-то другом языке и только потом перевожу на русский. Некоторые стихи я так и недоперевёл.»

Слышание — это готовность к познанию Бога. Слушая, мы открываемся… «Будьте как дети!»… Детский — значит, чистый. Только ребёнок услышит Улыбку Бога… Потому, что ребёнок ещё не успел научиться играть в прятки с самим собою. Мне нравится, когда кардиолог говорит: «В вашем сердце нет шумов, только чистые тона!» После этих слов я начинаю верить, что мог бы стать писателем!..

Воля Музыки — это нотная запись закона, по которому Человек Слышащий, HOMO AUDITU, сотворён. Но, мало услышать Волю Музыки — надо ещё и исполнить её. Исполнить Музыку своего сердца — значит, исполнить себя, свою судьбу, спеть свою Вечность!.. По-детски открыто исполнить. Излишняя серьёзность съедает, расплетает струны…

Всякое исполнение требует смирения. А смирения нет без самоотречения!.. Отречение же — сестра Доверия: отрекаются в пользу кого-то или чего-то. Стать музыкантом, к примеру, означает отречься от своего звука в пользу всезвучной тишины, имя которой Бог.

Прежде говорения, нужно выучиться молчанию. А танцевать Молчание лучше всего в паре: её зовут Муза. Она дама полусвета, или — полутени… Она, как говорится, ведёт в танце — задаёт паре ритм, делая вид при этом, что ритмообразующим шагом владеет не она, а — партнёр, приобнявший её за талию, — Поэт, Сладкозвучный Певец Молчания. «Только не отдави мне пальцы… нот!».

Писатель!.. помни, что зеркала в танцклассе Книги соблазняют тебя твоими отражениями. Самолюбование — путь к смерти: Юнона — Нарциссу: «Смерть придёт к тебе, когда ты увидишь себя!»…

Отнесись к отражениям — серьёзно… Отражения, они — наши учителя. Они мудры: невозможно познать себя — не отражаясь. Блаженный Августин сказал: «Если бы я увидел себя, то увидел бы Бога!»… Но зеркала прямые отвечают только на прямые вопросы. Кривые же зеркала измажут твоё время дёгтем развлечения.

Не учись Танцу слов в Комнате смеха.

Держи ритм, как Болконский держал знамя на поле Аустерлица.

Гилберт Кит Честертон: «Поэт может ошибаться в словах и шаркать фразами, но не имеет права лгать ритмом!»… Ритм — это, по сути, ракетное топливо вознесения, для набора высоты. Ритм стиха — это слепки шагов Танцующего в небе Ангела с трубой!..

Творец Всего Сущего, как в ёмкостях, хранит в пошаговых оттисках ангельского танца — елей: для помазания Поэта — творца Благозвучия — на царство Изменчивого Ритма.

^{ЧТО — ДОРоЖЕ?}

Какой бы ни была ПЛАТА —

РАСПЛАТА — всегда дорОже!..

^{В САД}

— Пойдём, сынок, я отведу тебя в детский сад…

— Вишнёвый?..

— Нет, в детский сад камней.

— А разве у камней есть дети?..

— Камни — это дети Петра… Тебе не будет скучно с ними.

— А как зовут воспитательницу?

— Вера…

^{УПЛОТНЕНИЕ = ПОДСЕЛЕНИЕ}

Подселить бомжующую идею в мою голову, голову сочинителя, можно только в том случае, если моё «Я» готово «уплотниться», то есть, подвинуться: уступить часть «жилой площади души» новой соседке, «но — с общей кухней»!.. (на языке реалий 20-х годов).

Медиумические законы приёма идеи незыблемы. Собственное «Я» на стадии «облучения» светом идей, является серьёзной помехой. Свинцовым щитом. Пробить такую самость — нелегко. Это моё «Я» — такое шумное, такое кичливо — крикливое. И — бестолковое: потому, что всякая самость — родом из прошлого, отредактированного, чаще всего, нарциссизмом и переизданного памятью много-много раз. В Эрмитаже прошлого — мои автопортреты в пудовых, золочёных рамах. Залов уже много (долго живу, слава Господу!), но как же трудно «уплотниться» — освободить хотя бы самую маленькую из всех галерей!.. А вступить в прямые переговоры с подселенкой невозможно — неуловима. Пока она «бомжует» — она принадлежит всем и никому!..

Идея не живёт во временах, и не живёт в пространствах, а живёт — где-то НАД ними. «Над» — это и есть «сюр», настоящий «сюр»!

Да здравствует счастливое очуждение собственного «Я»!..

^{ЧЕРНОВИК}

Когда возникает непобедимое ощущение многовариантности исполнения Судьбы, то вместе с ним поселяется в голове мысль: а что если Жизнь моя — только черновик. Черновик — но не для мусорной корзины («Не дай, Боже!»)! А — для правки и надежды.

Тяжёл мой маятник. Период колебаний его долог. Да, я не успевал, не поспеваю и, скорей всего, — не успею. Но зачем-то продолжаю загружать свои «вагоны» сырьём для творчества и отправлять их в тупичок, который лет через двести обязательно станет новой веткой, а, может, даже магистралью. Я в это верю.

Верю, что последнюю главу моей жизненной повести я сочиню как высокий стих, как «Я помню чудное мгновенье», и скажу, «хорошо!» перед уходом. Откуда эта чеховская уверенность?.. Из — Чехова, из «Дяди Вани»: у моих усилий всё же остался один зритель, пусть — один, но — какой высокий: алмазы его внимания никогда не скажут моим творениям слово «Напрасно!»: ведь, «Господь и намерения целует», (Евр.4:12).

^{МЫ СТРОИЛИ-СТРОИЛИ, И -…}

Моё вчерашнее «Я» стало неудержимо и, на удивление, хлёстко исчезать.

Надо строить новое «Я». Но — как?.. Из строительных материалов у меня под рукой лишь кирпичи прежней постройки!.. Да и те изрядно трачены временем. Отделить, соскоблить, очистить. То есть, разобраться, что сгодится для новостройки, а что — нет. В этой расчистке и сортировке, только опыт великих «строителей духа» может действенно помочь. Мои выписки из книг — и есть тот самый «шпахтель», которым я надеюсь стесать цемент поиздержавшихся аксиом с моих краеугольных камней. Ещё бы модуль, архитектурный модуль, что-то вроде модуля Корбюзье, найти прежде, чем начать!.. Но вот вопрос, от которого «вянет, как цветок, решимость наша, в бесплодье умственного тупика»: а надо ли возводить ещё одно «Я», пусть даже и новое? А вдруг смысл этой затеи, как чеширский кот, растворится в воздухе, оставив мне лишь одну свою улыбку Пустоты. Моё своевольное «Я»: оно, может быть, и существует, но гоняться за ним, а уж, тем более, держаться за него, — Ангел-хранитель мой не советует!..

Так, строить или не строить?

^{«КАЖДЫЙ ОХОТНИК ЖЕЛАЕТ ЗНАТЬ…»}

Кто я? И — откуда? Зачем пришёл на эту землю?.. Вряд ли мне удастся ответить на эти вопросы, но, как сказал Вольтер: «Судите о человеке не по его ответам, а по его вопросам»… И ещё, спасибо Создателю, за ПРАВО такие вопросы задавать. Его волей каждый человек получил ПРАВО НА ЗЕРКАЛО. Кто бы мы были, кем бы мы стали, лиши Он нас привилегии вопрошать?.. Что же касается ответа, который, чем ближе — тем дальше, то… Как сказал один китаец: «В тот момент, когда я ответил на последний вопрос, изменились все вопросы». Но до этого пока далеко!..

Итак, струны Вечных вопросов вибрируют… Их вибрации творят отражения. В зеркалах ответов гуляют блики шепотков: едва-едва слышимых, и — едва-едва видимых. Сумею ли я подслушать блики этих Перешёптываний, из которых созданы иллюзии знаний? И хватит ли мне уха и сердца создать свой, пусть не совершенный, способ записи нотных знаков Тишины, чтобы вывести их, эти знаки, за такт Веры, украсив тем самым Музыку сфер ритмом Божественного дыхания звёзд?.. «Ода к радости Тишины!»… — подожди меня!

^{БЕЗ ВОЗДУХА}

Без воздуха внимания творить невозможно. Это — аксиома. Но отсутствие зрителей, чьим вниманием заменить? Ответ один — вниманием неба. Ван Гог написал брату: «Я чувствую себя часовым, которого забыли сменить».

Творить картину, как творить молитву.

Чтобы обратить на себя внимание неба, каждый раз придётся воздвигать в душе своей Лестницу Якова. Кому же такое под силу? «Подняться к небу — вот работа! Подняться к небу — вот это труд!»…

Жизнь в духе — только начало. Дальше — тишина.

Тишина надежды на чудо, чудо сотворения публики, шелестящей не крахмалом манишек, но — перьями крыльев, там, в надоблачном партере. И — никаких гарантий!.. Лишь — стон струны соискания.

^{МОЦАРТ?}

Вера в исключительность собственной судьбы — разве не она делает каждого ребёнка МОЦАРТОМ?!.. Или, наоборот, каждый малыш ощущает свою необычность так остро и так безоговорочно именно потому, что он и есть Моцарт, или совсем недавно был им, там — на груди Бога — «утёса великана», за миг до своего рождения?

Моё прощание с детством затянулось. Смутное, волшебное и ни на чём не основанное ощущение настоящего, творческого всемогущества. Как же не хотелось с этим ощущением расставаться. Я будто дал клятву перед самым своим рождением служить чему-то прекрасному, нужному, важному!.. Дым!.. Влюблённость в… ДЫМ!.. Клятва верности… ДЫМУ!.. Но так уж мы, мутанты — мутирующие из юности во взрослость, устроены. Чувствуем — значит, верим; верим — значит, знаем!.. Ещё, сидя на облаке, перед прыжком в этот мир, я начертал себе программу Восуществления. Без скидок и поблажек! Так, что родился я с ощущением хронически — опаздывающего к поезду… машиниста. Сегодня мне пятьдесят два года, и я — не успеваю. И ничего оригинального в этом моём заявлении нет. Но. Я влюблён в силу, которая заставляет меня спешить, гонит меня к вокзалу моей мечты!.. Все нормальные люди понимают, что юношеские чемоданы предчувствий слишком тяжелы для дороги во взрослость. И, чтобы освободить себя от совершенно пустых «воспоминаний о будущем», нужно всего лишь найти слово. И слово это — ИЛЛЮЗИЯ. (Слово, которое, почему-то, всегда является нарицательным.) Труд дерзаний назван — грузом, груз — балластом. А балласт — для того только и существует, чтобы быть сброшенным. И — сбрасывают. Логика бытия превращается в логику быта. А логику быта не осудить — «пупок надорвёшь». Скорее, она тебя «прикнопит» к «мамочке — земле» стальным шипом необходимости выживания. Можно ли назвать неудачником Человека Влюблённого? Влюблённого в тайну своего Предназначения? В дымку звёздной туманности Судьбы?.. И потом, нас не так уж и мало: Эйнштейн, например:

«Секрет творчества в том, чтобы уметь оставаться ребёнком.»

Борис Гребенщиков: «Я знаю людей, которые состарились раньше, чем успели начать взрослеть»…

^{«СТАРУХА!.. ТЫ ОПЯТЬ ЗДЕСЬ?»}

Вопрос: в чём по-вашему, секрет успеха писателя?..

Никакого секрета успеха нет. Точнее, секрет успеха — он нечто вроде сверхмалой, сверхбыстрой и сверхнеуловимой (оттого что у неё нет массы покоя) элементарной частицы.

Под вооружённым взглядом Наблюдателя любая квантовая малость начинает «капризничать»: менять свои свойства (в квантовой механике этот эффект называется эффектом наблюдателя).

Более того, квантовая блоха неуловимого успеха переделывает иной раз и самого наблюдателя: например, страстное желание пушкинского Германа заполучить формулу удачи, в конце концов, выхолостило его изнемогшую душу; а гоголевский художник Чертков из желания быть модным мутировал в пустого ремесленника. Поэтому… Секрет успеха — это большое «ХА-ХА!» на всякое «ХО-ХО!»…

Небеса не спешат делится с человеком своими секретами.

^{И ДУМАЮ Я СЕБЕ…}

Вопрос: Есть ли у вас свой девиз, миссия?..

Всякий девиз — это попытка заключить сепаратный договор о взаимопомощи с Небесами, эдакая авто-морковка или авто-хлыстик для само-мотивации.

Их у меня всего четыре :

1. «И ВЕРЬ, И БОЙСЯ, И ПРОСИ»;

2. «ДОРОЖИ ВРЕМЕНЕМ — ДНИ ЛУКАВЫ» (Еф.5:6);

3. «МЩЕНИЕМ ЗА СЕБЯ — НЕ ПОГУБИ СЕБЯ» (Иоанн Златоуст);

4. «УЧИТЬСЯ, УЧИТЬСЯ и УЧИТЬСЯ!» (В. Ульянов).

Что же касаемо МИССИИ:

«Спасись сам и вокруг тебя спасутся тысячи!» — Серафим Саровский…

^ДАР

Между Дающим от сердца и Принимающим к сердцу — рождается СВЕТ.

^{ХОРОШО ПИШЕТСЯ -?}

Мне пишется хорошо под запрещающими лгать дорожными знаками.

Обезумевший мир подёргивает сам себя за нить, на которой висит. И, как только этот серебряный волосок, эта Соломонова струна, тонко всхлипнет от напряжения и страха, — у меня в этот миг рождается строчка. Во время войны, 1992 года, в Приднестровье, я одним махом, стоя у «бездны мрачной на краю», записал прилетевший ниоткуда первую акт пьесы «Иосиф и Мария».

Дописывал пьесу в Криворожском театре, будучи беженцем.

Вспомнилось: за несколько дней до кровавого «приднестровского шарантона» все птицы, как по команде, оставили мой город. То есть, сначала умерла песня, и лишь потом начали умирать люди.

В ручейках крови и пота, сбегающих с голгофы творчества, резвятся золотые рыбки слов… Блажен художник, сумевший отловить и прочитать по губам немой вертихвостки новый свой стих.

Мои место и время для творчества суть — аверс и реверс телефонного жетона для связи с Тем, Кто Промыслил Утро!.. Дерзить пером, или кистью, я люблю по утрам… А ввечеру: тихо сокрушаясь, пытаюсь смиренно принять пустоту своих утренних потуг.

^ТЕНЬ

Как только я испугался, — я стал отбрасывать тень!..

^{ВСТРЕЧА}

Встреча — прекрасное дитя, убившее рОдами свою Мать — Разлуку!..

^{ВЫШЕ СЧАСТЬЯ}

Выше счастья — только сон о счастье.

^{СТРАХИ…}

Два страха: страх обретения и страх утраты: это два восковых крыла Дерзости Дедала.

^КОАН

Режиссёр должен владеть приёмами изменения сознания: своего, актёрского и зрительского. Суметь замесить тесто мозга так, чтобы оно стало пригодным для выпечки хлеба зрелища, «взошло» и «не сбежало» — «это ли не цель желанная» для самовоспитания Художника, Творца, Сочинителя спектакля жизни? Множество психотехник обещает помощь в непростых попытках откопать собственную оригинальность… Нелишне набросать для себя список упражнений на развитие воображения…

В японской дзэн-культуре КОАН — это парадоксальное утверждение или вопрос, который помогает осознать ограниченность нашей логики. КОАН кажется абсурдным, однако он стимулирует мозг, побуждая думать по-новому. Цель КОАНа — заставить воспринимать реальность иначе, чем мы привыкли. Закосневшему рассудку КОАН даже может причинить боль. Это объясняется тем, что мы привыкли мыслить в рамках двухмерной логики. Наш разум привык к чётким, разграниченным понятиям (чёрное — белое, зло — добро, левое — правое, истина — ложь и т.п.). КОАН заставляет нас съехать с проторенной колеи. Можно сказать, что «треугольник в представлении шара — это КОАН».

Вот ряд примеров из книги Бернара Вебера:

«Что делать, когда делать нечего?

Каков звук хлопка одной ладони?

Куда девается белизна, когда снег тает?

Ищи то, чего тебе не хватает, в том, что у тебя есть.

Стремитесь к свободе, и станете рабами своих желаний. Стремитесь к дисциплине, и обретёте свободу.

Слушай тишину.»

^{ОЖИВЛЕНИЕ ПЕРСОНАЖЕЙ}

На втором курсе «Щуки» нас заставляли сочинять автобиографии всех персонажей пьесы. Особенно интересно мне было заниматься этим для образов порою просто проходных, с парой-тройкой слов авторского текста, или вообще — бессловесных. Думаю, что делалось это с целью запустить двигатель жизнеспособности едва намеченного образа человека из пьесы.

Нас учили, что: персонажей нужно без конца описывать. Постоянно их рисовать. Вспоминать их прошлое, испытания, выпавшие на их долю, боль, которую они пережили. И противоречия! Чем больше противоречий, тем лучше, тем жизнеспособнее герой произведения, и тем скорее отпадёт нужда у создателей спектакля думать о роли!.. Роль начнёт думать сама за себя.

^{«КИТАЙСКИЙ ДРАКОН»}

Это — стратегия, направленная на то, чтобы убедить присутствующих в непроверенной гипотезе. Иногда её применяют в науке, чтоб продвинуть какую-нибудь сомнительную идею.

Вот как это выглядит. Учёный, или писатель, выдвигает теорию и тут же выдумывает собеседника, который якобы отстаивает противоположную идею. Разоблачая вымышленного оппонента (это тем проще сделать, что наш учёный сам выдумал его аргументы), он тем самым убеждает всех в том, что его собственная теория верна.

^{ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ОБРАЗА ДЕЙСТВИЯ (О.О.Д.) —}

— это то, что я бы назвал фигурами речи режиссёра-постановщика, зажигающими фантазию актёра. Обращение к способности лицедея образно мыслить, я надеюсь, не всегда обречено на провал. Моя вера в действенность ремарок, выписанных из талантливых книжек, предполагает метафорическую отзывчивость интеллекта исполнителя. В это же верил, создавая свою систему, Михаил Чехов, но она оказалась не достаточно простой в сценическом обращении, чтобы стать популярной при отсутствии её создателя. Что ж, отложив в сторону ворчливые сетования, я всё же попытаюсь создать сборник «О.О.Д.» по очень простому принципу «а мне самому помогло бы это сыграть роль, или — нет». В общем, это своего рода уловка: ведь режиссёру очень не рекомендуется при работе с актёром напрямую объяснять, КАК надо играть ту или иную роль. Вместо «КАК» предпочтительнее использовать «ЧТО». Точнее, — «ЧТО — ТО»!.. что — помогло бы актёру превратиться из исполнителя режиссёрского замысла в полноценного автора Роли. (Единственный пробел в моём режиссёрстве — это отсутствие методик (!) общения с актёром. В «Щуке» не успели научить. Мы редко посещали репетиции действующих тогда Мастеров.) Ведь порой исполнителю, уже идущему верной дорогой к образу, не хватает нескольких штрихов-приспособлений к портрету персонажа, и тут несколько ёмких сравнений, метафор со стороны «режиссёрского столика» — разжигающих актёрскую фантазию — очень помогли бы не разрушить ритм творческого продвижения вперёд. Умение режиссёра говорить с актёрами намёками, притчами, спасает будущий спектакль от умозрительной скуки. (Да, существуют разные актёры… Здесь, я говорю об актёрах — творцах.)

«Описывать реальность невозможно, можно лишь создавать метафоры, её обозначающие. Даже самое точное научное описание предмета или движения есть лишь сплетение метафор». (Джон Фаулз.)

Итак, О.О.Д. — из прочитанного:

«Он гордо воздел рукопись над головой, словно обезвреженную бомбу, словно отрубленную голову врага…»

«Он подавал руку так, будто вручал букет лилий»…

«Её лицо, при ходьбе, всегда пыталось опередить её тело…»

(У. Фергюссон, «СЧАСТЬЕ». )

*

«У него на лице была постоянная гримаса: как будто он не мог надивиться нелепости рода человеческого, не слишком, впрочем, огорчаясь из-за этой воистину космической катастрофы». (УМБЕРТО ЭКО, «ИМЯ РОЗЫ»)

*

«Мадам де Монкайю передвигалась с аристократическим благородством, как будто проглотила приставку от собственной фамилии».

…С полуприкрытыми глазами и гордым лбом, она напоминала генерала, следящего за дегустацией супа для подчинённых». (АНРИ ТРУАЙЯ, «Жест Евы». )

*

«Он важно кивал, словно соглашаясь с тем, что говорила ему музыка».

«Он словно не говорил, а резал ножницами жесть».

(Майкл Каннингем, «Избранные дни». )

*

МИЛОРАД ПАВИЧ, «Русская борзая»:

· Женись на моей мысли: жизнь свою ты проведёшь не у цели, а на пути к ней. Куда важнее избрать путь, чем достичь цели. (К актёру: слушать собеседников так, будто выбираешь, на чьей мысли жениться! В.Б.)

· У меня бегают по спине мурашки, встают дыбом волоски вдоль позвоночника и шуршит рубашка. (К актёру: ты — волосок, и мимо тебя бежит мурашка! В.Б.)

· «Вдруг она поняла, что каждое её движение соответствует какому-то цвету». (К актёру: выбрать цвет слова или жеста! В.Б.)

· «Дверь — то же самое, что имя». (К актёру: открой дверь в незнакомую комнату, или — в комнату незнакомки, словно открываешь кому-то своё имя! В.Б.)

· «Говорили про него, что он давно уже стал зверем, в тени которого даже ветер не дует.» (К актёру, о походке: найди место в пространстве, где тени от предметов не пересекаются, сколько бы они ни продолжались, каждый раз меняя местоположение источника освещения! В.Б.)

· Мысли — это мушиный мёд! (К актёру: стань вместо мухобойки —«мыслебойкой»! В.Б.)

· Прошлое — как отрезанная нога: может зудеть, но почесать невозможно… (К актёру: почеши место в комнате, где мог бы находиться определённый предмет! В.Б.)

· Они делали своё дело бесшумно, как колокол в воде. (К актёру: изобразить «бесшумный набат». В.Б.)

· Ногти на его левой руке гитариста были выкрашены в четыре разных цвета; и когда он играл, было видно, какой палец, когда работает. (К актёрам: один — играет на гитаре, и его ногти раскрашены. Он сидит спиной к зрителю. Напротив музыканта, лицом к залу, — четвёрка «разноцветных» актёров: они перестраиваются в мизансцене соответственно движениям пальцев гитариста: смена аккорда — смена мизансцены!.. В.Б.)

· Пили пиво, с которого Язакович сдувал пену в чужие кружки.

· Меня мучила бессонница. Я ловил мух, захлопывая книги, и между страниц находил множество своих раздавленных и засохших жертв. (К актёру: перелистывай книгу так, как будто с каждым листом ожидаешь увидеть раздавленную муху… В.Б.)

· Я сидел на балконе, курил трубку, иногда приподнимал шляпу и собирал в неё дым. (Упражнение на воображение. В.Б.)

· Они держали в руках ножницы и играли на усы: тот, кто выигрывал, имел право отстричь другому ус.

Питер Хёг, «Смилла, и её чувство снега»:

· В дверь звонят. Это механик. Я слышу это по тому, как нажимают на кнопку звонка. Осторожно притрагиваясь, как будто звонок ввинчен прямо в череп старушки, которую он боится побеспокоить.

· Он берёт кофе так, словно это лекарство от головной боли.

*

О.О.Д. (Вирджиния ВУЛЬФ, «Флаш»):

«Раздался важный стук в дверь. Стук, которым не спрашивали, можно ли, но возвещали намерение войти».

*

Джон ИРВИНГ, «Покуда я тебя не обрету»:

* «Тут пейджер запищал, и доктор Хубер сию же секунду отбросила руку Джека, словно по ошибке схватилась за горячую сковородку, и отошла к висящему на стене телефону».

*

Джон ИРВИНГ, «Семейная жизнь»:

* Всю одежду она носила так непринуждённо, что её можно было представить даже спящей в одежде. (К актёру: психологическая раскованность — через непринуждённость в ношении одежды. В.Б.)

* Я содрогался, глядя, как двигается этот ребёнок: возможность столкновения, казалось, бежит впереди него. (К актёру: сыграть движение — чреватое падением! В.Б.)

*

О. О. Д. ХарукиМураками, «Где бы оно…»:

* Она коснулась рукой переносицы и посмотрела на меня, как на собаку, которая отказывается бежать за брошенной палкой.

*

О. О. Д. Марина ЦВЕТАЕВА, «Записные книжки»:

* Так ответственно я никогда не дышала.

^{СПОСОБ МЫШЛЕНИЯ}

Если заменить слово «притворство» на «мимикрию», или — «перевоплощение», то о моём способе мышления будет сказано вполне точно. В.Б.

^{ОБЩЕЕ ДЕЛО…}

Видит Бог, я умел радоваться чужим успехам. А что это такое вообще — умение радоваться за другого человека?.. Это значит, пусть подсознательно, смутно, предполагать, что некто внёс вклад в какое-то общее дело: другой «расшифровки» я не нахожу. Общее дело, в котором есть доля и моего труда. Моё личное участие обязательно — иначе с чего бы это именно мне радоваться. Эта радость, по своему происхождению, иррациональна, ибо чиста и необъяснима. Как — будто, действительно, есть общее дело и общая душа, и все мы когда-нибудь сольёмся в Едино — Адаме. Чувство «Приближения к Единению» я за свои полвека испытал лишь несколько раз. Дрожь, экстаз (но не отупляющий, а — просветляющий), радость небесная и слёзы. Во время войны в Бендерах, в 92-ом, всех (убеждён, что — всех!) пронзило одно чувство, близкое к уверенности, что всё будет хорошо, и мы будем спасены. То есть, спасение придёт, если все станут как один, и один — как все. Это произошло в квадрате двора, куда мы вышли из нескольких пятиэтажек в поисках способа приготовить пищу, и мысль о кострах пришла разом ко всем, пришла как откровение. И первый котелок супа… этот суп мы не ели — мы им причащались. Потом баррикадировали двери подъездов изнутри, на ночь, на случай прихода мародёров. Это было прекрасно!.. Не война, конечно, о чувство единения, от которого мне всё время хотелось плакать. Но… через день люди вернулись к прежнему укладу — «каждый за себя» и «спасайся, кто может». (В.Б.)

^{«ВСЁ» и «НИЧЕГО»!}

Сколько обетов и клятв было дадено самому себе — заняться одним, и только одним, делом!!! Какие усилия по самоопределению и самоограничению потрачены впустую! На хорошем среднем уровне у меня получалось всё, за что бы ни я брался, но профессионального совершенства я не достиг ни в чём! (В.Б.)

^{МАЛЕНЬКИЕ КОМАНДИРЫ}

Удивительно, как точно они, дети наши и внуки, чувствуют момент перевода общения с нами в командный регистр, в тональность грубовато-нежной опеки. Они, раньше нас самих, отмечают начало финального отчуждения от нас мира, который мы написали красками желаний на холсте жизни. Нам ещё, может быть, кажется, что до последнего мазка далеко, но — нет. Пора «откатываться» назад, на ходу вытирая кисти замасленной ветошью самоуважения, и, щуря глаз, давать трезвую оценку тому, что успел намалевать. (В.Б.)

^{УЛИЦА ВАХТАНГОВА}

Почему в Израиле я не пошёл учиться на сварщика или на кладовщика? Почему я, как монах, продолжаю чтить устав монастыря, давным-давно разрушенного временем и судьбой; заветы ордена, существующего лишь в моих воспоминаниях? Почему я брался за работы, требующие от меня лишь тех навыков, которыми владею, которые привёз с собой: мёл улицы, красил стены, ухаживал за больными? Подёнщина, ради куска хлеба, — не предательство. Другая профессия — измена. Предательство ЧЕГО? Измена ЧЕМУ?.. Выбору, что был однажды мною сделан. Делу, которому я присягнул, отпечатав в сердце своём вахтанговский «символ веры». А присягать, как и любить, можно только единожды. Так меня учили. В общем, я конченый романтик и идеалист, старообрядец от Вахтангова. (В.Б.)

^{УЗЕЛОК ЗАВЯЖЕТСЯ}

Конец времён — это узел, в который свяжутся три главные иллюзии историзма: прошлое, настоящее и будущее. Последовательность и поступательность, как понятия и образ мышления, исчезнут. Отними у человека привычные способы и приёмы мышления, и он скажет «это конец». «Я мыслю — значит, я существую», — утверждал Паскаль. Это верно. И поэтому, формула «не мыслю — значит, не существую» тоже верна, как необходимое и достаточное условие доказательства бытия человеческого. Все подпорки разума «человека исторического» рухнут, а с ними — главная — эволюция, как основа сознания вообще. Эволюция подарила человеку иллюзию движения, и движения поступательного (!): от простого — к сложному, от тёмного — к светлому. Наука обрела тем самым направление, а душа — надежду. Отбери — попробуй это всё у людей!.. Вот тебе и конец света, вот — и конец времён. Настоящее время не сменит, и не подменит собой, времени прошедшего, также как и будущее перестанет прятаться от нас за поворотом. Время расслоилось на три параллельные субстанции лишь для того, чтобы завязаться одним узлом. Как выглядит «узловая станция времён», не знаю, но то, что она уже есть и всегда была и будет — для меня аксиома. И не только для меня. О ней свидетельствует всё большее и большее количество «параклитов» (Божьих адвокатов, или, иначе, Утешителей). Ни концов, ни начал, одним словом, — УЗЕЛ. ЕДИНОМОМЕНТНОСТЬ. ОДНОВРЕМЕННОСТЬ.

Что до Страшного Суда, то… Отделение зёрен от плевел радостным не назовёшь, когда дело касается живых людей.

Но у всякой карусели — свой Час!.. Что же это за суд, если не страшно?!.. Госпожа Эволюция, или то, что было принято у нас называть «эволюцией», покинет мир Пространства и Времени, Причин и Следствий… Всё — взаимоисключающие, противоречащие друг другу истины, перестанут разбегаться, а, наоборот, устремятся друг к другу, живородящего взрыва ради. Жизнь в эпицентре взрыва Обновления Слова! «Это ли — не цель, желанная?».. Мир же, который мы успели создать быть не перестанет. Закона сохранения вещества, никто отменять не собирается. Это — во-первых. А, во-вторых, надо просто понять, что «камера хранения миров» не изменится, изменятся только правила, способы и сроки хранения. И, как сказал Генри Миллер, «не требуй от меня объяснений — я просто знаю это, как факт.» (В.Б.)

^{В ПОДВИГЕ ВСЕГДА ЕСТЬ: ВМЕСТО ЖИЗНИ!}

Анна Ахматова пишет: «Подвижники всегда застенчивы. Помните у Толстого — подвиг капитана Тушина?».

Откуда эта застенчивость? Дело, наверное, в том, что подвиг — это движение души, самой сути человека. Истинный герой, при воздании ему всяческих почестей, чувствует себя как человек, которому вручают медаль за то, что он дышит лёгкими, а не жабрами. (В.Б.)

^«АУ!»

Заблудиться можно только в Лесу причинно-следственных связей. В лесу же, в котором ты сам и есть Связь — кричать «Ау!» не хочется.

^{ФОРМУЛА «СЧАСТЬЕ»}

С какой лёгкостью разошлась меж людьми удобная формула счастья — «Она (Он) полюбил (а) меня таким, какой я есть»!.. В этом удобстве, как и в любом удобстве вообще, скрывается подвох недолговечности. «Я такой, какой я есть!..» — а какой ты есть? Это первая небрежность в формулировке: взгляд вовнутрь требует фокусировки, да ещё, какой фокусировки. Вторая же ловушка — в самом факте комфортности. Проще говоря, когда остановка для набора дыхания и сил, превращается в стоянку, а стоянка — в место жительства, то говорить о «любви до гробовой доски» смысла нет: такой аккорд скоро рассыплется. Но вот: любящему сердцу разглядеть в мужчине (женщине) то, кем бы он мог стать, и помочь ему (ей) в этом становлении — задача, обещающая долгую и настоящую гармонию.

Но — помочь мудро: бережно, без нажима, угадывая желания любимого человека.

Трезвучие на мажорных ступенях созидания — это гармонический аккорд: «Прима» (Бог!) — «Терция» (Муж!) — «Квинта» (Жена!). Эта формула счастья включает в себя переменную времени, стремящуюся к «плюс -бесконечности».

НАДО ПОЛЮБИТЬ, ЧТОБЫ РАЗГЛЯДЕТЬ —

НАДО РАЗГЛЯДЕТЬ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ —

НАДО ПОМОЧЬ, ЧТОБЫ СТАТЬ СЧАСТЛИВЫМ! (В.Б.)

^{АЗЫ КАЗАНОВЫ}

Но сердце, сердце Казановы!.. космический магнит, солнце. Подпавшие под его влияние планеты, счастливы отразить хотя бы луч этого горнила Любви. Ведь славу Соискателю создаёт нежность его силы. Каждая из его женщин была для него неповторима, как самоцвет, занимающий только своё, единственное, место в мозаичном гигантском панно, посвящённом той, одной — Матери Мира. (В.Б.)

^{НЕПОКОЙ!..}

Мир соткан из света и тени. «Всё, кружась, исчезает во тьме. Неподвижно лишь солнце любви», — Владимир Соловьёв

Заметен тот, кто светится отражённым светом Любви настолько ярко и сильно, что сам кажется солнцем — за это женщины прощали Казанове его «всеядность», прощали и любили, любили и помнили, потому что понимали: Той, Единственной, в реальном мире нет и быть не может, но она есть — в сердце каждого мужчины: для магнетизирующего Непокоя Вечного Поиска!.. По силовым линиям Идеала Женственности и мчится свет мУжеской Любви.

Но как же дочери Евы ненавидят и вместе с тем боготворят этот мужской Непокой!.. В.Б.

^{ОТЦОВСТВО}

Правда жизни в том и состоит, что лист вырастает из отрицания ветки, ветка же — из отрицания корня. Так и сыновья: поднимаются только благодаря отрицанию правды отцов. Они отрицают то, продолжением чего являются. Это печалит меня, когда я слаб, и веселит, обнадёживая, когда я в силе.

Тревожит другое… эстафета ошибок.

Персонаж Парсонса «слишком хорошо понимал» свои чувства к отцу, я же, в отличие от него, не утруждал себя, до тридцати двух лет, погружением в печали моего родителя. За что и оказался во второй половине жизни (слава моему Хранителю, не — в наказание, а — в назидание) внутри матрицы, моделирующей обстоятельства жизни Балана Александра Ивановича: чужой язык, подёнщина за гроши, и отчуждение сына… Только сейчас, в пятьдесят три года я учусь, вернее, судьба учит меня, понимать родителя моего. Но — не «слишком хорошо понимать»… «Слишком хорошо понимать», значит, быть похожим, — и это тоже плохо, потому что осознание схожести не всегда ведёт к прощению, без которого нет примирения. Где же решение? Возможно ли вообще «слишком хорошо понимать»? А — абсолютно похожим на кого-нибудь можно ли быть?

Я не хочу быть «тенью тени» своего отца, симулякром, копией копии, о которой говорил ещё Платон в Древности, то есть я не хочу быть искажённым образом истинной бытийности личности моего земнородного отца, как и — Отца Небесного!.. Личность Родителя, его бытийность надо понимать лишь в движении, а во всяком «слишком» таится опасность остановки. Понимание — это вечный труд, дорога без конца. И её надо пройти потому, что, не разобравшись в своём отношении к отцу, начнёшь усложнять жизнь уже своему сыну.

Отец земнородный даётся нам как возможность для исправления наших отношений с Отцом Небесным. Вразуми нас, Господи, и не оставь!.. Аминь. (В.Б.)

^ПАМЯТЬ

Моя память — мой палач. Моё прошлое, всё, предстаёт передо мной в каких-то нелепых, жалких, в лучшем случае смешных, одеждах?.. Осознанных, по-настоящему литературных (т.е. могущими стать историей жизни художника) поступков, так мало в моей жизни — единицы. Боже! Как мне стыдно и больно вспоминать себя!.. Кто это сказал, что боль и обида — они всегда сегодняшние?.. (В.Б)

^{ИСТИНА — ЭТО ПОКОЙ!..}

В «Иосифе и Марии» написалась у меня, сама собой, реплика «Истина — это покой». И так как пьеса была написана «под диктовку», то я долго не мог понять, что же такого выстучал мне мой «Ундервуд». Теперь же — вот: спустя двадцать лет, получил, наконец, ответ… Ветер с Ганга нашептал: «А разве без покоя возможно счастье?» («Бхагавадгита»). Стало быть, счастье — это состояние пребывания в Истине. Пребывающий в истине — покоен!.. (В.Б.)

^{СТАТЬ УХОМ!..}

Желание нуждается в своём воплощении. Желание и Нужда — сёстры!.. Может ли желание обрести свободу от нужды?.. Да. Может. Ведь, всякое желание заботится лишь о себе самом. Как и — Нужда, которая умеет жить одна и одной мечтой: превращать Желания в Страсти. Так оставим каждому — его заботы!.. Нужда нУдит и уж очень нудИт!… Услышь разницу: стань — Ухом Неба! Желание же: либо жжёт, либо лжёт. Велика разница меж этим и тем!.. Коли Желание мастерит костерок из сомнений и соблазнов, тогда жжёт — значит, греет. Но вот, когда оно лжёт само себе, то впадает в ересь глухоты ко всему, зовущему на помощь.

^{ОТ МИРА СЕГО}

Уйти от мира, — чтобы продлить себя в молении о мире. Монашество?..

^{КОРАБЛЬ АДАМА}

Корабль Адама вышел из четырёхречья Эдема с пробитым днищем. С тех пор все человеческие вопросы сводятся к одному: к какому разряду потерпевших крушение ты сам себя относишь?

^{ЛОЖЬ СНАЙПЕРА}

Когда снайпер говорит «вижу цель!», он уверен, что свёл всю вселенную в одну точку перекрестия. Но эта точка — всего лишь сильно удалённая дырка, в которой плещется Бесконечность!.. Условность точки — условность цели — условность доступа — условность поражения — условность смерти — и… безусловность жизни!

^{ЛОВУШКА ДЛЯ ХУДОЖНИКА}

Всякий Художник мыслит себя строителем своего мира. А значит, — архитектором. Забота о Форме, которая обгоняет мысли о Содержании, — это и есть ловушка для художника. Убывающее Содержание тянет за собой к нулю Охранную Энергетику Картины. Неглубокие колодцы — быстро высыхают.

^СТИЛЬ

Погоня за стилем — есть погоня собаки за тенью от её хвоста…

Стиль являет себя сам: чем жарче твоё желание его найти, тем холоднее возможность преуспеть в своих поисках. Наполнить парус мечтою о ветре может только Бог!

— Скажите, Тень, зачем Вы преследуете собаку?

— Нет, только её хвост!..

— Почему?!.

— Хвост вертит собакой, а я хочу править хвостом!..

^{БРАТЬЯ ПО СТРАХУ}

Братья по страху страстно вышелушивают Время из ребра Пространства. Слаженность и спорость такой работы зависит напрямую от веса Вины на единицу братской души!.. Чем темнее вода — тем заботливее рука. Хотя, Вина всегда играет с человеком «на понижение», её всегда не хватает: ведь самооправдание не дремлет на пороге совести… Но -!..

От недостатка Вины рождается избыток Жизни. Пришёл избыток и к братьям, и они назвали его — Евой.

Кстати, братья — это один человек: Адам!..

Множество, составляющих Адама братьев, стремится к бесконечности. А, стало быть, Время, как дробь со знаменателем «бесконечность» и с константой вины в числителе, стремится неизбежно к нулю:

ВРЕМЯ = ВИНА / АДАМ = constant / infinity ~ zero!..

Время — Ноль! Таким оно было, есть и будет. Это и пугает!..

^{ПРАВИЛА ИГРЫ}

Причина неудач всех отвергнутых молодых влюблённых в том и состоит, что истинная страсть парализует все тактики и стратегии игры в чувства. Даже в кодексе «бусидо» записано: тогда лишь одержишь победу, когда откажешься от желания победить, то есть исключишь всякую мотивацию. Страсть и логика — две вещи несовместные. Так неужели же женщина не понимает простого расклада: кто играет — не влюблён?.. Может, здесь, имеет место подсознательный расчёт на то, что флиртующий мужчина, как актёр, разучивающий роль, в конце концов, вживётся в образ и сам поверит в то, что он любит по-настоящему?.. Слава Станиславскому!.. Я изучаю правила, я — играю по правилам; я сам — правила. (В.Б.)

^{СВЕРХСВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК}

Мне, двадцатипятилетнему юноше, эта теория явилась как откровение в виде объёмной и цветной картинки. Я не спал и не был под градусом …. Почему именно — мне, полуобразованному мальчику, открылась тайна, из разряда самых потрясающих и непостижимых?! «Порвалась связь времён!» Порвалась, как оказалось, не означает, ПРЕРВАЛАСЬ — ОНА ПРЕСУЩЕСТВИЛАСЬ.

Пресуществилась — значит, переложилась, превратилась!..

Прошлое, моё прошлое, настоящее, моё настоящее, и моё будущее сошлись в одной точке: их так связал Некто в моём видении, связал пучком три «прутика направления времён». И я оказался в точке схода, как в кинотеатре с тремя экранами, где почувствовал себя физически, реально, внутри каждого из экранов, участником трёх кино-событий. Я видел саму ОДНОВРЕМЕННОСТЬ, нет, не видел, я воспринял явленное мне как точку доступа к существованию сразу в трёх временных измерениях.

Я сам был ОДНОВРЕМЕННОСТЬЮ! Откровению не задают вопросов. ДАР, ПОДАРОК — вот всё, что приходило и приходит на ум. И лишь одно сомнение терзало душу мою— не ошиблись ли ТАМ с адресом?

Но вот, спустя годы, читаю гипотезу-теорию Режи Дютея о «Сверхсветовом человеке» и понимаю с радостью, что нет, не я один «сошёл с ума»… Основная идея Дютея заключается в том, что существует три мира, определяемые скоростью движения составляющих их элементов.

Первый — это «досветовой мир», в котором мы живём, мир материи, подчиняющийся законам классической ньютоновской физики и законам гравитации. Этот мир состоит из БРАДИОНОВ — частиц, скорость движения которых меньше скорости света.

Второй мир — «световой». Этот мир состоит из частиц, движущихся с близкой к свету скоростью, ЛЮКСОНОВ, подчиняющихся законам относительности Эйнштейна.

Наконец, существует «сверхсветовое» пространство-время. Этот мир состоит из частиц, скорость которых превышает скорость света. Они называются ТАХИОНАМИ.

Для Режи Дютея три этих мира соответствуют трём уровням сознания человека: 1. уровень чувств, который постигает материю,

2. уровень локального сознания, являющийся световой мыслью, то есть тем, что движется со скоростью света,

3. уровень сверхсознания, мысли, движущейся быстрее света.

Дютей считает, что сверхсознания можно достичь во сне и с помощью медитации. Но он говорит также о более широком понятии: ЗНАНИИ. Благодаря подлинному знанию законов Вселенной наше сознание ускорилось бы и достигло мира тахионов. Дютей думает, что «для существа, живущего в сверхсветовой Вселенной, существовала бы полная спонтанность всех элементов, составляющих её жизнь». Таким образом, понятия прошлого, настоящего и будущего смешиваются и исчезают. Присоединяясь к выводам Дэвида Бома, он считает, что со смертью наше «сверхсветовое» сознание достигает другого уровня более развитой энергии: времени-пространства тахионов. Мало того, по — Дютею, не только прошлое, настоящее и будущее собраны вместе, здесь и сейчас, но и все наши жизни, предыдущие и будущие, протекают одновременно с нашей нынешней жизнью в сверхсветовом измерении».

^{ИМЕНА НОТ (выписка)}

1. РЕ — Regina Astris, Царица звёзд. Луна.

2. МИ — Mixtus Orbis, Смешанный мир. Место, где смешиваются Добро и Зло. Земля.

3. ФА- Fatum, Судьба.

4. СОЛЬ — Solaris, Солнце.

5. ЛЯ — Lacteus Orbis, Млечный путь.

6. СИ — Sidereus Orbis, Звёздное небо.

7. ДО — Dominus, Бог».

^{ШИПЫ РОЗЫ}

Умберто Эко, «Имя розы»: «Да, есть сладострастие боли…

Человек под пыткой может болтать любую несуразицу, потому что в тот миг говорит не он, а его сладострастие, говорят бесы его души…. Да, есть (…) даже сладострастие смирения. Если ангелам-бунтовщикам столь немного хватило, чтоб огонь обожания и смирения стал в них огнём гордыни и бунта, что говорить о слабом роде человеческом».

К моей попытке инсценировать роман Жозе Сарамаго «Воспоминание о монастыре»… После первого «наскока» пришлось отступить, потому что не хватило мотиваций, характеров и юмора. Юмор и аромат речи я нашёл у Шарля Костера, в «Тиле». А вот, инквизиция изнутри, мотивации священнодействующих лиц, убеждённых в своей правоте или, наоборот, разочаровавшихся, эдаких идейных расстриг, — всё это можно найти в «Имени розы»… Почему я до сих пор откликаюсь на темы Сарамаго — не знаю! Но и Фелини увлёкся идеей экранизации «…монастыря». Совершенно ясно, что мне из романа не удастся сделать пьесу — слишком уж велика и тверда глыба средневековья, и, тем не менее, однажды настроенный на решение трудной задачи мой мозг продолжает работать, не откликаясь на команду «стоп!». Что же касается СЛАДОСТРАСТИЯ, следы и оттенки которого герои Эко находят во всём, на радость Зигмунду Фрейду, то становится понятным, почему битва монахов с любым проявлением эротизма привела, в конце концов, к сошествию главной идеи инквизиции на нет. Если всё, что по-настоящему волнует человека окрашено в тона чувственности, то гонителю АНТИХРИСТА до полного нигилизма рукой подать. (В.Б.)

^СОЛНИЯ

Счастье очень похоже на смерть:

Ведь «счастливые часов не наблюдают»…

То есть, молния счастья сжигает мосты времён…

И — тогда, для счастья нет ни будущего, ни прошлого.

Счастливые Люди живут только в Настоящем времени, живут исключительно ярко и исключительно недолго, потому что живут они в точке невозможной на земле, а возможной лишь в Саду Эдема — в точке Безвременья, в точке Жизни-Смерти.

А недолгим Счастье бывает, не из-за скупости Создателя, никак!..

Просто, кривые пунктиры времён ведут себя непредсказуемо — как непредсказуемы решения свободного человека.

Безвременье очень зависит от настроя влюблённых сердец, и точка Счастья, она же — точка Смерти-Жизни, возникает на пересечении Забвения и Памяти: забыть о себе, чтобы помнить о любимом.

Пунктирный разрыв Былого должен совпасть с одним из разрывов Грядущего — чтобы получилось пересечение пустот, где тебя уже нет!

Два «нет» — на одно настоящее «да», «да» — в Настоящем…

Если повезёт, то в него, в это «да», метко ударит Солния — молния валентности сердец — и Две Души сумеют отогреться у неопалимого камелька, подбрасывая в огонь изломы сухого, стреляющего звёздами, пространства!..

^{СВЕТУ, ЗЕРКАЛЬЦЕ, СКАЖИ!..}

В войне отражений нет беженцев… Потому, что лучи, пересекаясь, не ломают друг друга. Были бы осколки от лучей — появились бы и раненые. Отражение — это прямой ответ на прямой вопрос. Хотя… есть такое: задать вопрос — боясь получить ответ. Тогда, да —такой выверт порождает, своего рода, беженцев.

Жило-было Зеркальце. И, чтобы не впустить в свою душу чужие взгляды, — оно всё отражало. Но пришло время, и Зеркальце задало себе вопрос: а что именно и от кого я защищаю?.. ЧТО — там, внутри меня?..

Драма подоспела!.. Зеркало не может заглянуть в самоё себя…

Не суждено ему познать себя, не отражаясь. Зеркало не знает, что такое есть зеркало. Как не знает рыба, что такое вода. Как душа человека не может видеть своего Создателя. Но в случае с человеком, всё как раз наоборот: душа не прозревает Господа, потому что сама она суть Его отражение в человеке. Значит, Бог видит мою Душу: ведь Он в ней отражается. И это хорошо! Значит, и смерти нет: душе по смерти нет нужды никуда отлетать — она уже, и давно, живёт в Боге и с Богом.

^{В ПЕТЛЕ…}

Над чёрной дырой моего стыда — в петле Времени — висит, пошатываясь на солнечном ветре, скелет Пространства моих желаний… Дыра предлагает, зовёт: но Время терпит. Может, элементарные частицы Времени сильнее гравитонов?

^{СОПРЯЖЕНИЕ}

Молния счастья сжигает все сопряжения: горят мосты в Прошлое и в Будущее, и уходит из-под ног Настоящее!.. Не опальна лишь Тайна. Между Счастьем человека и Тайной всего и всея — только дверь. Ближе некуда!.. Каждый учёный обязан быть счастливым: и -ДО, и — ВО ВРЕМЯ, и — ПОСЛЕ «ЭВРИКИ!»…

^ВЫСОТА

Высота нас целует в крылья!.. Сладкой ватой облаков угощает нас терпеливое Небо.

Епархия песен вспархивала

Из гнёзд междометий…

Мы над распутицей аховой

К не целованным звёздам летели.

^{ДОЗНАНИЕ}

Дознавательный плач- это главное орудие Женщины против Мужчины в супружеской «битве за правду»!..

^СИЗИФ
(философское эссе)

«Так что же человек в природе? Середина между ничто и всё».

Блез Паскаль.

«Я» в степени «ноль» равно «нолю» в степени «я»!.. Бытие есть предчувствие равновеликости вариантов осуществления. Совместить несовместимое?..

«ВСЁ» и «НИЧТО». Две свободы! Эта пара, «всё» и «ничто», стоит по разные концы диаметра окружности, длиною в жизнь человека по имени Сизиф. Диаметр движется под музыку сфер. Но каждый из танцоров топчется на месте, кружась с воображаемым партнёром. Сизиф же, толкая камень преткновения, пытается приблизиться хотя бы к одному из пары. Но каждый раз центробежная сила «вальса» отбрасывает человека к центру круга, где он снова и снова становится самим собой: и — «ВСЕМ», и — «НИЧЕМ», одновременно.

^{Глава четвёртая. ПРИТЧИ}

^{О Х О Т Н И К}

Повстречался мне как-то в лесу странный человек.

— Вы — охотник? — спросил я его.

— Да. Я охотник. Вот ружьё.

— Почему же костюм ваш увешан колокольчиками и погремушками?

— Именно потому, что я — охотник.

— Простите, но такой шумный наряд распугает даже деревья!..

— Верно, уж скоро год, как я впустую брожу по лесу.

— Так снимите с себя всю эту какофонию.

— Нельзя, никак нельзя!.. Без колокольчиков и погремушек я перестану быть охотником. Я стану зверем, коварным и тихокрадущимся!.. А охота, настоящая охота, как и всё настоящее, не терпит обмана. И если есть в этом лесу Царь, то он сам, понимаете, сам выйдет ко мне. Выйдет, зная, что я охотник, что у меня ружьё. Заявляя тем самым, что мы — на равных.

— Выйдет — и вы его убьёте?

— Нет, не убью.

— Не понимаю…

— Смысл охоты в том и состоит, чтобы найти Равного Себе. А что до выстрела, то думается мне: убить равного себе — всё равно, что убить себя. Да, поиск Равного — вот закон Охоты. И закон жизни, пожалуй… А вы говорите о выстреле!.. Поэт ищет равную ему строку, а строка ищет равного ей поэта. Музыкант ищет мелодию, а мелодия ищет музыканта. Астроном — звезду, а звезда — астронома… А я ищу Зверя, равного Охотнику.

— А если не найдёте?

— Значит, я — не охотник.

— И долго будете искать?

— Всю жизнь. И если не найду, то умру «ОХОТНИКОМ, НЕДОСТОЙНЫМ ЗВЕРЯ».

— И ваша охота утратит всякий смысл?

— Смысл нельзя утратить или обрести. Это Смысл обретает нас или утрачивает. Так что, охота утратит не смысл, охота утратит меня… Прощайте — пора. Мои погремушки устали молчать.

— Погодите, Охотник!.. Подарите мне колокольчик.

ВСТАВАЛО СОЛНЦЕ.

^{СЪЕДОБНАЯ БУДКА}

У Ниццы был муж. Ниц. Он был муж-говорящий, и он говорил: «Я хочу жить в тебе, о моя Ницца, жить вечно!»..

Правили они души и бодрили тела свои на Нежном побережьи Южнофранцузского моря… Ниц обожал падать ниц. Перед обворожительной Ниццей.

Ницца же умела быть благодарной ему за возможность побыть царственно-снисходительной. Но слишком-Признаки слишком-Влюблённости слишком выдавали их чувства друг к другу. И каждый мог видеть (не скрыть!):как один из влюбленных всё время падал ниц с восторгом, а другой (то есть, другая!) с умилением — подавала веселому рабу руку. Тем и живились их сердца. Да-а!.. жить в Ницце хорошо, а быть Ниццей ещё лучше! Одно смущало, чувства, порою, изливают, как проливают кровь, и потому, они взывают, созывая. Толпы прямоходящих муёв откликались на этот зов, и съезжались посмотреть на чувства царствующих особ, попеть над ними псалмы, снять перед ними чалмы. Или — чадры… и… Становище тенетных муёв росло. Муи роились. Они ужасали: жужжали, толковали и перетолковывали, оговаривали и приговаривали, заедали!.. Ницца и Ниц бесповоротно поняли: надо эмигрировать из Нет — в ДА, и бежали они! В страну Умирающих шумов и Воскресающих слов! Но граница между ДА и НЕТ размыта! Без межи размеживаться — как? Размытую границу не перейти. Никак! Позвали плугарей: опахать края сомнений! И раздельщики, славные ребята, они от дел не бегают: обособили родные сомнения от чужого самомнения чисто и враз! Взрезали, подняли, взрыхлили и… застолбили! Граничный знак поставили. Пограничную будку исчиркали сажей под косую линейку, да в стражи Кролика определили: надзирать за Гранью. Сидит наш Кролик между ДА и НЕТ и не высовывается. А как высунешься?.. Шагнешь влево — сомнения вмиг тебя сожрут. Вправо наладишься: там стада парнокопытных самомнений пасутся — затопчут. Вот и сидит ушастый горе-пограничник, да будку свою снедает, похрустывая: очень кушать ему хочется. И ещё кой-чего трусишке хочется, но опять же — не выйти!.. Только ночью, во сне, он видит себя строгим дозорником, настоящим пограничником, героем обороны Грани, грозой контрабандистов и Символом Нерушимого Размежевания. И там, в том сне, сама госпожа Ницца, боднув затылком воздух в знак царственного одобрения, посвящает кролика в рыцари ордена Золотого Кирпича. Говоря: «Ты, Кролик, не просто смотритель-охранитель, ты — сама стена! Стена китайская и берлинская — в одной косоглазой морде… то есть, «две в одном» — в кирпиче!».. А господин Ниц подводит к нему сияющую Кролицу, всю в белом, и благословляющим жестом даёт всем присутствущим на церемонии понять: Заслужил быть счастливым, пушистик, за — слу — жил! А благодарный будочник кивает, мол, согласен — заслужил: сберег ДА от обращения в НЕТ, а НЕТ очистил от всяческих намёков на ДА! «Граница на замке!"… Ура!.. И все кричат: «ГРАНЬ!» и «НИЦЦА!"… «ГРАНИЦА!».. Дивный сон.

Но, вот беда, просыпаться надо. А поутру всё не так изумительно: и ДА — звучит, как НЕТ, и НЕТ — как оробевшее ДА, и огрызок караульного ящика пробил гвоздём пятку… ни Кролицы, ни крольчат!.. А позвал бы Кролик в свой сон Ангела Вечного Изумления!.. не ради пригожества, но крепости ради — ну, чтоб не просыпаться! И не проснулся бы!.. Но ведь — не позвал! Вот и сидит он, бедолага, как сидел. На посту. Бессменно. Между «да» и «нет». Будку доедает. Обесцвеченный до серости судьбы. А Ницца и Ниц: опять эмигрировали куда-то. Говорят, что в последнее время они захлёбывались мечтой о стране, где нет ни «да», ни «нет», то есть — и «да», и «нет» равновозможны и взаимозаменяемы. Более того, они… взаимоосуществимы! Как в Книге: " и будут двое одна плоть». Жить друг без друга не могут эти «да» и «нет»: «Да» становится собою только в «Нет», а «Нет» дышит через «Да»…

Чудесно-то как!.. Утверждать, отрицая и отрицать, утверждая! «Это ли не цель?.. желанная!».. И никакой борьбы противоположностей! «Диалектика, умри!» «Долой тиранию Гегеля!» «Логике Аристотеля — сгинь!» «Гравитации Ньютона — жить!"… Короче, где обретаются в сей момент Ницца и Ниц, не знает никто… Похоже, они опростились, и ведут теперь жизнь элементарных частиц. Ведь только там, в тесном космосе ядра, возможен ПЛЮС-МИНУС НОЛЬ! «Плюс-минус ноль»… а вдруг это новое счастье?

^{ПАНТОКРАТИЯ МИМА — ПАНТОМИМА!..}
(Кантата с хорами, речитативами и ариями)

Памяти Веры Горт — поэта и друга.

ХОР.

У каждого Мима

Своя схима!..

АРИЯ

Не проходите мимо Мима:

Его душа, как дым, гонима

Ветрами крыльев Серафима!

Над пеплом ран Ерусалима,

Над оправданиями Рима,

Над Треблинкой неизлечимой,

Над контурами Хиросимы —

Летит!..

Звездой Бездомности хранима,

Не Хама ради — ради Сима…

Летит, негдешняя, в полымя:

Чтобы восстать …неопалимой

В садах благого Анонима!..

РЕЧИТАТИВ («Рождение Мима»).

Где наго, там и босо.

Где босо, там и — «Ой!»…

Нога наткнулась в дорожной пыли на кусок плоти.

Малый кусок.

Пилигрим,

сотворив молитву, поднял находку:

на крепкой ладони лежал язык человеческий!..

Не отрезан, но — вырван.

И сроков не отгадать: когда,

в какую длительность бытия отторгнут был?..

Весь в гроздьях сухой грязи, с налипшей

со всех сторон всяческой дрянью —

соломинками

листьями,

шерстинками,

камешками,

пушинками,

осколком зуба

и даже длинным женским волосом —

шматок плоти выглядел давним и лежалым!..

Но, вот ведь что!.. Не проквасился он и не засмердел!…

А, коль не протух, то почему никакая тварь не соблазнилась прикушать мясцо? — ни зверь, ни птица, ни какая-нибудь жужелица?..

Вопросные укусы зудели в мозгу не долго: язык возьми да и шевельнись!..

Рука францисканца («язык предержащая»! ) отозвалась на шевеление лёгким продрогом — странствующего монаха испугать не просто.

Нетленная плоть — плеть знаменья.

Но меж знаменьем и знанием — река.

— Кому языки рвут? — спросил себя скиталец.

И тут же ответил:

— Языки рвут еретикам и пророкам…

— На какой мы дороге, брат?

— Аппиева. На Аппиевой. Она к Риму ведёт, — ответил попутчик.

— Дороги не ведут в Рим, они — бегут от него.

Всякая дорога — как беглая рабыня: — Эё, Дорога, куда ты бежишь? —

Не ведаю, куда, но знаю, откуда… Из Рима я, из Рима…

— Ах-ты! — странная находка в руке монаха вдругорядь шевельнулась!..

И показалось пилигриму, что тяжесть всего мира

как-то истончилась,

дымком воскурилась,

и развесила самоё себя в небе,

словно стираное бельё,

прозрачными, белёсыми хлопьями —

ожидая ветерка благодатной молитвы.

Свинцовость теней исчезла.

Или — затаилась на время.

Но, куда она ушла?

И возвернётся ли, чтобы окружничать подле души?..

Брат взглянул на брата…

С пустой рукой (ибо находка исчезла!), осиянный новизной чувств, оглоушенный праздником небывальщины, пилигрим жевал воздух непослушными юркими губами: будто обсуждал с Карусельщиком Бытия условия всеохватного счастья.

И всё бы хорошо, да не всё издали…

Пригляделся к францисканцу получше, придвинулся поближе и ахнул попутчик:

Изо рта в бороду — кровь!.. тёком течёт, струёй бежит…

С чего бы ей течь?..

И ещё: монах мычит, так мычит, что мычаньем пугает!..

Ну, словно телёнок-отъёмыш мамку зовёт!..

Что за притча в горле бедолаги недоглотком булькает, и нижет мык за мыком сквозь окровавленный сцеп межгубия?..

Но вот глаза!..

Глаза у пилигрима — несообразно веселые, искрятся потешками.

«Уж, не сошёл ли он с ума?»…

Верное сердце собрата кровью к смуте подплывает.

Холодит, беспокоит, опрокидывает душу картинка «Веселье на крови» —

нездешняя какая-то радость, шальная, всезначная!..

— Что с тобой, брат?!

— Мммм…. Ммм… ммм!..

ХОР.

Жестом — в жесть, по клину — клином:

Миму — мир. Отцовству — сына!..

АРИЯ («Свидетельство о рождениях»).

Слово родило Молчальника,

Молчальник родил Тишину,

Тишина родила Мима,

Мим родил Слух,

Слух родил Мысль,

Мысль родила Зрение,

Зрение родило Жест,

Жест родил Бога,

Бог родил Собеседника…

Поговорим?!!…

ХОР.

В медовости Мима,

Есть ложечка грима!..

РЕЧИТАТИВ («Тук-тук!»).

Молчальник живёт в слове.

Скорлупа слова — метроном.

Изнутри: тук — тук…

В стенку!..

Раскол неизбежен: смысл нарождается.

Скорлупа умрёт:

Всякая защита становится узилищем

(Рано или поздно!)…

Ожидание — хранилище боли.

Зёрнышки боли — не исчислимы, как звёзды!..

Ворону Времён достанет подкрепиться.

(Но Ворон Времён — Ворону Пространств глаз не выклюет.)

По осколкам скорлупы

когтистыми лапами вызвякивает, потрескивая:

хруп-хруп, труп-труп…

хрусть-хрусть, грусть-грусть…

Есть звуки живородящие. Это Музыка.

А есть звуки смертоносные:

Это разрыв, разор, расщеп, расшиб, раскрой, раздрай в теле Тишины.

Такие звуки режут, рубят, рвут

Завесу Премудрости в Храме Безмолвия.

Мим плачет.

Мим любит.

Мим толкует.

Шары звёзд в безгласной пантомиме Неба —

цветные шары на Параде планет.

Воздушные — в безвоздушном.

Истина дышит тяжело, но — всегда глубоко.

Ряженый окрутник, шут записной,

Мим — сторож дыханию Истины —

он исполняет бесценным её «Уффф!» каждый жест вселенной…

Немой толмач, безгласный скоморох пускает в зал, к зрителям:

надувные планеты радужных аллюзий,

чтобы зрители — дети научились играть

в цветные догадки о Главном!..

ХОР.

Страстям зеркальщик, пастырь зимам,

Манежно, жирно, в три нажима,

Рисует маску «А ля прима»,

Шуту сам Бог (гримёр таимый!)…

^{ОГНИ СВЯТОГО ЭЛЬМА}

Гл.1. «И СНИТСЯ ЕМУ СНОВА… ВСТРЕЧА с ГОМЕРОМ. И ВСТРЕЧА с ЦИЦЕРОНОМ.»

Каждый год, в Сочельник, капитану парусной галеры «Вифлеем», снится один и тот же сон… Будто он бредёт в эпископском облачении по каменным причалам итальянского города Формия, разыскивая корабль, идущий в Вифлеем. Он знает, что Город Давида никак не сообщается с формийской бухтой Тирренского моря. Такого морского пути нет. Но во сне Капитан продолжает упорствовать в своих нелепых поисках… У сновидений своя логика: они запросто смыкаются с чудесами…

Пустынность набережной угнетает: спросить о корабле не у кого. Ну, или почти, не у кого: женщина, насаживающая на кукан солёную рыбёшку, чтобы высушить это «колье» на солнце, — вряд ли ответит на вопрос о лоциях; стайка мальчишек, играющих в «руццолу, слишком занята бросанием сырного цилиндра в цель; а два пьяных матроса, спящих стоя, лоб ко лбу, в тени ноздреватой оливы, — никак не посмеют нарушить закон спасительного для них равновесия; разве что… — вон там, на ржавом кнехте, напротив заколоченной таверны, сидит какой-то слепой оборванец с разбитой цитрой на коленях — он мог бы, пожалуй, подсказать Капитану, где раздобыть «statio portus». Подошёл к побирушке, спросил — не отвечает: кроме того, что слеп, может, и — глух? Или, просто — крепко задумался о чём-то своём. Вдруг пришло знание — это Гомер!.. Безмолствующий Великий Слепец. Ещё раз задал вопрос со всеми уважительными фиоритурами этикета… Не получив ответа, Капитан огорчился так, что от неожиданной горловой судороги, громко и с детским всхлипом, оглушил население формийской набережной икотным «залпом» в сторону моря.

Поспрешив остановить «канонаду» — прочёл трижды Богородицу… Икота прошла, но не прошла досада. Мореход оглянулся, исследуя пристань — кого бы ему извиноватить «до шпигата», но: даже Гомер исчез. Епископ-Капитан обозвал сбежавшего Барда «конём троянским» и «цицероном», и уселся отдохнуть на «гомеровский трон» из ржавого кнехта!..

Обозвал не обидно — всё-таки сам Гомер предстоял перед ним!.. Хм!.. причем тут «конь» с «цицероном»?.. Однако, слово сказано! И сон — этот адвокат чудес — уже приготовил для спящего Капитана новую нечаянность: встречу с великим Марком Туллием Цицероном, давным-давно убитым, здесь, в предместье Формии, ещё до Рождества Христова…

На фоне мирного прибрежного пейзажа Формии, залитого мягким, словно уставшим от дневного себя, полуденным светом, идёт пожилой мужчина с козой на верёвке. Его туника — выцветшая, но добротная, свободно облегает сутуловатую фигуру бывшего укротителя Сената. Сутулость — от болей в шее и пояснице. Урон осанке нанесли не столько годы, сколько напряженные многочасовые противостояния толпе высокородных крикунов-интриганов. В битвах мнений больше всего страдали шея и поясница. Под волчьими взглядами тех, кого хлыстами доводов и сластями риторических фигур Великий Оратор «загонял на место» — надо было ещё и пластикой тела умело подчеркнуть убеждённость в своей правоте. Языку тела Цицерон уделял серьёзное внимание, называя его молчаливым подтекстом любого монолога. Жесты рук, положение головы, корпуса, ног, — весь этот «балет» был призван усилить, оттенить или снизить пафос речевого посыла. Из всех, «En fase», «Croise», «Effase» и «Ecarte», Цицерон чаще всего любовался собой в позе «Экарте^,». Это положение тела требовало от него, как минимум, двух умений: первое, с менторским изыском, вызывающе-победительно, умения вздёргивать подбородок до щелчка между пятым и шестым шейными позвонками, как задирают её в Колизее гладиаторы над телом поверженного врага, в ожидании вердикта трибун, и, второе, бесстрашно, до хруста в пояснице, научиться особым образом выпячивать грудь, чуть отставляя прямую ногу назад, то есть способности уподобляться волнорезу в бушующем море чуждых Риму правд и мнений. Вот и вся разгадка сутулости.

Кличку своей безрогой козе он дал непростую — Катилина!..

Марку Туллию Цицерону, возвращающемуся с прогулки в своё поместье, уже перевалило за шестьдесят, и лицо его изрядно посекли паутинки морщин — не столько от времени, сколько от бесчисленных мимических игр на хлопочущей перед публикой физиономии. Помимо всего, актёрское мастерство оратора требовало ещё неимоверных усилий от лицевых мышц, особенно в эмфатических паузах.

Лоб консула высокий и окатистый, своей глянцевитостью и лёгкой измятостью напоминал пергамент, на котором некогда писались судьбы Рима, а, значит, и всей Земли…

Губы поджаты, взгляд — будто отсутствующий, но напряжённо- внимательный: Республика пала, Марк Антоний включил имя Цицерона в списки «врагов народа». Вот почему изгнанник-учёный, автор книг, и речей, и метода «Римская комната», так часто, по — оленьи затравлено, оглядывается назад!.. Прибрежные дали таят охотников — соискателей «геростратовой славы»: убить великого человека — значит, «впрыгнуть» в Историю с «чёрного хода»…

Колокольчик на шее Катилины звякает резко и туповато, без продолжения в звуке, так, словно кто-то роняет кинжал на мраморный пол Сената…

Руки, руки Великого Ритора — жилистые, но до сей поры красивые — чуть подрагивают, когда он делает в воздухе жест испуганного недоумения, указывая воображаемому Сенату на меч центуриона, занесённого над ним, бывшим Послом Республики.. Руки спрашивают — «за что?»..

Марку Туллию Цицерону отрубили голову; а затем прибили кисти его красивых рук к дверям Сената гвоздями, на Форуме, для всеобщего обозрения… И даже забыли снять с его указательного пальца Консульский перстень…

Когда Капитан обращается во сне к легендарному оратору, философу и принцепсу Сената за помощью в поисках парусной галеры, идущей в Вифлеем, то слышит всегда неизменный ответ:

«Иди туда, где море рвёт плоть, ибо в тебе Его продолжение.»

Мореход торопиться спросить у великого Писателя о главном: «Куда идти?..» и «О Чьём продолжении идёт речь?»… Но в ответ — тишина!.. А, может, — пауза?.. Но разве, не мастерским наполнением паузы — этой королевы речи — славился знаменитый Цицерон, дыхание и душа Курии, основоположник науки риторики! Ох, уж эта мать-риторика: рефрены, анафоры и эпифоры, переносы, антитезы, градации, умолчания, восклицания, пропозиции…

Одним выплеском, молоко жирного тумана залило и красавицу-набережную… и гомеровскую цитру, лежащую на ржавом кнехте… и потрёпанного славой и годами Цицерона, в пыльных сенаторских сандалиях-кольцеях… и его козу — безрогую Катилину, блеющую под медное кваканье колокольчика… Туман, прежде чем створожиться до полной непроницаемости, расплакался криком безутешного младенца!..

Гл.2. «МЕЖДУ СНОМ И ПРОБУЖДЕНИЕМ…»

…Весь скрюченный, со сведёнными на животе окаменевшими руками, капитан «Вифлеема» пытается вырваться из смирительной рубашки сна, но пробуждается лишь наполовину. Средневековая пытка продолжает свою дикую «работу»: Некто, намотав кишки капитана на якорную лебёдку, с геркулесовой силой продёргивает распухшую человеческую утробу вверх — по косой, словно подсекает огромную рыбину, севшую на жало крючка после поклёвки… Боль, как молниевый разряд, в клочья разрывает сон. Сильно, но — кратко. На электрических ветвях повисают ошмётки видений, которые не торопятся истаять. Пылающим плывуном, неспешно растекается по всему телу мука!.. Мука кажется бесконечной. Но с неба приходит спасение. Голос ангела взывает: «Никто не победит врагов, если будет спать!.. Иди же за мною (…) Там ты много людей (…) приведёшь ко спасению». Он восстаёт ото сна, как некогда восставал из гроба Лазарь: с ощущением, что его тело принадлежит двум временам сразу. И, что его путь — не к берегам, а к моменту, где сойдутся прошлое и настоящее, и душа наконец, обретёт покой, передав последнее пророчество миру.

Гл.3. «ПРЕДПРАЗДНИЧНЫЕ ХЛОПОТЫ…»

Праздник приближался.

И потому, невыспавшийся Капитан, поднявшись на палубу, посчитал нужным скрыть от весёлого Урядника, подошедшего к нему с докладом, свой душевный раздрай: он прятал глаза, уводил взгляд в сторону, надвигал, чуть не нос, треуголку; выпрямлял, и без того прямую спину, и, вскидывал подбородок — крутой по профилю, но с легкомысленной и добродушной ямочкой в анфасе; и теребил воротник камзола, чтобы прикрыть бегающие по нервным скулам волны желваков…

Матросы уже все в белом. Белые рубахи свободного кроя из плотного льна или хлопка, с широкими рукавами и с глубоким V-образным вырезом у ворота, у некоторых даже с кружевной отделкой. На всех загорелых шеях красуются шёлковые платки. Брюки: прямые, слегка расширяющиеся книзу, также белого цвета. Кто-то надел брюки, доходящие только до колен, с белыми чулками или с обмотками. Все препоясаны цветными, гребенного прядения, кушаками, подчеркивающими талию. Волосы аккуратно уложены и заботливо промаслены. Лишь у некоторых макушки голов схвачены банданами. А вот на ногах разнобой: кто — в простых кожаных башмаках, кто — в сандалиях, а кто-то вообще — босиком. Эта вольность разрешалась — особенно в жарком климате и в зависимости от корабельных обязанностей.

Праздничная белизна формы подчеркивала чистоту, порядок и сплочённость команды. А разве в канун Рождества может быть иначе?..

Команда готовилась к празднованию с душой. У кого и какой бы песней душа ни жила, но все матросские чувства входили любовно в одну, чистую приму с Христовым Рождеством!.. Однако малая часть команды на палубу не поднималась — она должна была остаться дежурить на вёслах.. Помощник капитана, Старший офицер, разрешил вахтенным вёсельникам в предпраздничный канун открыть шуточный счёт крикам гортатора — «Нач. Грёба», как, за глаза, называли матросы задающего ритм Урядника («Ко́мита»), с его серебряной дудкой на шее. Раз в году «» штрафовали за ругань: ведь кощунить в праздник возбранялось. Но он, конечно же, срывался. А когда срывался, то каждый его бранный огрех принимался матросами в расчёт. После Чистой Вахты по узнанному числу определялась мера «наказания» для гортатора: урядник должен был, стоя на шканцах, прочитать Богородицу столько раз, сколько ему присудили по счёту моряки. Сквернословие на море — известная, повальная, и, в обычные дни — простительная, «ветрянка»!.. Но в Рождественскую ночь, действительно, все одинаково старались не кощунить.

Гл.4. «МАЧТА ПРЕВРАЩАЕТСЯ В МЕЧТУ…»

Мачта-однодревка из орегонской жёлтой сосны, ещё утром бывая в гладкости совершенной, к Рождеству Христову покрывается коричневато-золотистой корой. Трещинки, разбежавшиеся по стволу сеткой, разрезают кору на чешуйчатые пластины. А мачтовый подвой! — с его реями, вантами и штагами — дробится на раскидистые лапы ветвей, опушенные мягкими хвоинками и украшенные яйцевидными шишечками… Не мачта, а — Спас Сосновый, ни дать ни взять: стройная, сорокаметровая красавица пятьсот лет назад народившаяся в звенящей песнями и морозами Сибири под младоголосые колядки… Родилась аккурат в ночь перед Рождеством!..

«Колядин, Колядин, Я у мамки один, По колено кожушок, Подай, дядя, пирожок! Открывай сундучок, Подавай пятачок! Что есть в печи — В мой мешок мечи!»

И, празднуя своё тезоименитство, Грот-мачта византийского дромона «Вифлеем» оживает — зеленея. Соки, его величества — ствола, вдруг ударяются в резвые бега: от настоящего — в прошлое. «Неужели же, великая таёжная сила, сила заповедного мачтового леса, умеет проницать пространства и времена?» Магическая инаковость сосны будто возвращает её саму, и всех столпившихся у мачтовой шпоры просоленных бродяг, в детскую мечту людей и деревьев: ДОТЯНУТЬСЯ ДО НЕБЕС!.

Команда и Капитан каждый год охотно сдаются в плен очарованию преображения… мачты — в мечту!.. Нежно-зелёные гибкие иголочки, чуть волнистые, а на концах — метельчатые, сбиваются в кучки по пять штучек, словно девчонки в стайки, — «щебечущие» о морских приключениях, о празднике… — в общем, обо всём на свете. А вот смолистые почки на ветках важничают: мол, такого белого кантика, как у нас по краям, не увидите ни у кого, и — нигде!.. Им, самовлюблённым, достаёт дерзости сравнивать белую бахромку с фатой. А вот шишки сосновые, напротив, никогда не заносились, не заносятся и заноситься не будут: ибо ведомо им, что век красоты короток, и что им суждено: созрев, раскрыться и упасть, просыпавшись семенами на сырую землю.

Тому, кто видит в своём падении сакральный смысл, не важничает и не кичится возвышенностью положения.

Гл.5. «КАПИТАНСКОЕ СЕРДЦЕ…»

Ближе к празднику, сердце Капитана «Вифлеема» охватывает немое смятение: словно тёмные стада стыдных томлений, в панике, спасаясь от огня — поядающего право на осмысление, бегут: вытаптывая командирские приметы власти над матросами и над самим собой. Всеохватное состояние неуверенности стирает имя человека, как пыль с онемевшего рояля!.. Этот мир — мастерская по изготовлению привычек. Сколько стоит лицензия на обыкновенный окрик: «Эй! Трави кливер-шкот! Все наверх! Грот на гитовы! Подтяни фалы, брасопь фок; стоп шпиль; все по местам; отваливай!»…?

Блажное сердце, как шут на площади, во всю повесничает и частит, сбиваясь с ритма ожидания Рождества.

Почему так?.. Почему оно своевольно перепрыгивает из благонадёжного анапеста в самбу ямба, и — обратно?.. Где?.. когда?.. и за какой риф сомнения зацепился киль его настроения?.. Не понятно. Настроение, оно ведь, как игральная кость: оно ложится кверху лишь одной гранью… А если в игре твоих чувств участвуют двадцать граней икосаэдра?.. Вот то-то и оно!.. И когда смекалка Морского Волка даёт осечку, тогда он начинает нервно раздувать свои ницшеанские усы, как паруса…

Привычку, выпячивать нижнюю палубу губ, чтобы сдуть, разгрызть или высосать нависающую с кромки усов солоноватую, сосульчатую бахро́мку — он обрёл в северных водах при встречах с борой* — леденящим и бешеным норд-остом, способным поменять местами небо и море в течении часа.

Но сегодня был полный штиль. Паруса обвисли, как груди у прядущих нить человеческой жизни, Мойр. И никакие, кипящие солью нахлёсты волн, не вылизывали холодными языками дубовую палубу галеры. Штилевая зыбь лениво поигрывала пересверками бликов корабельных огней… Кормовой фонарь, богато украшенный, многоцветный, и висящий над флагштоком, словно задирал бортовых одноцветок: направо он подмигивал зелёному огоньку, налево подтрунивал над красным.

Якорный же, Белый светильник, в игре лучей не участвовал, он был страшный сноб: ибо висел на самом видном месте, на носу корабля…

Что же не так с Капитаном? «Штиль», северная «БорА», «икосаэдр», «анапест»… — что за мусор прибила волна тревожных размышлений к скалистому берегу необитаемого Ответа?..

Опытный командир корабля знал, что тревога, вернее, тревожность, как состояние души, она — страшнее страшного!.. Потому, что у нее, чаще всего, нет видимой причины. И она, как бывалый взломщик, умеет незаметно проникать в Дом Крови, то есть, — не через головную дверь парадных ступеней мысли, а через продувную форточку Сквозного Действия Страсти!.. Всякий вор входит в «бэкдор»* легко, в стиле «Никак», почти вирусно… воздушно-капельным путём; и — потом, в тихой безнаказанности, комнату за комнатой, покой за покоем, лишает девственности пространство ритмов всего жилого: меняя «чистый» на «частый», «частный» — на «частичный» «чуткий» — на «…шутки!»…

Страх же — это двухголовой сторожевой пёс: одна голова страшится Потерять, другая же — боится Обрести. Свобода зверюги жёстко ограничена железной «троссовкой»*, вдоль которой, гремя причинно-следственной цепью, бегает шелудивый и клыкастый Страх — дитя Призрака-Цели и Логики-Тумана. Но у Страха, есть хотя бы начало!.. А Тревога кажется безначальной, и — бесконечной.

Может ли душа озаботиться воспоминаниями другого человека, как своими, искренне не находя в их приживчивости хоть каплю загадки?.. Не трудами другого, не бедами и не радостями озаботиться, а — воспоминаниями. Можно ли воспоминания сдавать в аренду?

Очень странные ощущения: перебирая былое, развязывать узелки не своей памяти. Из приживок-памяток сделалась уже толкотня и давка в мешочке сердца. Они требуют к себе внимания, грозя своим числом взорвать наступившую тесноту, в случае не признания родства с Капитаном! Это похоже на… когда ты решаешь покормить бездомного котёнка на улице, и выставляешь ему мисочку молока, как вдруг появляется целая «банда» хвостатых бродяг, захватывающих миску и не оставляющих твоему протеже ни капли белой надежды на сытость. Что же, продолжаешь кормить наглых «пиратов». А своего недокормыша забираешь домой…

Может, всё проще объясняется, и причина сбоя настроения в незаконченных корабельных делах?.. Да, нет же… Штурман доложил об устранении течи. Поставили заплату. Заменили изношенные фалы и шкоты. Проверили ванты, штаги, блоки — весь стоячий и бегучий такелаж… Почистили обшивку форштевня от ракушек. Вроде бы, ничего не забыли…

Отчего же капитанское сердце выстукивает залётную бессмыслицу, рисуя кардиограмму иной жизни?..

Гл.6. «…МНОГИЕ ПОИЩУТ ВОЙТИ, И НЕ ВОЗМОГУТ…» (Лк.13: 23—24)

Все темно, все зловонно, все нечисто и смрадно. Оно справедливо называлось Темницею и затвором осужденных; самое видение сего места располагает к плачу и наставляет на всякий подвиг покаяния…

«Когда, отвергнув завет Господень, душа в райском Саду сокрушила печать чистоты и лишилась первого дерзновения перед Богом, тогда она сделалась чуждою Божественного утешения. Угасив добрый огонь душевных слез, она, пронзаемая и уязвляемая воспоминанием об этом, примет, как дар, муки тела своего и возложит на себя со всяким усердием подвиги покаяния, если только в ней осталась хоть искра любви или страха Господня…» — так, рассуждал висящий на пыточной раме истерзанный осужденник, упорствующий в исповедании христианства. Фоном к его размышлениям о покаянии гудело брюзжание заплечных дел мастера. Палач-воркотун, деловито позвякивая жутким инструментарием, искренне недоумевал: «Разумно ли это: целый Пантеон римских богов поменять на одного Бога?! Как Он, его Бог, в одиночку справится со всеми земными делами?..»

Изуверский застенок был низкий, с закопчёнными потолочными балками, из которых свисали цепи. Воздух пропах железом, сырым камнем и чем-то резким — смесью пота, крови и страха, въевшейся в стены. По периметру подземелья стояли чудовищные орудия для допросов с пристрастием — колесо с кожаными ремнями, ко́злы, жаровни, «испанский сапог», свинцовые противовесы, раздвижной стол с металлическими скобами, инструменты, чьё назначение лучше было не угадывать. В центре пыточной залы, на дыбе, умирал Эразм, епископ Формийский, мученик за веру. Умирал долго и мучительно. Боль только прибывала, не отпуская ни на миг: потрошение — казнь страшная. Гормя горят все струнки тела, но продолжает работать голова — и танцующее на грани жизни и смерти сознание старается запретить глазам страдальца видеть страшную лебёдку с дымящимися внутренностями у подножия рамы!.. Каменные стены комнаты, выложенные булыжником, были покрыты капельками влаги: словно камни слезливо сочувствовали и мученикам, и… мучителям, покрываясь при этом пятнами стыда — островками бурой плесени. Камни плакали кровью!.. Огонь в факеле дрожал, но — не от сквозняка… А, — от невидимых метаний сокрушенных душ и от устрашающих фуэте духов зла. Танец страдания ритмизировал всё: камни, ржавые цепи, кандалы, верёвочные петли, въедливую вонь, тупые удары по мясу, свист хлыстов, затхлую сырость подземелья, плесень, и, даже, тишину!.. Тишина в Пыточной попеременно сжималась и разжималась, словно пытаясь стряхнуть напряжение с ладоней, которыми она спасала свои уши: сжималась она — от звериного вопля человека, а разливалась — от надтреснутого шёпота «Господи, помилуй!» … Но перепонки Тишины взрывались, не выдерживая амплитуды, и прозрачными хлопьями порхали по безмерной Обители Боли… Их замечал лишь висящий на дыбе бедолага. В редких лучах света из бойницы под потолком, парящие обрывки безмолвия казались ему хлопьями снега. И несчастный пытался ухватить их сухими губами, дабы пригасить жар разорённой утробы…

Начинался бред — как брод, как переправа через багровую реку Муки. Из страшного Настоящего — к сияющим берегам Детства… Воспоминания о былом являются мученику по их собственной воле, чтобы отвлечь от страданий. А, может, являются они по воле Небес?.. Боль и Бред — два сокрушителя защитных затворов разума!.. Только бьют они, эти тараны, с противоположных сторон крепости. Из огня да в полымя плывут горящие обломыщи детских воспоминаний, обрывки рвений, частички счастья, лоскуты ласки родительской, дольки довольства собой: …мама прячет хлеб за иконкой… не ешь сейчас, Эрмо, — это на завтра… Я съел. А потом сказал, что мыши. Она знала — кто съел, но тихо, без упрёка перекрестилась… …дым от кедровых сучьев… мы бежим вверх в горы, от солдат… дед с посохом, кашляет… я спотыкаюсь, плачу — мать несёт меня на себе!..

…брат Вито, когда читал псалом, смешно двигал губами и шуршал пальцем по пергаменту свитка, а я, помогая ему свиток разворачивать, боялся дышать, чтоб не спугнуть тишину… … во сне был снег… он слепил… а потом, вдруг — Голос!.. не в ушах, а внутри всего тела кружит, словно эхо на старой мельнице: «Я посылаю тебя, дитя… не бойся людей. Ты будешь светом в темноте…» Я думал, это мама говорит… но все спали… только огонёк лампадки лежал светлячком на оливковом зеркальце масла, и сердце моё билось, и не только в груди, а будто везде… …Господи, как звали его, соседского мальчика, который умер от кори? Я обещал помнить… прости… …хотя бы ещё раз: чтобы посидеть у отца на плечах… чтобы ветер… чтобы просто тишина… и козочка… и я с камушком в ладони… без страха, потому что, мама — рядом… …жёлтые стены нашего дома… не крашенные — глина… солнце их золотит… а внутри — прохлада… пахнет укропом и молодым чесноком… …дверной косяк был ниже головы отца… каждый раз, когда он стукался лбом о притолоку, он, потирая ушиб, говаривал: «Господь вразумляет меня!» — и мы с братом смеялись… …белая печь с пятнами от оливкового масла… …мама ругалась, когда мы кидались инжиром. Инжир был зелёный. Вито попал мне в глаз. Я закричал, мама выбежала с деревянной ложкой наперевес, и — хрясь ею по лавке: " Бог в помощь тому, кто первый попадётся!..» Я спрятался за отца. Она, конечно, никого не ударила… но я запомнил это редкое зрелище — «Мама злится»…

…козочка Беля, где она? Отец сказал: ангелы её увели вперёд… …в пещере, где мы прятались от солдат — капли… кап-кап… я каждую из капель пронумеровывал, чтобы счётом утешить плачущие камни: ведь капля без номера и без имени — полная сирота — и называется слезой… А плачут камни только над могилами…

…у Вито руки пахли козьим сыром и дымом…

….мы прятались с братом в корзинах, когда играли с соседским Марио в «прятки»… Ну, с тем, который от кори умер. … я был очень смешливым малым. Вито говорил, что каждый его палец заряжен моим смехом… Отец сказал мне в день похорон того мальчика, потом, после погребения: «Это — смерть. Запомни. Ты не виноват, но ты виноват… потому что смеялся у гроба…»… И я после его слов перестал смеяться вообще. Больше года я даже не улыбался — боялся раздразнить Смерть… даже когда Вито пукал в кувшин, а потом нюхал… даже тогда я не смеялся… ну, почти… …мама мальчика Марио, ну, того, кто — от кори… долго ничего не могла делать по дому — только сидела на завалинке и не шевелилась, высматривая сыночка — вдруг вернётся… Моя мама каждый день подругу навещала, делала за неё её домашние дела, и потом садилась рядышком на завалинку и молчала… Я тогда понял: Господь — это Тишина, это, когда ты садишься рядом с тем, у кого горе, и сидишь, чтобы помолчать вместе, потому что не знаешь, что сказать другу в утешение… … однажды я наступил на терновник — и не заплакал. Это было как испытание. Я потом гордился этим… глупо, наверное. Но мальчику надо за что-то себя уважать. Даже если ему семь. …пещера была мокрая. Мама вытряхивала солому и молилась — по памяти. Отец не молился — просто смотрел в темноту. Один раз сказал: «Надо научиться молчать, чтобы услышать Бога.» Я думал — это он мне. А он, наверное, себе… …руки отца: шершавые, с узлами вен… Когда я украл свечу из церкви, он долго, почти день, не говорил со мной. Потом, положив руку мне на затылок, цепко взглянул в глаза: «Не носи огонь в кармане — прожжёт душу». …в ту ночь, когда умер дед, мама гладила меня по голове — и молчала: я очень любил дедушку …И тогда мой отец сказал загадочную фразу: «Смерти нет!..» Смысл сказанного им дошел до меня только сейчас и здесь, — на дыбе!..

Бред, наконец, оставил свою работу… Боль ушла в тот момент, когда пришла смерть.

Предсмертное видение было подарком из Будущего: огромная Книга. На обложке, золотом: «Жития Святых». А на развороте — глава «Житие Эразма Формийского»…

Он знал, что сейчас, за миг до смерти, Книга откроет ему, Эразму, посмертную судьбу его имени. Явился Перст и указал на последнюю строку:

«…Эразм, не уступил гонителям христианства — соправителям Рима, Диоклетиану и Максимиану. Он не отрёкся от истинной веры даже под пытками…»

Гл. 7. «В КАЮТЕ»

Что же всё-таки не так — с настроением Капитана Эльма?.. Количество пресной воды, топлива, продуктов питания — всё это было в норме… Течь в форпике заделали ещё вчера… Заделали надёжно: а как же ещё?.. «Празднику — семь футов под киль!». Всё же, тревога полошила пастырское сердце тридцатисемилетнего Морского Волка. Мореходы про таких лидеров говорят: «Тот учён, кто не приучен!..» Мудрый мастер боится рутины — ибо повторение порождает скуку, а скука мертвит кураж, азарт познания жизни: выжигает душу до адского нечувствия! Бойся рутины — она потворствует ошибкам. Толика волнения перед началом любого дела, как попутный бриз для парусника! В каюте, залитой мягким утренним светом, просачивавшимся сквозь резную решётку иллюминатора, капитан стоял перед высоким венецианским зеркалом, подарком зеркальщиков с острова Мурано. Подарок воистину был царским. Зеркало стоило как настоящий корабль. Одно из пяти, изготовленных по секретным рецептам воды, песка и амальгамы

Дело в том, что команда «Вифлеема» спасла года два тому судно, груженое венецианским стеклом. Среди спасённых оказались мастера-зеркальщики и рамочники — резчики по дереву. Знатная была буря!..

Эльму вспомнилось, как спасённые ремесленники, тут же, на берегу Формийской бухты, дрожа от холода и от пережитого страха, в знак глубокой благодарности вручили команде «Вифлеема» бесценный дар — одно из муранских зеркал, хрупкое, как и их спасённые жизни, и драгоценное, как благодарная память о спасении… С той поры венецианское зеркало полноправно царствует в капитанской каюте: что в зеркале отражается — зеркалу и принадлежит!.. Его красоте сдаются в плен с охотой и восторгом. «Воистину изысканность формы и тайны ремесла — заключают союз на небесах».

Такие зеркала были невероятной редкостью и роскошью, доступной только знати и монархам.

Стекло из Мурано по уникальности сравнимо лишь с горным хрусталём: чистота, лёгкость и блеск!.. А способ нанесения тончайшего слоя олова и ртути на тыльную сторону стекла является волшебным секретом алхимиков — мастеров амальгамирования. Зеркало из Венеции не просто отражает — оно исполняет музыкальную мысль плавно и без отрыва, как единое целое, — легато: где тонкая, резная рамка из ливийского кедра, инкрустированного африканским эбеном, словно фразировочная лига, объединяет ноты разной высоты: магическую ноту стекла, редчайшие ноты древесных телес, восторженные звуки драгоценных камней, оглупляющие звоны золота и серебра, летящие к небу для набора воздуха легендарные паузы, созданные руками ювелиров и резчиков.

Узнает ли мир имена — окаймляющих изысканной рамкой тайну возвратного пения лучей?.. В таком стекле хотело бы отразиться само Небо!.. «Vetro divino!»…

Голоса урядников принимали всё больше и больше рявкающий оттенок — матросы готовились к парадному построению на шанцах.

Капитан не спешил. Он знал цену времени, но ещё он знал, что само по себе переодевание, как ни странно, иногда помогало ему справиться с хандрой…

Неторопливым, почти церемониальным ритуалом облачения в парадный костюм можно навести порядок в мыслях и, и защитить душу от страхов земных, спрятав её за крепостными стенами Страха Господня, который, в отличии от всех остальных страхов, не пугает, а, наоборот, успокаивает: «Всё могу в укрепляющем меня Иисусе Христе!» — так говаривал апостол Павел. Эта невидимая броня спокойствия ближе к рождественской полуночи явит себя Капитану железной подмогой. А сейчас, в каюте, его пронзает: я -пастырь, я — отец: команде корабля, всем морям и океанам, Венеции, Иудее.. всему миру. Отцовство великое, как и великое Сыновство, приходит лишь от великой Любви!..

Он начал с рубахи…

Шёлк мульберрийский — мягкий, как облако, холодил тело. Капитан провёл пальцами по жабо, затем по кружевным манжетам — работа тончайшая, словно сотканная из морской пены. Петлицы на груди поблескивали золотой нитью. Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул: так начиналось преображение.

Следом — бриджи…

Белоснежные, плотно облегающие, с застёжками под коленом. Капитан терпеливо заправил их в чулки, шелковые, плотно обтягивающие икры, — всё должно быть безупречно.

Сапоги…

Ах, сапоги! Из мягкой опойковой кожи, с венецианскими отворотами, щедро украшенные драгоценностями. Левый — затем правый. И вот — пытка: шнуровка с внутренней стороны. Он присел, стиснув зубы. Двадцать пять сантиметров мучения. И всё же он делал это без слуг. Каждый виток, каждый узел был напоминанием: власть не даётся легко.

Галстук тяжёлый…

…из венецианского гипюра, шитого иглой. Он лёг на грудь, как кованая гирлянда, властно подчёркивая линию шеи. Узел был завязан идеально — капитан делал это движением, отточенным за годы.

На талию лёг широкий пояс.

В центре пояса — кинжал…

…с инкрустацией: рубины и бирюза. Блеск металла, тусклый и древний, словно сам охранял покой владельца.

Камзол белоснежный…

…из мериносовой шерсти. Капитан провёл рукой по золотым пуговицам, по вышивке на вороте. Атласная подкладка рукавов сверкнула пурпуром. В манжетах — галун из мишурной тесьмы, тяжелый, блистающий. Камзол он надел с особым почтением — это была не одежда, а знамение.

Вынул батистовый платок:

…сложил его и спрятал за манжету камзола.

Затем накинул плащ,

…отороченный соболем, и скрепил его поверх галстука аметистовой фибулой в форме интальи Святого Марка. Застёжка, достойная дожа, изображала Евангелиста с его тетраморфным, крылатым львом.

Берет — белый кожаный, с соболем и алым пером. Он надел его, откинув чуть набок. Завершение образа. И всё же… ещё не всё.

Перчатки: мягкие, тонкие, с оторочкой. Белые, как снег на вершинах Альп. Он сдвинул их — идеально по запястью.

И, наконец, кольцо —

…перстень-печать. Он скользнул на палец, холодный, увесистый. Символ, который значил больше, чем тысячи представительских слов.

Покидая каюту, Капитан вдруг остановился в дверях: ему показалось, что муранское стекло окликнуло его… Улыбнувшись своей мнительности, он обернулся, чтобы кивком ободрить собственное отражение: мол, всё будет «штатно», дружище!..

Но в зеркале отражался совсем не он!.. вернее, не совсем — он… Некто, схожий лицом с капитаном, ответил Эльму на кивок высоко поднятой, благословляющей рукой, в белой литургической перчатке.

Гл.8. «ТАЙНА ИМЕНИ…»

В зеркале жил Епископ Формийский…

Образ знакомый по иконе: на которой Священномученик Эразм в епископском облачении, с посохом, пасторским жезлом, в одной руке, и с морской лебёдкой — в другой. На лебёдку намотаны внутренности истязуемого человека, его, Эразма, внутренности, как знак мученической смерти за Христа.

Туника с длинными рукавами без особых украшений, поверх туники — почётная Далматика, как часть литургического облачения, потом — палий, узкой лентой обнимающий и тунику и далматику, а на голове — епископская митра… Говорящие атрибуты канонической парсуны — портретной иконы — внезапно открыли Капитану тайну его имени!

Выходит, что: живущий в зеркальном отражении, Святой Великомученик Эразм Формийский и, застывший у выхода из каюты, Капитан Эльм — это один и тот же человек. Тогда, сколько же ему лет?..

Эразм, Эрмо, Эльм — одно имя!.. Да, звали его Эразмом Формийским, епископом Антиохийским, святителем и святым великомучеником, упокоившимся в 303 году от Рождества Христова. И никто, кроме, конечно, Самого Творца, не знает, как вышло, что пострадавший за веру епископ стал покровителем мореплавателей, капитаном Эльмом… Но живо предание о конце земного пути Святителя Эразма Формийского… Когда тело священника обвисло на дыбе, теряя чувствительность к боли, а дух его уже пел гимн Создателю, рыжий палач с овальной родинкой под левым глазом — с эдакой приклеенной к щеке, ворсистой слезой, плеснул водой на угасающую плоть страдальца, чтобы взбодрить бедолагу для продолжения истязаний.

Дело обычное в такой профессии…

Но произошло нечто чудесное: сначала по всему зловонному подвалу разлилось неземное благоухание; затем ворвался в глухой застенок нежный и резвый ветерок, похожий свежестью на бриз, а из жестяного, мятого, измазанного дёгтем и кровью ведра на умирающего епископа хлынула бирюзовая, светлая морская волна, добавляя к мягкой Симфонии благоухания контрапункт йода и соли!.. Умирающему Эразму даже показалось, что весь пыточный зал поднялся со дна морского и стал островом в тёплом море. А сам он, лёжа на влажном, прибрежном песке, сквозь лоскуты разбитых губ гулит к небу свою последнюю молитву: «Прими, Господи, душу грешного раба твоего!»…

Потом он увидел, как с неба спустилось Облако, и обволокло его истерзанную плоть сияющей тишиной и ощущением полёта. А в Облаке прозвучал голос: «Где шторм грозит бедой, там — ты, беду отваживающий!.. Где мрак, там — ты, из мрака выводящий!»…

Кто говорил с ним, и — о чём?..

Гл.9. «ПРИЗВАНИЕ»

Очнулся Эразм у штурвала незнакомого судна «Вифлеем», идущего под флагом Венеции, с командой умелых молодых моряков примерно одного возраста: РОЖДЁННЫХ ЧУТЬ БОЛЕЕ ДВУХ ТЫСЯЧ ЛЕТ ТОМУ НАЗАД…

ВИФЛЕЕМ, ДОМ ХЛЕБА, БЕЙТ-ЛЕХЕМ… Его числовое значение на иврите составляет 490. В пророческих кодах чисел 490 — это число прощения. Это также число конца страданий, которое обозначает процветание. «Ну, вот и отлегло от сердца,» — Капитан узнал своё умирение: умирение призванием. Оно вошло в сердце тёплым ощущением неизбежности Любви! Нечто более важное, чем он сам, более живое и светлое, вытравило из души Капитана всю мерзость сомнений…

Эльм вспомнил своё будущее: он знал, ЧТО последует за четырёхчасовой склянкой.

Вспомнил и увидел, как…

Огромный светящийся крест грот-мачты, выплывает из темноты, оставляя в кильватерной струе лишь танцы огоньков… Мгла и плывущий светящийся Крест!… А за Крестом— шлейф: четырнадцать тысяч негасимых огоньков, живых, юрких и шумных, перебегающих с места на место пляшущими искорками, и оглушающих мистику ночи колокольцами детского смеха. Каждую ночь, венецианский дромон «Вифлеем» поднимается из глубин евангельских времён, чтобы предупредить добрых мореходов об опасностях, сокрытых во мгле… И каждую ночь на мачтах дозорного «Вифлеема» загораются сигнальные огни святого Эльма, Эрмо, Эразма — того, кого Господь сделал своим помощником по спасению на море.

Но тайна тайн епископа-капитана в том, что каждая ночь людского календаря для него и его команды — была ночью Рождественской. С 303 года н.э., то есть, начиная с последнего вздоха на земле Святителя Эразма Формийского — будущего Святого Эльма — каждую ночь, на всех морях и океанах одновременно, появляется галерный парусник «Вифлеем» — осиянный путеводными огнями, неопально горящими на вантах, реях, мачтах, стеньгах, марсах и клотиках… Появляется — чтобы спасти!..

Гл.10 «ПРЕВРАЩЕНИЕ»

Команда ждала. Праздник приближался. Ночь уже ширила морякам зрачки и души: великое таинство Рождества готовилось ступить на борт галерного парусника «Вифлеема»…

Был штиль. А штиль — это когда морская волна, устав от самой себя, мечтает опресниться до свиста закипающего чайника, и, перестав, наконец, быть солёной влагой, стать сладким-пресладким чаем в стакане какого-нибудь великого поэта… скажем, Шелли. Почему Шелли пришёл на ум заснувшей волне?.. Да, потому, что он и его возлюбленная жена Гарриет, утонули. Она — по собственной воле, а он — по воле судеб, двумя годами позже неё. Вот сидит за столом гениальный первенец из рода Перси, баронет, и пьёт чай в капитанской каюте собственной двухмачтовой шхуны «Ариэль», приобретенной с помощью Байрона… Перед ним, кроме чашки «вустерского» фарфора, чернильница, перо и бумажный листок, истерзанный нетерпеливыми авторскими правками: «Озимандия», сонет… Молодой, двадцати девяти лет, Поэт — слава Британии — погиб в Средиземном море, близ Италии, между Специей и Ливорно. В карманах утопленника нашли два сборника стихов: Софокла и Китса… А на дне тёплого моря лежат, не тронутые тлением, строки на листке… «Я Озимандия! Я царь царей! (…) Смотри и преклоняйся!.. Но — лишь бескрайность пустоты… Барханы, одинокие пески.«* (Перевод Вадима Артамонова.)

Пора!… Капитан метнул взгляд на вахтенного: тот потянулся к четырёхчасовой склянке, вот-вот ударит в колокол!.. Полночь!.. Звон!.. И!..

В рождественскую ночь, когда звёзды мерцают особенно ярко, а море полнится небывалым спокойствием, тело Капитана Эльма, становясь лёгким, почти невесомым, начинает исчезать, перевоплощаясь в свет огоньков.

И ещё: как только склянки ударяют полночь, вся команда из тысячи четырехсот «морских волков», окружает грот-мачту, чтобы каждый, стоящий в кругу, молитвенно воздел руки к самой стеньге с клотиком, и встретил гимном чудо превращения их любимого капитана в свет, свет, взбегающий к вершине Грот-Ели!..

Рождественская мачта вспыхивает россыпью светлячков!.. Навершия такелажа и рангоута византийского дромона возгораются Огнями Эльма!.. Святого Эльма!.. Огоньки взбегают по вантам до самого клотика не только на грот-мачте, но и на бизани, и на фок-мачте… Парусная галера «Вифлеем» идёт, спешит на помощь всем заблудшим в тумане или терпящим бедствие. Святого Эльма огоньки, как обещание чудес, танцуют на мачте корабля, освещая путь ко спасению.

Капитан умер!. Да, здравствует Капитан!.. Слёзы радости и восторга капают на белые матросские робы.

Когда же хрипатые и просоленные именинники задирают кверху блестящие маслом головы, то под шейными платками на бронзовых горлах отчётливо обозначаются страшные следы от резаных ран, полученных видимо давным-давно, может, более двух тысяч лет тому назад… А на каждой воздетой паре рук всякий палец венчается на царство поминальной свечи, становясь частицей Круга Неопалимого Огня. Четырнадцать тысяч дрожащих и весёлых язычков пламени хороводятся вокруг мачтовой «шпоры»…

Эти трепетные огнята, по десяти от каждого матроса, — души вифлеемских младенцев, убитых Иродом… Первомученики Христовы. Четырнадцать тысяч их было!..

Рождественская Ночь, твоя ликующая завеса прошита златозарною куделью жертвенности: золотые ниточки предсмертных детских криков вспыхивают в твоей парче, выискривая Свет Любви… И будут вспыхивать вечно!.. Для Духа Святого, от Духа Святого, и в Духе Святом!.. В это время на берегу, в Вифлееме, родители, ожидающие рождения первенца, ощущают странную связь с этим светом. Предание гласит, что у того, кто сподобится увидеть огни Святого Эльма, первым в семье родится мальчик.

Такая это была ночь… Дно счастья — это единственное дно, которое не пугает моряка!

Гл.11 «РОЖДЕНИЕ ЗВЕЗДЫ»

И -!!!… В самый разгар рождественской ночи, небо вдруг затрепетало — словно великая завеса, сотканная из ночи, дрогнула от прикосновения невидимой руки. Морские волны начали спешно обмениваться вздохами в нарастающем величии своего безумия… Пенные гребешки, разженившиеся с волнами, побежали самовольными и сплочёнными рядками к светлому пятну на морской груди… Приближаясь к таинственному, просветлённому кругу на чёрной воде, скорые линии пенной атаки принимались закручиваться в спираль. Вздохи волн стали напоминать всеохватный стон: стонали волны, небо, время и пространство чудесных превращений.

Спустя несколько мигов вечности картина звука изменилась: стоны сплелись в один пугающий и высасывающий волю гул. Потом гул взревел. И стал тянул дребезжащую ноту, как дети тянут: долго и протяжно. Когда же смолк, послышался клокот перекатных потоков солёной боли в сырой груди океана. За клокотом — вой!..

Ширь и даль вздыбились, и судорожно завыли!.. Завыли повизгивая и даже — присвистывая. В обводе пронизанной светом воды бешено завертелась воронка…

И вдруг — толчок, удар на разрыв маточных труб Вселенной!.. Сущее, в страхе, свернулось в самоё себя — отрекаясь от состояния «БЫТЬ»,…

А Завеса Ночи вмиг ссыпала все звёзды, как крошки с обеденной скатерти Бога — в плачущую морскую воронку, со дна которой поднимался к небу столп света. Звёздочки будто спешили оживить Праздник Свечения — духом родительской жертвенности тонущих светил. Зарождалась Звезда. Путеводная. Звезда-Тайна — ведущая к Тайне.

Воронка, конус, гнездо. Из глубины гнезда, из головы перевёрнутого конуса, из бесконечно удаляющейся точки пошагового закрута: вынырнул яркий, белый луч-столп, и запустил к небу Свет-Птицу, Вифлеемскую звезду…

Луч, достигнув небес, разорвал беззвездную завесу надвое, с треском и образовались Врата Царствия!

«Огненная птица — Вифлеемская Звезда, ты свободна! Всё небо — твоё!»..

Умеющие видеть — видели: как со дна морского поднималась царственно-медленно Птица-Звезда. Пламенели её крылья, усмиряя воды и судьбы…

Её Огонь не опалял: он — утеплял сердца, высветляя Путь.

Стокрылая звезда ворвалась в мир и повела за собой. Живое порождает живое. Свет, расколовший надвое ночь, это не просто свет, а обещание: ты не один. С тобой Его Любовь.

А Свет, восставший со дна морского, был обетованием: отныне смерти не будет вовек.

Воронку окружила сияющая в отражённом свете бахрома из пены, очень похожая на небывалых размеров корону… Корону Богородицы!

Голоса невидимых матросов тронули молитвенный Гимн и, постепенно истончаясь до детских дискантов, вошли в полное сопряжение с Духом, Мыслью и Звуком!..

Чистая Прима из четырнадцати тысяч поющих огоньков славила Морскую Звезду, ведущую в Вифлеем — Деву Марию — и Рождество Спасителя!

 
«Ave maris stella, Simens illud Ave Solve vincla reis
Dei Mater alma, Gabrielis ore, profer lumen caecis,
atque semper Virgo, funda nos in pace, mala nostra pelle,
felix coeli porta… mutans Hevae nomen. bona cuncta posce.
Monstra te esse matrem: Virgo singularis Vitam praesta puram,
sumat per te preces, inter omnes mitis, iter para tutum,
qui pro nobis natus nos culpis solutos ut videntes Jesum
tulit esse tuus. mites fac et castos. semper collaetemur.
Sit laus Deo Patri, summo Christo decus, Spiritui Sancto, tribus honor unus». АMEN.
 

МОРСКАЯ ЗВЕЗДА (Перевод С. С. Аверинцева.)

 
«О, Звезда над зыбью, Матерь Бога-Слова,
Ты вовеки Дева, Дочь небес благая!..
Мир даруй заблудшим, Свет открой незрячим,
Истреби в нас злое, Ниспошли нам благо.
Разреши от скверны, Сбереги от ада,
Даруй светлость сердца, Даруй радость в Боге.
Честь Отцу возносим,
Сыну шлём хваление,
И Святого Духа благочестно славим.
АМИНЬ!»
 

В кильватерной струе веселились огоньки, те самые — что вспыхнули в полночь на молитвенных пальцах матросов, окруживших чудо-мачту. Сами матросы, вслед за капитаном, стали незримы. Но они оставили ночной воде свечение душ своих, и — свои голоса…

Четырнадцать тысяч живых, непоседливых и шумных огоньков перебегали с места на место, играя в догонялки, оглушая мистику ночи колокольцами детского смеха… Кильватер «Вифлеема» поистине бурлил младенческим веселием. То были жертвенные души… Во времена оные Четырнадцать тысяч детей, в возрасте до двух лет, по приказу Ирода Агриппы… в одно мгновение! перестали жить на земле Давидовой…

Их назвали Первомучениками.

Пламенеющая Звезда ещё не сбылась: она сбудется в Вифлееме. Выведет всех заблудших, и — исчезнет, исчезнет — чтобы остаться навсегда в этом море, в парусной галере, в её таинственном капитане, в умелой команде из матросов, рулевых, комитов и юнг, в огнях на мачте-сосне, и в огоньках, пляшущих по-над водой в кильватере грозного корабля…

Гл.12 « ЭПИЛОГ»

ОДНА ИЗ МАТРОССКИХ КОЛЯДОК:

 
Все мы, Спасе, согрешили —
Пляшет Небо со звезда́ми,
Никнем головой! Празднует земля!
«Все мы, люди, Днесь Христово Рождество!
Все мы грешны — Ныне люди торжествуют.
Ты Один Святой. Сонмы ангелов ликуют.
Отпусти нам прегрешенья,
В яслях дышит Божество — даруй Милость оставленья
Вифлеемова заря! Боже наш Благой! Да, пребудет с нами!
 

Из дневника Капитана Эльма: «КАЖДАЯ моя НОЧЬ — НОЧЬ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА».

^{Глава пятая. ПРОЗА}

^УЛЕЙ
(Биографические скетчи)

Сидел как-то великий французский поэт в предрассветной комнате, в Париже, и эдаким учёным бобром нервно грыз карандаш. Уставившись в тусклое окно, он — страдал. Страдал острой непроходимостью стиха. Есть на свете такая «хронь». Недуг скорее благородный, нежели опасный, поражающий исключительно «парнасцев». Вот, не приходит стих, не входит, не проходит, и уж, конечно, не выходит (чтоб его!). Да-да, даже с великими такое случается. В общем, маялся Поэт. Звали его Поль Элюар. Скрипучим метрономом поскуливало русское ампирное кресло греческих линий — а сочинитель раскачивался в нём в ритме своенравного анапеста… «Ах, зачем ты себя оболгала?.. — марсельеза с кровавым мечом… Оболгала?.. Оболгала?.. Сопрягала… Пугала… Гала… Что за «гала»? …А, может, Валгалла?.. Хорошо бы!.. Ведь это существительное… Но при чём здесь викинги?.. Уф -ф -ф!.. Писал бы себе «дольник», да горя не знал. Вот так и сидел он, гордость французской словесности, скрипел фиолетовым деревом (амарантом), сплёвывал на несвежий апаш карандашное крошево и бубнил себе в подносье бесконечную мантру: «ГАла… ГалА… РугАла… ЛгалА…!.. Что мне с этой галА делать?..Ума не приложу!». «Вот бы! Вот бы стать мне самому галА, тогда бы всё сошлось!». Что сошлось бы у Поля Элюара, в случае его превращения в ГАЛА, не знал никто. Не знал этого и сам Поэт.

Был когда-то на Монпарнасе, на улице «Пассаж-де-Данциг», круглой формы огромный сарай — отель «Ля Рюш» («Улей»). Его сдавал голодным художникам под мастерские некий Дюбуа, скульптор. Ни воды, ни газа, ни отопления не было, зато арендная плата щадила дырявые кошельки талантливых насельников.

Вот в это пугающее средоточие нищеты и творчества забрёл как-то, с дружеским визитом к Роберу Делоне, Великий Поль — гортатор* на галерном паруснике Логоса. Забрёл поэт к поэту по делу пустяковому, да и загостился: «Улей» не отпустил!.. Года полтора как, живёт теперь Элюар в продавленном, вишнёвого цвета, вольтеровском кресле: в нём он ест, пьёт, спит и… сочиняет стихи. В чьей мастерской стоит это его поэтическое убежище, — Поль не знает. А не знает потому, что сюда, в его захламлённую обитель, в течение дня, вваливаются озабоченного вида люди в испачканной красками одежде, пропахшие льняным маслом, рыбьим клеем, и дешёвым «Scaferlati» — резаным табаком для самокруток… ещё скипидаром и камедью, протирочным луком; и все как один приносили с собой кисловатый аромат вчерашней вечеринки в забегаловке «Дом». Шествие непрошенных гостей, торжественно несущих впереди себя непросохшие прямоугольники холстов, всегда напоминало Элюару древнеримскую «черепаху», построенную из щитов «scutum».

Люди эти иногда, сквозь зубовный оскал, держащий рисовальные кисти, представлялись как «ловцы света». И каждый из них вёл себя очень даже по-хозяйски. Поэтому понять, был ли среди них всамделишный хозяин мастерской, в которой ютился поэт, было невозможно. Они подходили к окну и вертели своими холстами, что-то проверяя или выверяя. Иногда, ненадолго, ставили свежую работу на мольберт — чтобы здесь, у окна, сделать несколько мазков. Потом, часа два спустя, уходили на поиски другого освещения, у другого окна.

И лишь на закате, Поль Элюар мог насладиться одиночеством, если не решал спуститься поздним вечером на бульвар Монпарнас, чтобы пропустить стаканчик в славной компании непризнанных гениев, собирающихся после работы в «Доме» («Café du Dome»).

Однажды, вернувшись заполночь из «Дома» — домой, он, вопреки обыкновению, даже не пройдясь взглядом по звёздному небу за окном, мгновенно уснул в кресле… Но не судьба ему была выспаться…

Картина Первая. ДАЛИ!..

В дверь постучали, а за окном закричали — и всё это разом, почти одновременно. Поэт замешкался: куда же, в конце концов, ему направить свои несвежие стопы? Он медлил, прислушиваясь: то к стуку, то к ору. Но чем дольше стихотворец прислушивался, тем больше тряс своей гениальной головой: голова не соглашалась переварить одно, но очень странное обстоятельство: дурной, павлиний голос за окном выкрикивал не что-нибудь, а именно — «Гала!», будто кто-то подслушал мысли самого Поля Элюара.

«Невероятно! Мистика. Надо бы поосторожней с абсентом!» — подумалось Элюару прежде, чем он шагнул к окну. Шагнул и… выглянул.

Оказывается, утро уже начиналось.

В ДВЕРЬ ПРОДОЛЖАЛИ СТУЧАТЬ.

Снизу на него пялилось лицо под стать голосу: пучеглазое, стрючкоусое, набриолиненное. И явно испанского происхождения. Лицо совершенно диким образом призывало какое-то, или какую-то, или… короче, этот тип вопил в четыре утра «ГалА! — ГалА!».

— Эй!.. Что за ГалА? Чего тебе нужно?..

— Гала — жена рифмача Поля!.. Позови её, «комарадо»!..

— А ты кто такой?

— Я?.. Я… Я — «Призрак чувственного зова»*. Вот, кто я. Да.

— А ты знаешь, который час?

— Знаю: «треугольный»!.. «Треугольный час»*.

— Время — время!.. — Поль, как глухому, жестом объяснил незнакомцу, что он имеет ввиду: правой рукой постучал по левому запястью.

Но незнакомец не понимал Элюара: сперва, он вперился рачьим глазом в свои наручные часы, словно пытаясь осмыслить факт их наличия, въедливо изучив самую вещицу: циферблат, стрелки и ремешок… И лишь потом, занялся диагностическим осмотром всей, от пальцев до плеча, левой руки. Время шло… Наконец, осенённый догадкой, он издал странный звук, как, если бы мартовская кряква решила подозвать не селезня, а кота: «Крау-мяу-крау-мяу…!». Поль попытался сравнить услышанное хоть с чем-нибудь, но дальше схожести с павлиньим криком не продвинулся.

— Мои часы показывают не точное время… Они ещё не достаточно растеклись… — пожаловался «павлин» Полю.

— Они — что? — настороженно спросил Элюар.

— Вот, когда они сползут с руки расплавленным сыром, вот тогда мы узнаем, самое точное в мире время!..

— Какого «хереса» тебе здесь надо?!.

— Гала — жена стихоплёта Поля! Позови её…

— Стихоплёты водятся только в твоей гнилой башке!.. А перед тобою, невежа, сам Поэт Элюар, и..! — Поль намеренно затих на полу-фразе, ожидая хоть какого-нибудь отзыва из Улья — в подтверждение своего поэтического статуса. Но кто подаст голос в четыре часа утра?.. Только тот, кто ещё не ложился. Поль зря надеялся на отклик: все творцы, похоже, угомонились. Вчера, в тридцать восьмом номере, заночевал Аполлинер… Но не откликнулся. И дальнейшее — тишина: у Леже, в 49 -ой студии, два придурка, в полночь, пытались спеть пьяным дуэтом Марсельезу: Макс Жакоб и дружок его — Блэз Сандрар. Участников дуэта нельзя было не узнать: один — без голоса, другой — без слуха. Истины ради, надо признать, что стихи у них получались значительно лучше, чем попытки составить терцию в разных тональностях. Значит, они тоже дрыхнут где-то в Улье… Вот почему Поль поднапрягся и «пометил свою территорию» ещё громче:

— Элюар — это я!.. Я Поэт! И я не женат. Иди проспись, «мучачо»! — зло рявкнул гений французской словесности, разобиженный не столько небрежной хамоватостью гостя, сколько — молчаливым безразличием Улья к защите репутации Эжена Эмиля Поля Гренделя — Вершителя Виршей — самого Поля Элюара.. Обида, конечно же, совершенно детская, по сути, но…

Кто они, эти поэты, — как не дети веков и галактик?..

Обиды же все гнездятся в неправомерности требований. Это — аксиома!..

— Так, женись скорей, — уверенно развёл ситуацию пучеглазый. — А как женишься, сразу позови её для разговора со мной. Скажи, Дали пришёл. Сальвадор. Мы с ней — «алхимическая пара»*!

В ДВЕРЬ ПРОДОЛЖАЛИ… МЕЛКО И НЕРВНО… СТУЧАТЬ, СЛОВНО БРОСАЛИ В ДОСКУ СВИНЦОВУЮ КАРТЕЧЬ НАСТОЙЧИВЫМИ ГОРСТЯМИ…

— «Дали»?!.. А! — Дальний родственник! … Алхимик из Сальвадора!. Тьфу!..

И — сам себе: «Какого хека принесло его на мою галеру?«* (Парафраз цитаты из «Плутней Скопена», Мольера.)

Если время — это песок, то в данной ситуации, песок — зыбучий: с каждой минутой шансов заоконный бред становилось всё меньше и меньше, и попытки Элюара ступить на твердь понимания, лишь усугубляли бедственное положение его разума. Что удерживало Поля, от того, чтобы не швырнуть в крикуна чем-нибудь особенно унижающим достоинство, например, дырявой домашней туфлей? Почему он, Божьей милостью поэт, продолжает отвечать на вопросы какого-то сумасшедшего «призрака чувственности» (кажется, так отрекомендовался усач!).

— Что, правда, из — Сальвадора?!. Чего ж, нечёрный такой?.. — спросил Поэт и тут же отскочил от подоконника, опасаясь, что ответ вернётся к нему в виде камня. «И зачем надо было ляпать про чёрных!» — мелькнуло в уме Поэта просроченное сожаление.

— Сальвадор Доминго Фелипе Жасинто Дали-и-Доменек, Маркиз де Пуболь!..

— Во что это я, интересно бы узнать, ввязываюсь?.. Ведь там, под окном, -настоящий Шарантон*!.. Ша -ран — тон!.. Пора съезжать. Всё. Но… А ведь прав «блескучий»: жениться не мешало бы, да жениться пожирней, и тогда.. никакая сволочная личность не посмела бы в четыре утра курлыкать под моим окном: «Гала! — Гала -гала -гала!».

Весёлые картинки безбедной женатой жизни весело пронеслись в мозгу Поля кометой Галлея. Свадьбоносная идея Поэту всё больше и больше нравилась. И он, удочеряя мечту, по устоявшейся привычке, вкатил взыскующий взор во всезнающий небосвод. Но взору его этим тусклым утром впечатляться было нечем: ни звёзд, ни луны — так: светло-серая кашица.

В общем, с небес взор вернулся к поэту неоплодотворенным. Никаких новых озарений исследование «кашицы» не принесло. Поэт вздохнул, почесался и направился к спасительному покою кресла..

ДВЕРЬ УЖЕ ПЛЯСАЛА В ПЕТЛЯХ ПРОВАНСКУЮ ФАРАНДОЛУ!..

И вот, уже у самого края кресла, то есть там, где должны были вот-вот состояться вожделенные «ПЛЮХ, и УФФ!» — эдакое умиротворяющее вокресливание!..- произошло неприятное замешательство: помешал осуществиться мечте об отдыхе изнурённого духовной работой тела — запах!..

Задница Пола, пардон, зависла в сантиметре от продавленного трона Императора поэтов. Он застыл, как пойнтер над куропаткой. Потом медленно провёл свой античный нос по ближнему кругу пугающих догадок… И оба они, и Поэт и его нос, одновременно убедились в том, что угроза осквернения атмосферы реально существует. Но — откуда исходит опасность? Сопла ноздрей Элюара заработали в бешеном режиме забора воздушных смесей для тестирования. Работа по уловлению ароматических волн велась вдохновенно- шумно и эффектно. И вот результат: идентификация выявила состав, источник, принадлежность и направление газовой атаки буквально с первой понюшки!. Но!.. итоги экспресс-анализа не обрадовали Поэта. И не то чтобы не обрадовали, а просто — взбесили… Надо ж было ветру за окном так неуважительно изменить направление?..

Лишь оконная занавеска, она одна, обрадовалась внезапным переменам: потому как, охлопывая самою себя, возбудилась до неприличия.

И чего только он не приносит с собой этот бомжующий мистраль!.. Грехи наши тяжкие!..

Картина Вторая. «СУТИН»

Потянуло хорошо протухшим мясом, а, проще говоря, тухлятиной. На мгновение, прикрыв глаза — дабы лучше сосредоточиться, Элюар очень быстро составил в уме маршрутную карту кочующей вони.

— Так и есть! О, боги! — возопил греческим хором многострадальный Поэт. И возопил с таким надрывом, обращаясь к безразличному небу, что стало понятно: источник вони был знаком ему слишком хорошо.

— Сутин!.. Чтоб его!.. Да, справа, это — он!.. Маленький, а такой кровожадный — приволок баранью тушу третьего дня! И пишет с неё мясные радуги!.. Достал уже всех своими натюрмортами! А — кровищи, кровищи-то опять натечёт! — почти пропел чувствительный Поль по восходящей звуковой гамме. С басовитого ворчания поэт перешёл грамотно и с живым чувством на фальцетную завитушку в последнем слоге «натечёт!». Истерический, и в каком-то смысле вегетарианский, пассаж его был исполнен художественно и, потому — проникновенно. Но дальше Поэт свалился «в штопор» вульгарного рыночного ора на тему «А, ты кто такой!»…, то есть, не экономя на децибелах, выдавил из звукового ряда одну единственную, но самую противную ноту: и присел на неё всей гортанью. Нота держалась в утреннем воздухе недолго. Она скоропостижно сорвалась в постыдную «петушиную коду».

— Сутин, твою музу — в ять! Закрой хотя бы окно! -орал Поль, распластавшийся на подоконнике, с торсом, выкрученным в сторону смердящей мастерской.

Вечно голодного, но пишущего исключительно сырое мясо, маленького гения любила вся Общага. Но «Улей» страдал. Страдал от того, что малыш Сутин, писал картины не быстро. А «модели» его были скоропортящиеся. Конечно, у каждого — свой источник вдохновения. Как сказал великий Бард: «У каждого есть право на фунт плоти!«*, но всё же…

— Закрой окно, маньяк! — выпустил последний залп благородного негодования уставший Поэт.

ДВЕРЬ ВНОВЬ ОЧЕНЬ ГРОМКО НАПОМНИЛА ПОЭТУ О СВОЁМ НЕНАДЁЖНОМ ПОЛОЖЕНИИ …!

Хлопнул оконной створкой «смердильника» пишущий по ночам художник -реалист Сутин. Скрипнул подоконником поэт -сюрреалист Элюар, возвращая телу давно забытую вертикаль. И стало тихо-тихо. Но не надолго…

— А где же родственник из Сальвадора? — спросил сам себя Поэт

— В чём дело? Он что -умер? — что-то мешало Полю успокоиться.

Картина Третья. «УЛЕЙ ПРОБУЖДАЕТСЯ»

Потревоженный пучеглазым поклонником никому неизвестной Гала, «Улей» медленно вскипал, пробуждаясь. Нутряной общежитский гуд рассветного часа уверенно набирал силу, обещая стать настоящей вавилонской разноголосицей. А пока…

Увертюра раннего света полнилась нежными модуляциями уютных звуков… На робкую смену утренних тональностей, первой отозвалась кухонная утварь: ложки и вилки, крышки кастрюль и чайников, зазывали жильцов негромким позвякиванием в мир совместной трапезы; а ножи, эти утренние тамбурмажоры, выстукивали на разделочных досках бутербродное буги-вуги; сковородки, шипя пантерами, будто сердились на припозднившихся к завтраку лежебок; тарелки же, отлучаемые от фаянсовых пирамидок и стопок, клацали, подражая ружейным затворам, словно досылали заряд бодрости в патронник трудового дня; вёдра, рукомойники… всё это, погремливая, почему-то веселило пчелиный рой работников «Улья»…

Дальше — больше. Звуковой ряд симфонической увертюры пополнялся «посмертными кряками» яичных скорлупок, сминаемых в руке заботливой хозяйки, или хозяина; всплесками льющейся воды; урчаниями промываемых глоток; шуршаниями утренних газет; «аплодисментами» мужчин, освежающих свои гладко выбритые щеки душистыми шлепками и насвистывающие при этом мелодийки Жака Оффенбаха.

Оркестровка пробуждающегося «Улья» обогащалась ежеминутно.

Круглоголовый отель «Ля РЮШ» пробуждался задиристо, с каким-то даже вызовом будущему дню, году, веку, истории!.. Причиной тому служили амбиции молодых и не ленивых насельников Общаги — народца чертовски талантливого и шумного…

А несколько тактов внезапной тишины, лишь подчёркивали неизбежность скорого работного взрыва. Ведь у тишины есть свой, особый, подспудный ритм, идущий вразрез оползню суетливых звуков: это — ритм внутренней молитвы, той самой молитвы, которая не смолкает в художнике никогда, что бы он не делал, чем бы он не был занят (пусть даже игрой в шары!), она, эта молитва, неустанно работает в нём, она синкопирует настройку творца на созидание. Огнедышащая, пульсирующая тишина, освящённая соборностью раненных красотою душ, лишь она одна, и только она, способна запустить внезапным и мощным разрядом дерзостного озарения генератор обращения холодного и прогнившего приюта для убежников — в Храм!

А ДВЕРЬ ОПЯТЬ ЗАТАРАХТЕЛА ПОД УДАРАМИ

В РИТМЕ ТАРАНТЕЛЛЫ!…

Картина Четвёртая. «МОДИЛЬЯНИ»

А вместе с дверью затарахтел с новой силой и «Сальвадорский павлин», удивляя насельников общежития неизбывностью своих притязаний…

— Гала!.. Гала!.. — доносил он снизу до ушей жителей «Улья» свою сюрреалистическую, каталонскую тоску.

Доносил — доносил, пока не донёс. А как донёс, так и не обрадовался. На призывы бедного «мачо» отозвалась очень красивая, говорящая по-итальянски голова молодого сефарда. Сверху, с мансарды, прозвучало сердитое «Ке козе?». И — вдогонку, крепчайшее: «Порко ди бакко!»…

Назвать речью, то, что лилось сверху вниз на испанца, значит, погрешить против главного принципа устной коммуникации — принципа вразумительности. Было больше видно, чем слышно, из всего того, что отчаянно пытался сделать итальянец. Вокруг его красивой головы роились смуглые волосатые руки. Его руки. Он махал ими, как машет крылышками колибри. То есть, мельтешил жестами с такой скоростью, что почти достигал полной их невидимости. Казалось, эти танцы тела были призваны помочь звукословию родиться.

Рот темпераментного жильца был постоянно раскрыт, но словам редко удавалось покинуть их ротовое гнездо. А если и удавалось, то итальянец, как перегревшийся пулемёт Хайрама Максима, «стрелял» через длинные паузы вербальными очередями, в которых с трудом угадывались французские идиомы, итальянские ругательства и воздыхания на идиш.

Трудности этого словарного «плавания» объяснялись просто: изрекающий идиомы итальянец был ощутимо «под парами»!.. Иначе говоря, он находился в несколько в форсированном состоянии.

Да, художник частенько застревает во временной трещине: между разгульным вчера и безнадёжным сегодня. Кто осудит его?.. Особенно, если его вчера — это наше, с вами, завтра, а его сегодня это наше всегда?..

А, между тем, итальянец, подсобравшись, выплеснул на бриолин вопрошателя тянучки фонем так, как льют горячую смолу защитники крепости на штурмующих стену вражеских солдат…

— «НО» — Гала!.. Нет Гала!.. иди отсюда!.. «Престо -престо!»… Быстро!.. «Импациенте!».. «Мама миа!»… он ещё и глухой!.. Здесь только Жанна. «Ля фам Жанна!»… Понял?.. Здесь Жанна, а?

— Жанна! — позвал «мансардиец» кого-то из глубины комнаты. «Кара миа!», иди сюда, скажи ему!..

Рядом с кудреватой сефардской смолью немытых волос возникли легкомысленные и трогательные папильотки: наверняка той самой Жанны, призванной стать неопровержимым доказательством отсутствия какой-либо Гала. «Папильотки» стряхнули вниз жизнеутверждающее «Бонжур!»…

— Бонжур, — согласился «нечёрный» сальвадорец.

— Моди! Вернись к мольберту: ты обещал сделать мне сегодня глаза!.. — ласково промурлыкала Жанна. Она единственная из всех жильцов, обозначившихся в окнах, улыбалась! Улыбалась улыбкою Венеры, -только что ступившей на берег утреннего света из пены ночных наслаждений.

— Я не Моди! Я — Дали!.. Где Гала?.. — поспешил уточнить Крикливый Следопыт, совершенно сбитый с толку тем, что молодые и красивые головы двух влюблённых общались между собой через посредника, то есть, не глядя друг на друга. И эта роль, навязанная ему роль посредника, очень нервировала неуёмного испанца. Он тряс тяжёлыми блестящими прядями и, смущённый, тщетно пытался добрать разумения для ответа самому себе: почему его обозвали вдруг каким-то «моди». И ещё: какие такие глаза должен был сделать синеглазой синьоре вышеупомянутый «моди»?..

— «Пью тарди!» — неизвестно кому адресовал своё раздражение Итальянец. Скорее всего, всё-таки Жанне, потому что переминающийся с ноги на ногу, там — внизу, «шумовик -затейник» мог и не знать великого итальянского языка. А вот Жанна за ночь наверняка усвоила пару -тройку сигнальных фраз. «Пью тарди!», означает, «потом!». Так и есть, «ву а ля!»…

— Никаких «потом»! — женщина резко перешла в тональность торговки рыбой, хотя никогда в жизни рыбой не торговала. Не торговала ни рыбой, ни чем-либо ещё. — Твои «потом» воняют перегаром!.. Ты потом кисточкой в небо не попадёшь!..

— «Тачере!»

— Сам молчи!

— «Тачере, прэго!».. Тише!.. «Пьяно -пьяно!»…

— Амадео, я про «пьяно» и говорю. Ты «пьяно» уже с утра!..

— «Финито!».. «Баста!».. — злой с похмелья красавчик — сефард захлопнул мансардное окно так обобщающе громко, что липучка — идальго, стоящий внизу, этот сеятель смятых окурков, вздрогнул и, машинально (на случай стеклянного дождя из разбитой створки окна!) вскинул свои породистые пальцы и облапил ими бесстыдно белеющий пробор на панцире ухоженного антрацита волос. Стеклянного дождя, по счастью, не случилось. Но зато случилось, вот что…

После двух тактов тишины, окно мансарды, за которым мгновенье назад скрылась шумная итало -французская парочка, медленно открылось. И в окне, как в иконном окладе, возник, нет, не возник, а наплывно проявился ошарашенный каким-то откровением Амадео Модильяни. С таким, наверное, лицом после встречи с Архангелом, вышел однажды из Святилища к народу потерявший дар речи престарелый Захария, иудейский священник и будущий отец Иоанна — Крестителя… «Лик» ожил: художник возвёл глаза к небу и сказал:

— Всё не так было, Господи!.. Моя Жанна… Она была!… «Она была похожа на птицу, которую легко спугнуть… женственная, с застенчивой улыбкой. Говорила очень тихо. Никогда ни глотка вина. Смотрела на всех как будто удивлённо. Этот её удивлённый взгляд!.. он и был моей мечтой, к которой я всю жизнь стремился… Конечно же, я пытался его написать, но… можно ли написать мечту?!.».

Сказал и утонул в глубине мансарды…

А В ДВЕРЬ ПРОДОЛЖАЛИ СТУЧАТЬ!..

Картина Пятая. «ШАГАЛ»

— ЭЙ, «Сальвадорец»!.. ты чего затих? — удивляясь внезапно наступившей тишине, спросил Поль. И так как ответа не последовало, Стихотворец глянул вниз — во двор. Лицо испанского происхождения по прежнему отсвечивало испитой бледностью, которую даже припозднившийся, словно школьник к началу уроков дня, предрассветный луч тщетно пытался оживить розовой лессировкой. Всё было как прежде, кроме одного: лицо молчало.

— Эй!.. чего затих, Шарантонец? — повторил свой вопрос Элюар.

— Ты женился? — вместо ответа спросил пришелец.

— Ещё нет!

— Карамба!.. Так открой дверь и женись!.. Оглох что ли?.. В дверь-то стучат!.. — у незнакомца в голосе появились менторские нотки.

— А!..- ты об этом?!.. -. И только собрался было Элюар заняться дверью, как слева от него за фанерой стены, раздался русский мат. Густой, добротный такой, домашней выпечки, с прослойками криков на идиш: разбуженный сосед невыспавшемуся соседу посылал ноту протеста… Голос соседа трещал, как таракан под башмаком.

— «Шлимазл!»… Не крути испанцу «мэдебейцылы»!.. Моя Бэлла сварит тебе бульон — только открой эту грёбаную дверь, открой и женись, и, даст Бог, — вы оба, наконец, уже заткнётесь орать: я всю ночь имел немного работы!..

ДАЙТЕ ПОСПАТЬ, НЕХРИСТИ НЕОБРЕЗАННЫЕ!… -сосед явно хотел быть услышанным не только Элюаром, но и всеми жителями Монпарнаса.

Ответ Поля, наскоро приготовленный, не удивил изысканностью:

— Шагал!.. Эй, Шагал.. Шагал бы ты в свой Витебск!

— Открой дверь, «швыцэр»!.. Открой и женись!..

— На ком? На твоей Бэлле?..

— Моей Бэлле хватит одного счастья!..

— Мало того, что он — еврей, так он ещё и — русский! — за нехваткой аргументов Поэт попытался погасить беларусское восстание, плеснув в огонь сопротивления немного водянистой этнологической мути. Но сделал это без души. Вяло. И усилия прошли — мимо: могучий Марк не обиделся. А даже — совсем наоборот… Распалился вовсю…

— Открой дверь, «шмуцик»! и сними с моих ушей этого «сальвадорца»! Или я, клянусь мамой, сам приду и открою тебе не только дверь, но и всю твою французскую кровь!..

После паузы, соседи, выпустив пар, заговорили как ни в чём ни бывало: человеческими голосами.

— Марк, а, Марк… тихо позвал Шагала Элюар.

— Что?

— А у тебя правда есть бульон?

— У меня есть Бэлла… —

— Я зайду?..

— Заходи. Но я буду спать. Всё, меня нет.

— У каждого художника должна быть Бэлла. Может, и впрямь — жениться? — наставлял сам себя великий французский поэт.

Подойдя к двери, Элюар долго не мог попасть ключом в скважину замка. Тщета его попыток объяснялась предательским тремоло руки, держащей ключ: «позавчера хорошо посидели!». Дверь плясала, рука дрожала, ключ предательски исчезал из поля зрения, удары гремели и никакого сочувствующего свидетеля рядом и в помине не было.

Картина Шестая. «УЛЕЙ В РАСПаЛЕ!».

А жизнь «Улья», снаружи и внутри, неостановимо наполнялась шумами и диалогами, шуточными перебранками и нешуточными стычками, маленькими приключениями и большими неприятностями… Короче говоря, жизнь продолжалась.

Стоквартирный сарай -отель «Ля Рюш», окружённый чудесными садами в центре Монпарнаса, уж если оживал, то делал это отнюдь не тихо…

Три ноты крика, «а -ля пикколо», три иглы: «А — где — деньги?!», взлетели, вонзились в небо и повисли… Голос женский, молодой и возмущённый, принадлежал, скорее всего, натурщица, задержавшейся на ночь после сеанса. Её взвизг, словно боевой клич, призывал всех женщин «Улья» к войне с нищетой. Сердца: и жён, и подруг, и сожительниц, и «камелий», и «Просто-Прости» забились учащённо и в унисон. И все они, каждая, конечно, по своему, принялись, что называется «на местах», развивать тему денег, вернее, их отсутствия. Опись женского инструментария для таких операций ещё никем, из мужчин, не была составлена, а зря! К восхождению домохозяек на баррикады надо быть всегда готовым. И вместо потрёпанной газеты и кофе со вчерашними круассанами, не мешало бы нищенствующему сильному полу всего «Улья» (от Альфа… — до Омега — самцов!) хотя бы эскизно набросать в уме возможные пути отхода на заранее подготовленные позиции для ответного залпа из безбашенных орудий безответственного оптимизма — по баррикадам!.. Ведь вопрос «А где деньги?» имеет свойство огорошивать, обескураживать и обездвиживать любого мужчину внезапностью обрушения. Когда бы, и каким бы мягким тоном вопрос ни был задан, он приходится всегда некстати, непременно — в спину или, аккурат «по темечку». Поэтому симфония «Распалённое утро» после взвизга натурщицы скоропостижно обрела новое дыхание в хаосе звуков. Идиллическая тишина гармонических трапез преждевременно скончалась. Подумать только, всего три ноты протеста в одном вопросе обиженной барышни — а сколько добавилось тонов и обертонов, шумов и обершумов к бегущим по лезвию смысла звуковым строчкам: «Дайте же нормально поесть! — Права была моя мама!…Ну, и иди — к своей маме… Как же я пойду: я голая, мне нечего надеть!.. К маме иди — в чём мать родила!.. И этому человеку я всю молодость и красоту отдала!.. Свою — что?!.» … И так далее!..

Картина Седьмая. «ГИЙОМ»

А тут ещё, засурдиненным тромбоном вписался в общий гомон стихоносный Аполлинер, всеми из последних сил любимый Гийом. По утреннему обычаю главарь парижских авангардистов, посасывая первую сигару, вычитывал на одной занудном, винтомоторном звуке свою скандально известную «Зону», и делал это всегда намеренно громко: так, чтобы слышал Поль Элюар. Элюар, конечно же, слышал, ибо скучал недалеко от Аполлинера, в тридцать восьмом номере. Слышал и неизменно терял при этом: и аппетит, и краску лица — одним разом. А уж как Аполлинер старался удержаться на сверлящей мозг слушателя штопорной ноте!.. Поль гневно каламбурил: «Данте — от дантиста»!

Картина Восьмая. «ФЕРНАН ЛЕЖЕ»

Раздался свист. Свист ожидаемого разочарования. Это свистел Леже. Фернан приучил себя работать при свечах, до рассветного часа. Но «быть или не быть» новой картине решалось «Судным днём» — в Божьем свете. Фернан словно сам с собой и с рабочим освещением играл в рулетку: а вдруг по утру на холсте увидит он что-нибудь более или менее стоящее!.. Но, как правило, сделанное при свечах, редко проходило дневной тест на качество. Солнечный свет — судья неумолимый: отсюда и свист разочарования. А — после паузы — бодренькое насвистывание: жизнерадостный и трудолюбивый Леже начинал всё весело переделывать. Коренастый, топором сделанный, лёгкий и добрый, свистун — трудяга начинал работу раньше всех. Собственно, он и не ложился. После нескольких дней стояния перед мольбертом появлялись галлюцинации…

Вдруг двор пересекла странная велосипедистка. В белом подвенечном платье с развевающейся по ветру фатой. За ней бежал какой-то паренёк в робе и в подпрыгивающем на затылке кепи. Паренёк яростно пыхтел: силы его были явно на излёте.

— Давай, медвежонок! Догоняй!… — девчонка кружила вокруг него, подбадривая и поддразнивая.

— Погоди, тебя как зовут?

— А тебе зачем, увалень?

— Я люблю тебя. Я женюсь на тебе!

— А я как раз еду на свадьбу…

— На мою! — не шутя обрадовался молодой мужичок.

— Нет, не на твою! Но если догонишь, то всё может измениться. В твою пользу… — сказала и умчалась, оставляя на волнах фаты из газа-иллюзиона отзвуки своего имени: «Жаааа-нннн-ааааа! До -о -о -ииии!»…

Окно мастерской Леже открылось. И в окне появился тот, кто и должен был в нём появиться — Фернан Леже. С неизменной пеньковой трубкой, воткнутой в угол съехавшей набок ухмылки. Художник выкуривал из себя самоиронию, пуская её в мир — полетать облачком сладковатого дыма «Virginia». В робе, в кепке, и в хорошем настроении, Леже тыкнул измазанным в краске пальцем в молодого себя — незадачливого охотника за чужими невестами — и громко на всю Общагу заорал сквозь кашель:

— Смотрите — смотрите! Это же я, там внизу! А та, что укатила на велике — это Жанна, моя будущая жена!..

Больше всех этой словесной эскападе удивился непросыхающий Утрилло:

— Фернан, не мути! Ты же не пьёшь!.. А несёшь абсолютно пьяную бредятину!..

— Да точно! Ей на свадьбу подарили велосипед. Она решила его опробовать. Из Нормандии до самого Парижа крутила педали. А дома гости, свадьба, жених — сын деревенского нотариуса!.. Сейчас она завернёт за угол и у Данцигского пассажа притормозит. Потом я, ну, тот паренёк, что внизу запыхался, подойду к ней, поцелую и мы пойдём в мэрию расписываться.

Леже обратился к самому себе, стоящему внизу:

— Эй, лапоть, иди за ней, она ждёт. Там, у пассажа. Её зовут Жанна, Жанна Дои. Она будет твоей. Она классная!.. Иди же, чего яйца чешешь?!.

Картина Девятая. «ОПИСЬ ШУМА»

Шумовая плазма нависала над «Ульем» и, набухая, как-будто даже шевелилась, ежесекундно изменяясь. Назвать это акустическим хаосом не позволяли удары в элюаровскую дверь — ведь…

В ДВЕРЬ ПРОДОЛЖАЛИ СТУЧАТЬ..

…они, эти удары, противопоставляли какофонии определённый ритм: дверь, она была чем-то вроде ударной установки и, благодаря ей многоголосая партитура утренних перебранок, споров, бесед и склок медленно выправлялась и самоорганизовывалась, удивляя приметами некоей даже симфоничности.

К шести утра главные партии определились так, что можно было уже представить себе, какой будет кодовая модуляция. Финальный, всеохватный, и обязательно всепрощающий аккорд, бетховенский по мощи, аккорд «К радости!» творческого труда настойчиво созревал среди кажущейся разобщённости интересов и судеб, среди бестолочи суеты и несусветности заблуждений, среди подвига веры в своё предназначение и надежды на личное счастье.

Справа от основной темы элюаровских страданий, шёл контрапунктом запах тухлятины. Ноты сутинских «ароматов» плясали как хотели, не признавая законов человеческого общежития. Они подчинялись лишь воле ветра и воле молодого Художника с красивыми руками и сонным лицом недоразвитого ребёнка, мечтающего о создании натюрморта «а -ля Рембрандт!» с окровавленной бараньей тушей в центре композиции.

Слева — матерные изыски Марка Захаровича Шагала. Изыски взлетали искрами вариаций на главную тему счастливого человека — боязни растерять нечаянные подарки судьбы, как то: Витебск, Белла, Париж, искусство, братство «Улья». Искорки быстро, но радостно гасли над минорной основой огромной любви Мастера к звонким краскам планеты Земля. Тоника шагаловского брюзжания никого никогда не пугала, а только веселила. Он же сердился, видя, что казаться грозным и серьёзным у него плохо получается. Медленные, с хроматизмами, ритмически незамысловатые пассажи бесед Шагала с Беллой раскрывали секреты этой веселящей всех его друзей серьёзности…

А сверху… на Элюара наползало облачко итало-французского дуэта. Два голоса переплетались, свивались в одно — нерасторжимое чудо единения: голосок Жанны, журчащий, едва слышимый — и оливковое соло Модильяни в верхнем виолончельном регистре. Моди немного красовался, рассуждая о Веласкесе — ему не хватало публики, и он уже, втайне от самого себя, жалел, что закрыл мансардное окно во двор, потеряв значительную часть аудитории слушателей. А в «Ульи» проживало много итальянских семей. Правда, было ли им дело до Веласкеса — вопрос без ответа.

Картина Десятая. «МУЗА»

Снизу… от Поэта Элюара. Стоп! Под лестницей — каморка консьержки. Консьержки по имени Муза. И там всегда тихо. На посту ли она, или — нет, но тихо всегда… Кто такая? Как выглядит?.. Каждый насельник многоэтажного сарая описывает её по своему. И в силу того, что описания не сходятся, можно вполне считать Музу невидимкой и неслышимкой.

А В ДВЕРЬ ПО -ПРЕЖНЕМУ СТУЧАЛИ…

Картина Одиннадцатая. «БЕАТРИС ХЕСТИНГС»

«Гуси спасли Рим!»… Да, спасли. Кто бы поспорил? Но — Рим, а не Париж!.. А — не Монпарнас!.. На крик гуся отозвались все к тому времени проснувшиеся насельники отеля. Все вдруг стали вуайяристами. «Повысовывались!».. И что же узрели любопытствующие жильцы и иже с ними? А вот что… По грязи двора, «яко посуху», стрелой неслась молодая женщина: попутно одной рукой поправляя на шляпке свалявшееся перо, другой -придерживая за фижмы колокол кринолина, а в третьей руке неся корзинку с гогочущим гусем… Что?.. Да -да! Ей богу, казалось, что у неё три руки, или даже четыре. Ловкая такая барышня. И шаги отмеряла широченные.

Гусь бил крылом и гоготал. Орал так, что количество наблюдателей — монпарнасцев увеличивалось в прогрессии. В паузах гусиного гогота по -гусиному шипела уже сама дамочка: она была раздражена чем-то чрезвычайно. «Шитт! Шитт!..» Барышня была англичанкой: её выдавало это «Шитт!»…

Фасад дощатого «Улья» мигом превратился в театр. От бельэтажа до райка народ активно участвовал в судьбе «окрылённой» парочки. Птичницу знали. Здоровались с ней. Подзуживали. Но шутили незло.

— «Гуд монинг, Беа!»..

— «Бонжур, месье!» — отвечала английская поэтесса, экстравагантная Беатрис Хестингс.

— Зачем тебе гусь! Модильяни Рождество не празднует. Он — еврей!

— Я праздную! Я назвала гуся «Амадео»! И очень скоро прирежу!

— Пригласишь?

— Мадам и месье! Приглашаю всех сожрать «Амадео»! — Беатрис похоже была слегка под «шафэ» и начинала, что называется, работать на публику. Ей нравилось быть в центре внимания. Она дурачилась, хохотала, но в пересверке слезинки в углу глаза читалась боль от расставания с любимым: с Моди.

— Когда же приходить? А, Беатрис?

— Как только я найду пару для этого гуся «Амадео»! Найду ему пару — гусыню «Жанну», и сожрём их обоих, «год дэммит!» Леди и джентльмены, разрешите откланяться! Я иду за гусыней и за ножом для неё! «Бай!»

— Куда ты, Беа? Моди уже закончил твой сотый портрет?

— У Моди — я не в моде! — сникшая внезапно Поэтесса прижала к груди голову притихшего гуся и грузным шагом побрела по непросыхающей жиже грязного двора, окружённого красивыми садами, знаменитого «Улья». Вдруг остановилась и глядя в окно мансарды, за которым дрогнула занавеска, с режущей воздух хрипотцой прокричала:

— « Ит вос э плэжэ, мистер Модильяни!» Было очень хорошо! Было очень хорошо!.. Выпьем на прощанье, а, Моди?..

Беатрис отхлебнула вина из невесть откуда взявшейся бутылки. А, отхлебнув, взглянула сквозь бутылочное стекло на солнце, прикинув — много ли питья ещё осталось, и сказала:

— Тут есть ещё, «э-литтл!», Моди! Я с тобой поделюсь, Амадео! При этой фразе крякнул гусь в корзинке. Поэтесса внимательно разглядев гуся, уточнила специально для него:

— Нет, не тебе! А вон тому — Амадео! Который — с гусыней. А ты со мной. А он — с ней. Эй, держи — пара глотков твои, маэстро! -сказала Беатрис и швырнула бутылку вверх, целясь в ненавистную с некоторых пор мансарду. Конечно бутылка отлетела недалеко: она шлёпнулась у ног молодой женщины. И из открытого зелёного горлышка, толчками, как из вены кровь, вышли остатки прощального вина.

Лица в оконных рамах исчезли: моно -спектакль «Беатрис Хестингс и её Гусь» закончился под хлопки закрывающихся ставен и створок.

Картина Двенадцатая. «ДЕНЬ — В ДВЕРЬ!».

Вот так как-то и начиналось это утро. Утро Художников, Избранников неба. Начиналось необычно. И — очень шумно. Но рассветное крещендо уверенно сдалось на милость наступательному превращению звуков в свет. Начинался трудовой день…

Да, а где же наш Поль?.. Комната пуста! Оконная занавеска порывисто мечется, гонимая сквозняком. А это потому, что двери нет. Нет двери. А где же она? А вот она — на полу: её снесли, «вынесли», опрокинули. Но если приглядеться к низвергнутой препоне (только очень внимательно приглядеться), то под нею, под лежащей на полу вратарницей, можно разглядеть фрагмент Поэта — Поля Элюара. Нет-нет, он слава Богу, жив — здоров. А наблюдается он частично потому, что лежит как раз под выбитой дверной плоскостью. И два пальца его левой (?).. да-да, именно — левой руки (он был левша!) сжимают листок бумаги, мятый и до краёв исписанный одним единственным словом «ГАЛА!».

Пылевая взвесь, в комнате «парнасца», похоже, «решила» не оседать — когда ещё ей выпадет полетать. Она с такой радостью рассталась с вековой лёжкой, что жертвовать свободой парения ради выявления вульгарных интерьерных очерков, абрисов и контуров не собиралась. В ближайшие два часа, по крайней мере.

И всё же, сероватое марево сухого тумана — оседало. Нехотя, с достоинством, но — оседало. И скважистая вуаль из серебристой пыли, приближаясь к окну, всё заметнее редела, превращаясь в вульгарное решето. Но над поверженной дверной коробкой неподвижно висело слоистое облако из пыли и алебастра.

Картина Тринадцатая. «ГОВОРЯЩИЙ СЭНДВИЧ»

И это облако вдруг заговорило хорошо поставленным контральто:

— Поль, ты где?.. Это я — Гала!.. Жена твоя! Перед Богом и… снова — перед Ним же (разве ж это люди!)!.. По -о -о -ль!!.

Затем забрезжил силуэт, который добавил к сказанному тем же голосом, но — по-русски:

— Анапестом твою маму французскую!.. Ты, «Полюшко моё», где?.. Отзовись, «Ларчик — Элюарчик!»!.. Твоя Лена пришла, ну, то есть «ГАЛА»!.. «Ке скю се, мон ами?».. «Мерд!».. Ку — ку?..

В конце концов, пыль окончательно потеряла способность летать — и картина проявилась следующая: на пороге поэтического убежища сам собой образовался «сэндвич»: внизу — распластанный, но живой, Поль, потом — дверная прослойка, веер из досок; ну, а поверх всего — лежит на боку Гала, собственной персоной!.. Как говорится, «Ву а ля!».. — та самая ГАЛА!..

По-славянски скуластая, с глазами устрицами, ядрёная, тугая, сисястая. Вся, аж звенит в облегающем шафране. Августейшая голова уверенно торчит из перьевого облака боа: венчает голову шляпка «А ля — Наш — Садовник — Запил на неделю!». В жёлтых туфлях в меру элегантных, но со сбитыми об дверь носками. В общем, сразу видать, амплитудная женщина. Сумочка отсутствовала — «пала» в неравной борьбе с входными зацепами. Лайка бежевых перчаток лопнула местами, а местами пошла пузырями. Копоть, неизвестно откуда взявшаяся, смелыми и широкими мазками поработала над её туалетом.

Хорошая такая копоть, жирная, «зоновская». Фиг с ней, с этой копотью… Какая гадость!..

Победно венчая собой необычный сэндвич — из тела Поэта и покоящейся на нём двери, Гала, словно древнеримский глашатай на форуме, объявила на весь «Ля Рюш» следующее

_ Я — Гала! Я здесь. А ты — Элюар, ты тоже здесь. Ты со мной, потому что мы — супруги. Там, за окном, Сальвадор. Он кричит и зовёт, и ждёт. Меня. Ответь ему Поль. Теперь ты знаешь, что ты женат. И знаешь, кто такая Гала.

Кряхтя — высвобождаясь из-под Гала и двери, слегка контуженный Поль с трудом воспринял сентенции решительной гостьи. Весь вообще мир не спешил складываться в его голове в одну картинку: пространство, звук, цвет и свет существовали покамест порознь. Поэт, нещадно тряс гениальной головой так, будто в его густую шевелюру влетела шальная оса… Однако нестройный ряд ответных идиом он всё же из себя выдавил:

— Нет… Я не знаю никакой Гала… А кто такая эта… А, ну да… Но я вас… тебя… в первый раз…

Гала сразу заметила в афористическом тоне:

— Поэт, если он поэт, даже мямлить должен красиво. Ладно — научу.

— А ты кто такая, учительница первая моя?

— Спроси вон у того — за окном. Уж он —то знает, раз всех перебудил!..

Картина Четырнадцатая. «ЗНАКОМСТВО НА ТРОИХ»

Элюар не преминул воспользоваться советом беспардонной женщины: он крикнул вниз, выплёвывая штукатурку:

— Эй, «комарадо», «комо тас?».. Гала! Ты хотел увидеть?!.. «Буэнос!».. Она здесь, у меня. Она — та самая? Твоя?..

Человек под окном встрепенулся и как-будто даже приобрёл мужские половые признаки:

— Моя?!. «Нон»!.. Гала — она ничья. Она — ГАЛА!. Она — над миром! Над!.. Над!.. СЮР —СЮР!.. Понимаешь?.. Она там, где рождается любовь!

Гала оценила последнюю метафору подоконного соискателя, и, поддевая Поля, произнесла:

— Ого! Браво… Так кто же из вас поэт?..

Элюар вскипел:

— Что он мелет? — этот вопрос Поль адресовал скорее себе, чем Гала, хотя обратился именно к ней. Потом Поэт бросил в окно яростное:

— Иди отсюда, придурок! Иди вместе со своим «сюром»!..

Испанец стал забавляться со словом «сюр — реализм» как дитя с новой игрушкой. Ходит под окном и пробует на вкус незнакомые, но аппетитные, звуки: «сюр — реа — лизмо!», «сюр — реа — лизмо!»… А Элюар вдруг очень серьёзно спросил у Гала:

— А он кто?

Картина Пятнадцатая. «ОБМЕН ИМЕНАМИ»

— Этот? Так, мазилка из Мадрида… Сальвадор Дали… Будущий «Монарх воображения» — он так себя будет называть… Но его ещё делать и делать!.. Запущенный случай, хотя — не без шанса. Кстати, он мой второй муж.

— А кто первый?

— Ты. Ты мой сладкий. Если только перейдёшь с анапеста на разностопный ямб.- Гала продолжила удивлять:

— Муж мой, — обратилась она к Элюару… — Отдай Сальвадору полцарства своего имени! А?.. Ты же видишь, сегодня он поэт даже больше твоего!..

— То есть, что значит «отдай»?

— Пусть он сегодня назовётся… скажем, так: САЛЬВАДОР ЭЛЮАР! Да, «Элюар». Пока — так!.. А уж потом я сделаю из него ДАЛИ. Идёт?

— Пардон, а как же я?

— А ты будешь ПОЛЬ… ДАЛИ! Маленький, ну, ты ведь гений, да?.. Тебе жалко что ли?

— Ну -у…

— Гений — гений!.. Ты и новое имя сделаешь знаменитым. А как только сделаешь — вернёшь его Сальвадору. А Сальвадор вернёт тебе твоё: ничем не запятнанное, может только слегка подтрёпанное, но он возместит: испанцы они, знаешь, какие щепетильные!.. Да и я — прослежу. Ну?.. Согласен?.. «Поль Дали» — звучит!..

— «Элюар» мне нравилось больше.- пытался ещё сопротивляться русскому напору Поэт.

— Не капризничай, сладкозвучный мой! Ты уже велик, а он — нет, покамест. Не жадничай, дай отщипнуть от величия своего, хоть кусочек. Знаешь, Слава размножается делением. От тебя не только не убудет, а наоборот, прибудет. Не оскудеет рука дающего!..

— Это кто сказал?

— Это я сказала. И не только сказала, но уже и сделала! И, потом ты ведь однажды менял имя: Поль Элюар — псевдоним, ты урождён Эженом Гренделем, верно?

Картина Шестнадцатая. «ХУДОЖНИК — ПОЛЬ ДАЛИ»

Элюар, молча и нехотя, стал примерять на себя новое имя, как новое платье короля:

— «Поль Дали».. что за чушь несусветная? Бред!.. Я и рисовать — то не умею.

Гала реагировала мгновенно: на любой вид сомнения она делала стойку как дарт-хар на вальдшнепа:

— Первый поэт Франции и не умеет рисовать? Быть этого не может.

— «Первый»?, — переспросил обескураженный Элюар.

— Первый —первый! Я договорилась!..

— С кем?

Пришёл черёд смутиться и Гала. Великой Распорядительнице не хотелось раскрывать свои источники информации, но Элюар был уже не чужой — почти муж. Да, муж — безо всяких «почти»! Так что, Гала взметнула быстрый взгляд к небу и многозначительно сжав красивые губки, смиренно кивнула, что далось ей очень не легко. И означало сие следующее: «Там, где выше некуда, все уже в курсе моих начинаний, и даже — ОН, который ЕСМЪ!». Но перед ошарашенным Полем она всё же не стала разворачивать всю свою наполеоновскую рекогносцировку, а ограничилась лишь:

— Какая тебе разница?!. Не отвлекайся!.. Как же ты — Нехудожник?!.. а вот это, кто написал? Ответь, скромник?.. Ну, кто?.. — Женщина начала наизусть декламировать стихи Поля Элюара:

— «Я хорошо вас знаю краски мужчин и женщин,

Краски свежих цветов, искорёженных нимбов, подгнивших плодов,

И гармонических граней и молочных ночных туманов…

И смутные краски бессонницы сколько бы нас ни пугали,

Над землёй разгораются краски человеческой красоты…»

— «Язык красок» — кто написал? Не художник он!.. Или вот:

«В кровавый лес он должен сметь

Нырнуть — и возвратиться снова»…

Во дворе один за другим стали раздаваться хлопки о брусчатку: выплескивали нечистоты. Прямо из окон номеров отеля, лишённого сточных труб, вылетали ночные «накопления» постояльцев. За каждым из таких хлопков следовало ругательство стоящего внизу художника, будущего второго мужа некоей русской женщины Дьяконовой, прозванной Гала. Партитура происходящего была примерно такая: хлопок выплеска — «Карамба!»; ещё выплеск — «Ке паса?»; хлопок — «Ор фавор!»; выплеск — «Баста!»… ну, и так далее. Отчаянные вопли Сальвадора смяли декламацию Гала.

— «…возвратиться снова…»

ВОПЛЬ ДАЛИ!..

Гала продолжила:

— «…Открой нам желтизны секрет

Под тропиками горных пряжей:

От насекомых ли их цвет,

Лишайник ли прикрыл их пряжей!»

А?!. Можешь ведь!

КРИК САЛЬВАДОРА.

Элюар уныло поправил Гала:

— Это — Рембо.

Гала не поняла, о ком он говорит, и, кивнув в сторону окна, сказала:

— Нет, это — Сальвадор!

— Я про стихи!..

— И я про них: можешь, когда… А-Рембо?!… Твои не хуже, нет, не хуже!..

Скажем, вот: «Китайцы узнают время по глазам кошек!» Ой! Нет, пардон: это Бодлер. Вот —вот —вот!… Слушай: это точно — «из тебя»…

ДАЛИ ВИЗЖИТ ПОД ОКНОМ.

Гала, вздрогнув, прокричала туда — во двор, словно мать прокричала заигравшемуся в песочнице малышу:

— Сальвадор, заткнись! Всё будет хорошо — я здесь! Какой художник не бывал облит помоями!.. И, прибавив увещеваниям громкости, добавила:

— Отмою — засверкаешь у меня!..

И без паузы Гала продолжила убеждать Элюара в том, что и он — настоящий живописец:

— Да, так вот. Ты — кто?.. Ах, — Поль Элюар. Муж… О чём бишь я?.. Вспомнила, «ву —а — ля!»:

«Фарфоровая песенка хлопает в ладоши:

На куски разлетается и умирает…» А!?. — А! Или вот, тоже «из тебя»:

«На площадь, которая

Машет пыльным плащом

Перед лицом человека»… И ты опять скажешь, что ты Нехудожник?..

— Наоборот… — робко поправил Элюар. Он вообще стал робеть этой яркой женщины: верный признак подступившей к горлу влюблённости. Но Гала снова не поняла о чём мямлит Поль, уже не чужой ей, парнасоидальный пиит.

— Ну, да, наоборот, — подхватила она, — махнётесь по-братски: он тебе — фамилию, ты ему — имя!.. САЛЬВАДОР Элюар — Поль ДАЛИ!.. Здорово я придумала! Скажи, нет!..

— Строчки — наоборот…

— Да, что наоборот, маленький мой?

КРИК ОБЛИТОГО ДЕРЬМОМ ДАЛИ…

На этот раз вопль испанца никоим краем не задел беседы новообращённых супругов.

— В стихе моём… Там, наоборот: «Перед лицом человека» идёт прежде слов о площади… Стоп! Как ты, то есть, вы, сказали — «по-братски»?..

Элюар настойчиво, и покамест очень спокойно, попросил у Гала уточнить одно важное обстоятельство:

— А почему «по-братски»? Он мне КТО, этот фрейдоносец?

— Сальвадор? — переспросила, как отмахнулась, женщина в разорванных перчатках и без сумочки, — Муж, второй муж, а что?

— Боюсь спросить, а кто первый?

— Первый ты, конечно, я же говорила? — Сказала и потянулась ярко крашенными губами к щеке бедного Поля. Поль, весь ожидание ответа, слегка отстранился. Губы поцеловали воздух околоушного поэтического пространства, и Гала, изобразив мимикой обиженную на кукловода куклу, повторилась:

— Ты невнимателен: Умненький, ты — первый! «Ву компронэ?»

— «Первый поэт Франции»?..

— В том числе. И — первый поэт, и — первый муж!

— А — он?

— Он тоже первый… Но только художник первый, а муж — второй!.. Ну, что тут непонятного, Маленький?

Элюар, пытаясь объяснить происходящее, обратился к самому себе:

— Видимо, я не слабо так «чугунком» своим приложился!.. «Первый», «второй»…

Картина Семнадцатая. «ПОЭТ… САЛЬВАДОР ЭЛЮАР»

И тут в дверях появился весь в …овне гениальный художник Сальвадор Дали, будущий праотец сюрреализма. Появился и встал, глупо и молча улыбаясь. Гала же продолжала успокаивать гениального, но слегка пришибленного новостным потоком, Поля Элюара, орфея свободолюбивой Франции:

— Полюшко-Поль! Не заморачивайся. Главное, чтобы я со счёту не сбилась. Всё просто. Как в детской игре: кого коснусь — тот и первый, тому и — водить. Понял?.. А братья вы, потому что я вас чудиков люблю одинаково. Сестра я вам!..

— Сестра?

— Ну не сестра — скажем так, жена милосердия!.. О! и Сальвадорушка к нам пришёл. Иди сюда, Далинушка моя!.. «Ком цу мир, битте!» Хотя нет: стой там — тебя мыть надо. Ой, чего это я — какой такой «ком цу мир»?.. А! вспомнила, мы с Полюшкой в Кёльне подружимся с Эрнестом Максом… Когда же это произойдёт?.. То ли в двадцать втором, то ли в двадцать третьем… Точно! Я тогда буду уже Мадам Элюар, и Эрнестик «уплывёт за буйки» без меня. Немножко обидно. «Манифест сюрреализма» написал. Умница!

— Кто умница? — спросил Элюар.

— Вы оба… умница! — устало ответила Гала.

А между тем с Дали творилось нечто странное… Он кружил по комнате, выстреливая в потолок какие-то, организованные в названия, красивые словосочетания… Он, как Адам, нарекающий творения Господа, каждому, подплывающему к нему из ниоткуда видению давал имя, с тем и отпускал, благословляя. Кого, или что, он проименовывал было не ясно. Но Испанец, словно писал поэму из каких-то названий. Глаза его горели проницающим огнём:

— «Пара, витающая в облаках!»; «Два кусочка хлеба — воплощение любви»…

— Неплохо. А к чему это он, Гала?

— Он, болезный, разговаривает в основном только названиями своих будущих картин, которые я… которые мы с ним ещё напишем… А, правда, здорово отчубучил: «…два кусочка хлеба…»! Так и есть вы оба — два кусочка хлеба, как воплощение любви!..

Дали, не оставляя своих кружений, мантрами имён столбил пространства будущих холстов:

— «Гала и «Вечерний звон»; «Венера Милосская с ящиками»; «Гала молитвенная»; «Атомная Леда»…

— Это он обо мне, почему-то перейдя на шёпот, сказала польщённая Гала. А Поль, хмыкнув, заметил:

— Ну, не обо мне же!.. — заметил и как — будто сглазил: брат — Сальвадор, вдруг принялся забрасывать Поэта, одним за другим, обидными названиями:

Картина Восемнадцатая. «КОРРИДА»

— «Дохлый осёл»!.. «Лицо войны»!.. «Андалузский пёс»!..

— Теперь он — о тебе, — прокомментировала очевидное Гала. Элюар же, как паренёк выросший в пригородах Парижа, решил Испанцу «Андалузского пса» не спускать:

— Чего — чего? Сможешь повторить? Ты — «обсосок поросячий»?..

Женщина, жена будущая и жена нынешняя, конечно же, стала препятствовать возгоранию испано —французской корриды. Она придвинулась к закипающему Полю так близко, что пар из его бычьих ноздрей, выкладывал узором росный бисер на холодном лбу красивой «мамочки». Гала твёрдым посылом увещевала французского бойцового петушка:

— Поль-Поль! Полюшко! Успокойся!..».. пёс» — это такой фильм. Они с Бунюэлем снимут его, но не скоро, не скоро!..

А Дали продолжал наскакивать на Элюара, брызгая расплавленным бриолином, потом и слюной одновременно, и вращая телескопами хамелеоньих глаз:

— «Осеннее каннибальство»; «Загадка Гитлера»!..

Гала, потеряв… не терпение, нет: потеряв бездарно прожитые, счётом считанные, минуты, вдруг заорал на поединщиков трубной слонихой, учуявшей мышь:

— Всё!!! «БАСТА!»..

Дали замер в самом буквальном значении этого слова. Женщина подошла к нему и поцеловала по —матерински — в лоб, пригладила вороные космы, отёрла пот со лба углами шейного платка, и дала съесть с маленькой ладошки что-то вкусное, не переставая наборматывать шёпотом в подставленное ухо успокоительную невнятицу. О, как знакомо было Элюару это состояние поэтического транса!.. И поэтому он удивил самого себя, обратив к обессиленному Художнику слово:

— Брат!

Глава Двадцатая «ПЕРЕМИРИЕ».

Художник улыбнулся — пики его усов ударили в небо. А Гала продолжала разговаривать с детскими глазами Сальвадора, мягко и утешисто:

— «Мёд слаще крови», «Мёд слаще крови»!.. Помнишь, как ты её напишешь? Помнишь?..

— «Си —Си»!.. «Мёд слаще крови»!.. Когда, когда я её напишу?

— Потом. Я скажу — когда.

Дали, охватив умом будущую картину, вновь встрепенулся и зааплодировал сам себе:

— В «Треугольный час»! В «Треугольный час»! Дали напишет «Мёд…», Дали —да!..

Затем принялся каскадно подскакивать перед глубоким поклоном, повторяя «Комплемант» — «Комплемант»!.. «Сюр — реалисто!» «Дали — да!».

Гала отвела Элюара на полушаг в сторону, чтобы поделиться с ним почти родительской заботой:

— Ну, видишь, сколько ещё сделать предстоит. Как всё запущено. «Запущено — запущено»»…. Откуда это словцо у меня?.. А! В Малом — Островский… Дал тогда Сашок!.. Пьесу не вспомню!.. Эх, давненько я не была простой русской бабой, эх!.. А фраза —то хороша!.. моя!.. Браво, Елена Дмитриевна!.. Браво, мадам Дьяконова!..

Русская часть разговорного пассажа привела Элюара в замешательство:

— Ничего не понимаю, — сознался самому себе Поэт.

Но тут удивил всех Дали, произнеся совершенно трезво и даже исповедально, со слезинкой и трещинкой в голосе, фразу:

— Только тайной мы живы. Только тайной…

Гала, взвизгнув от восторга, бросилась целовать Сальвадора:

— Ах, ты моя умничка! Сам придумал?.. Сам, сам, ну, конечно, сам!.. Поль, что ты молчишь? Скажи, ведь молодец «Мадрид»?!. Так, мальчики, идите ко мне. Встаньте рядышком. Полюшко, ты — справа, дай руку. Сальвадорушка, ты — слева… Дай!.. Опять вся в краске! Оботри.

Дали, виновато хихикая, по-детски, дал всемирно известную клятву шалунов:

— Я больше не бу…

Картина Девятнадцатая. «ИГРА В СУДЬБУ»

Гала весело прервала его клятву на самом неинтересном месте:

— Будешь — будешь! Ещё как будешь. Ещё как! Ты такой у меня будешь!.. Но потом. Всё, тишина!.. Играем в «пятнашки». Я поднимаю руку и кого коснусь, тот обязательно станет первым. Рано или поздно, но обязательно станет!.. Игра называется «Я близнец существам, которых люблю!». Поль, эта строчка «из тебя», помнишь?.. Внимание -начали!

Взорвалась мелодия канкана из «Мулен Руж», и Поль с Сальвадором, как два ковёрных клоуна, начали дурашливо вращать фигурку необыкновенной женщины с её вытянутой вперёд рукой. Каждая остановка означала Выбор Гала: её палец, пронзая пространство и время, указывал на одного из соседей Поля: и испано-французский дуэт объявлял имя Претендента на первое место в истории… Вращая Гала, Художник и Поэт выкрикивали снова и снова элюаровскую максиму: «Я близнец существам, которых люблю!»… В итоге, получилось вот что:

ОСТАНОВКА №1: «Шагал Марк»… — ПЕРВЫЙ!

ОСТАНОВКА №2: «Утрилло Морис»… — ПЕРВЫЙ!

ОСТАНОВКА№3: «Сутин Хаим»… — ПЕРВЫЙ!

ОСТАНОВКА №4: «Модильяни Амадео»… — ПЕРВЫЙ!

«Аполлинер Гийом!»; «Леже Фернан!»; «Делоне Роббер!»; «Пикассо Пабло!»; « Макс Эрнест!“; „Сандрар!»… Первый -первый -первый -первый -первый -первый!!!!!!!…

ПЕРЕКРЫВАЕТ ВСЕ ШУМЫ КОЛОКОЛЬЧИК ПАРАДНОГО ВХОДА В «УЛЕЙ»!..

И кто-то нетерпеливый орёт:

— Консьержка! Откройте дверь! Консьержка МУЗА, где ты?..

И В ДВЕРЬ ПАРАДНОГО НАЧИНАЮТ СТУЧАТЬ!..

Гала останавливает игру и с грустинкой в голосе объявляет своим «чудикам»:

— Всё, надо идти!.. Ребята, до скорого! «Аревуар!»..

Картина Двадцатая. «МУЗЫ СЕГОДНЯ НЕ БУДЕТ!»

Поль вдруг всё понимает:

— «Консьержка», «Гала», «Муза»… Это всё — ты?..

— Да, да и да… Это всё я!.. Пока, мальчики! Не шалите!.. Ждите мамочку. Целую.

ВХОДНАЯ ДВЕРЬ ОТЕЛЯ «ЛЯ РЮШ» СОДРОГАЕТСЯ ПОД УДАРАМИ РАННЕГО ПОСЕТИТЕЛЯ…

Женщина уходила, как бы растворяясь в пространстве мастерской. На миг остановившись, обратилась к Элюару:

— Дорогой, не сочти за труд: там внизу Павлик — сходи, открой ему дверь. Вынесет… А меня — нет! Ни для кого!.. Так и скажи Павлику: Музы сегодня не будет — пусть поспит.

— «Кес ке се» — ПАВЛИК? — поинтересовался Поль.

— Павлик?.. ПАБЛО. Барселонец из Малаги… — и видя, что недоумение не покинуло лица Поэта, добавила, — …Пабло РУИС!.. «Авиньонские девицы».

— А, Пикассо! -возопил Сальвадор. На что ГАЛА -МУЗА не преминула заметить:

— О! «рыбак — рыбака»! … Ещё один испанец!.. Да, Пикассо — так он себя называет… Ну, вот теперь, действительно всё. Чао!.. Поль, сегодня я — на Монмартре, в «Бато-лавуар»… Там у Брака проблемы… Никому не говори!..

На этот раз Дама Судьбы решительно исчезла.

Два гения, «новокрещенные» Поль Дали и Сальвадор Элюар, оба разом, то ли крикнули, то ли взвыли брошенными щенками:

— ГАЛА!.. — но ответа не получили.

Когда Элюар спустился вниз, то никакой входной двери не обнаружил…

Эпилог

«ЕСЛИ В ДВЕРЬ СТУЧАТ С ДВУХ СТОРОН ОДНОВРЕМЕННО,

ТО ДВЕРЬ ИСЧЕЗАЕТ».

^{В БОЛОТЕ ЛЕТ УВЯЗЛО ЛЕТО}

Меня родители назвали Пифагор, друзья кличут Пифом… «Эй!. Пиф!"… Я торгую на привокзальной площади нарциссами, из железного ведра с надписью на боку: «ДЛЯ..» Полное ведро нарциссизма!.. Нарциссы я выдёргиваю из пассажирской толчеи — их легко отличить по довольным взглядам типа: «как же вам, земляне, повезло, что я у вас есть», и по походке а — ля попирание стопами красной дорожки в Каннах…

Вот он, соискатель выдвижения, брызжет на меня скачка́ми, а я говорю ему, выбрасывая руку с зеркальцем: «…если вы — это он, то денег не нужно!»…

Всякий стреканувший от меня — не нарцисс!.. А ежели угадка моя блеснула удачей, то в моём ведре одним цветком становится больше. Правило пророка Тересия срабатывает без осечки: проживёт долго тот, кто «никогда не увидит своего лица». Зеркальце умеет превращать человека в нарцисс, почти мгновенно. Так, с моей помощью, суетящаяся толпа редеет. А ведро полнится.

«Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи!..» — бормочу я, разгуливая по перрону с ведром, и выискивая: «кому — в кому?!»

Нарциссическая кома бессмертна: ей не даст пропасть доктор «Selfie», он же — «Себяшка». Своя «себяшка» ближе к телу.

Амальгама сильна тяГОГОтением к позе. В отражающем слое обратной стороны зеркала очень человеческий сплав: ядовитой ртути первородного греха с серебром покаяния.

Но кто путает позу с позицией?!.. Тот, кто торгует в храме!..

Торговля — это голое вино бесстыдной лозы со склонов сверкающих холодом вершин самолюбования.

Ту́пы гу́бы парнокопытных надежд, жующих жвачку жеманных отражений!

Нашпигованные человечеством вагоны разбежались догонять своих машинистов, кто куда… Пьедесталы вокзальных платформ пустеют — «время всякой вещи под небом.» Время болеть Тишиной, и время Тишиной исцеляться.

А всякое исцеление — есть перелицовка цели.

К трёхмерному времени я добавил одномерное пространство и… потом ещё раз добавил, и — ещё… Какой тёплый и ласковый асфальт! Над пьяным и оборотень потешается.

Ведро с непроданными нарциссами превратилось в грузовую тележку, а я: из Цветочника перекинулся в Носильщика.

«Над обрывом, по-над пропастью, по самому по краю!» — пел «Наше всех!», ВВС — Высоцкий Владимир Семёнович…

Вдоль пропасти перрона, по краю обрыва иллюзий, летит вприпрыжку рассыпчатый букетик незабудок. Под охапкой цветов — мельтешат красные сандалики…

Бежит и бежит… И падает.

Головки — на рельсах: Незабудки превращаются в Анютины глазки: Облонская в Каренину, мечтающую обернуться Вронской…

Носильщик «Я» зачем-то подобрал одну уцелевшую незабудку, лежащую на пассажирской платформе и бережно спрятал её в одном из тысячи сусеков стёганой, и в нескольких местах «простреленной» куртки.

Ватные фонтанчики дырок на куртке были: то ли от древних зацепов, то ли, в самом деле, от настоящих пуль… Кто знает?..

А: «золотая слеза» — капелька горя, или — капля богатства? Бред…

В закоулке глухом, на дне мешкотворном, шепчет незабудка, оказавшаяся в подкладке мира: «Прости!»

Это была её, а теперь уже́ — и моя, история… История опоздания к любви.

Шепоток незабудки грел Носильщика своим отчаянно жарким «Прости!»…

Носильщик был когда-то актером. И он умел, и любил уметь, провожать взглядом уходящие поезда.

Актёрская привычка вглядываться в пустоту вечности, она — от услужливой уверенности, может, и излишней, что темный квадрат зрительного зала густонаселен лицами-ножницами… И что ты перемалываешь монологами совсем не пустоту, а свежее мясо зрительского внимания.

Человек в бледной одежде, бывший лицедей со взглядом остриженной болонки, мечтательно толкал свою тележку, на которой, помимо чемоданов, расположилось спящее тело его подруги: азиатки — бывшей театральной суфлёрши.

Он лихорадочно искал сло́ва…

Но сло́ва всё не было, и не было…

Суфлёрша не могла помочь ему найти слово, потому как, спала, а Носильщику очень хотелось верно назвать то, что исходило от припрятанной в дырявом ватнике Незабудки.

Он по-рыбьи открывал бильярдную лузу рта, в надежде на то, что в его глотку упадёт комок — игровой шар из спрессованных букв, шар — воплотившийся из воздуха многоголосой вокзальной суеты. Воздух обнадёживал Носильщика своей неоднородностью: были в нём и жаркие сгустки любовных объяснений, и голые прорехи ругани, и черные ямы смертельных обид, и дымовые завесы удушающих одиночеств, и, освежающие ум, озоновые выдохи, — привратники грозовых решений…

Вокзальные воздушные покрова: то — сминались, то растягивались до звона, то трещали по швам, то намокали от слёз, то падали на целующихся влюблённых, которые частенько забывали дышать, то выгорали местами от палящих обид.

Если есть воздушные ямы, то найдутся и сгустки. А значит, катыш из букв обязательно подступит комком к горлу, чтобы родить слово!..

Слово придёт — и душа человеческая исполнится сказанием!

Я, Альфред Дулитл — король мусорщиков и носильщиков, четырёхколёсной своей говёнкой*, с несколькими чемоданами и спящей подругой на борту, половиню толпу на перроне, брюхом выруливая в главный фарватер пассажирского моря броуновских дел и тел, в ожидании слова.

Поджав ноги и распустив губы, спит между чемоданами моя милая, соучастница экскурсов в наше общее театральное прошлое и наших «приходов» в икотное будущее. Во сне она кажется счастливой: будто знает, для кого Носильщик припрятал на груди незабудку.

Когда приехали на место, Носильщик лег на платформу тележки, рядом с подругой, приобняв её за крутые плечи, и, улыбаясь будущему незабудочному сюрпризу, прикорнул.

Одно он забыл сделать: зарядить на тележке тормозную щеколду…

И куда они покатили?..

То ли навстречу поезду, а, значит, смерти… то ли — навстречу любви… Не важно, лишь бы — не в тупичок!

А вот и слово!.. И слово было Любовь!.. И сказал он, что это хорошо!..

^{НАБЛЮДЕНИЯ}

^{«ИРАКСКИЙ ТЕКСТИЛЬ»}

Я — обслуга. Нашёл подработку «на — покушать». А достался мне дедок иракец, бывший хозяин нескольких текстильных магазинов в Басре.

Тихий, добрый и грустный. Звать его — Хаим, что в переводе с иврита означает Жизнь.

Когда он чувствовал себя сносно, то начинал плакать. Почему?.. Он объяснял свои слёзы тем, что родился евреем и потому, пришлось ему покинуть милый его сердцу Ирак. Он и не плакал даже, а так, с лёгким подвоем причитал, шевеля синеватыми губами. Однако, синагогу при богадельне посещал исправно. Не удивлюсь: если там он тоже жаловался Всевышнему на то, что оба они — и Бог, и Хаим уродились евреями. И это не шутка, (Боже упаси!) — это нормальный Восток: сожалея — благодарить, и благодарить — сожалея.

Старичка я наблюдаю по семь часов в день, поэтому: «что вижу — о том и пою!»…

Вижу, к примеру, как же точно Хаим выбрал когда-то для себя профессию. Он сумел сохранить в себе, кроме тоски по родине, умилительно-детскую любовь к… тканям! Любая случайная, «несанкционированная» складка на материи — его личный враг!.. Он прибивает всякую неровность двумя терпеливыми пальцами: сверху вниз. А, прибив, нежно разглаживает всей ладонью место, где взбалмошная складка нарушила гармонию покойной стлани. Разглаживает — словно успокаивает, уговаривая не делать так более. Два пальца — ладонь, два пальца — ладонь… это как молитва Великого Уравнителя. Поэтому, скажем, банное полотенце он передаёт мне из рук в руки — как полковое знамя (!), предварительно вдумчиво и с трогательной торжественностью проработав ладонями и пальцами все махровые плоскости укладки. Глядя на его манипуляции, невольно проникнешься уверенностью в том, что забота о безупречности складывания — есть забота о размеренном дыхании вселенской материи… Очень похоже на то!..

Иврита дедок не знает, говорит чуть по-английски и, конечно, по-арабски. Такой вот он еврей.

Мы ладим. Как? — выразительностью моих жестов могла бы, наверняка, заинтересоваться Майя Михайловна Плисецкая, а уж архитектурой рожиц — сам Марсель Марсо. Хаим был обречён на понимание моих пластических этюдов — настолько они были совершенными (уроки в Щукинском училище не прошли даром!) … Когда же, особенно вдохновенные минуты моих пантомим начинали искрить излишками экспрессии, Хаим спешил во всём со мной согласиться, опасаясь, видимо, за мой рассудок. «Айюу-а!» — произносил он на каком-то птичьем сленге. При этом кивок его головы был царственно величав — на Востоке все спешат, умело скрывая, что никуда не торопятся.

Когда вспоминаю о своём добром подопечном, давно уже покинувшем юдоли земные (Да упокоится душа его!), то меня обволакивает тёплым облаком мысль, что понимание вовсе не является обязательным условием Счастья… «АЙЮУ-а!» Всего пять букв, пять гласных — и мир во всём мире!..

^{«ТИШИНА ПО ИМЕНИ КЛАВДИЯ»}

Есть тут, в Доме призрения, и школьная учительница из Белоруссии. Клавдия.

Она — «жрица» тишины. Малейший намёк на подобие звука, всё, что выше нуля хотя бы на 0,0001-ую децибела, призывает её к атаке на нарушителя: «Тише!.. А ну-ка, тише! С ума что ли сошли, так шуметь?!» Словно, именно ей, бывшей разведчице-партизанке, Заслуженному педагогу Беларусской ССР, лично ей, строго приказал Козьма Прудков: «БДИ!»… Кто-то скажет, что у Клавдии в требовании тишины проявляется обыкновенный преподавательский инстинкт. Но…

Ей — давно за восемьдесят. И она красива. Сегодня, сейчас. В иконописном пергаменте аскетического лица её — византийская сила покоя и чистоты…

А «былой» красоты вообще не может быть. Красота живёт только в настоящем. Потому, что настоящее — это точка, вместимость которой бесконечна. В ней все времена живут одновременно!

Красота — это всевластие притяжения Покоя, или Звезда — Рай в созвездии мира!.. Спасая мир, красота спасает самоё себя. Мир спасётся Миром, а Красота спасётся Красотой.

Как же красив мир Тишины!.. Он стоит Твоего спасения, Господи!..

Только вот, как нам научиться быть красивыми до тишины? И — тишить душу красотой?.. «Красоту трудно судить… Красота — загадка. (Ф.М.Д.)»

Но эта тайна — от небес. И она повелевает!.. И я преклоняю пред ней колени. Смиренный и трепещущий, я готов служить ей вечно. В загадочном луче её неизбывного света отсутствие времён и пространств никогда не покажется мне пустотой…

Подумалось: а ведь всякий красивый человек должен любить тишину. И, наоборот, любящий тишину — красив. «Безмолвная молитва», — так сказал о тишине афонский святой Паисий. Монахи же, вслед за Григорием Паламой, внутренний покой ума и сердца называют Исихией. Это не просто внешняя тишина, а — «безмолвие сердца», когда ум, освобождённый от шума забот и страстей, пребывает в Боге. Исихия — венец духовной жизни аскета, позволяющий достигнуть мира красоты Богоприсутствия!.. Тишина — как слово к небесам!..

Возьми меня в свою тишину, в своё небо, Красивая женщина Клавдия!.. Не — в тишину Отсутствия, а — в тишину Присутствия. Его Присутствия!.. Присутствия Духа Святого. Помоги мне ничего в моей судьбе не испортить.

Aparte: вспомнилось, соседка Клавдии по комнате в Доме престарелых, бывшая «зэчка», из блатных, по имени Рая, кажется, по-настоящему, по лагерному, сживывала бывшую разведчицу со свету. Доходило до ножевых порезов. Но… «Дальше — тишина!». Ни жалоб со стороны учительницы, ни доносов начальству, — ничего из этого. Ти — ши — на.

Прознать прознали, но — не от Клавдии. Не донесла. Не приучена.

^{«ДОКТОР ГАРДИ»}

Был среди насельников профессор химии из Румынии, доктор Гарди. Его я прочитал не сразу. «Вторая натура» явление нечастое: она образуется из условных рефлексов, профессиональных привычек у людей, любящих своё дело, то есть — работающих по призванию.

Так вот… Гарди систематически опаздывал в столовую. И я долго не понять — почему. Само по себе опоздание в медицинском учреждении легко объяснимо, и потому мало интересно: плохое самочувствие, затянувшиеся процедуры и т. п. Опоздал и — … опоздал.

Но!.. даже вовремя предупреждённый о начале «приёма пищи» профессор не спешил занять отведённое ему место за столом. Стена столовой, выходившая во двор, была стеклянной. Гарди неспеша закуривал сигарету и невозмутимо начинал наблюдать за суетой «контингента» внутри «аквариума». «Гарди! За стол!..» — зазывали химика сирены-медсёстры. «Да-да…» — отвечал он и продолжал курить. И только, докурив до фильтра, он вставал и входил в гастрономический зал. Этот ритуал не давал мне покоя. Ведь всегда со мной профессиональная привычка, благоприобретённая мною в Щукинском училище: умение наблюдать. Наблюдение, в режиссёрском деле, — это материал для работы. «Плоть жизни» стоит изучения!..

Наконец, до меня дошло: сигарета сгорает примерно за семь минут. Именно на столько минут Гарди оттягивал своё появление в столовке. Осенила догадка: «преподаватель-лектор входит в аудиторию последним!» Это незыблемое правило веками работает и не старится. Неужели и впрямь —человек соткан из привычек?..

В анналы Дома Престарелых вписан ещё один поступок доктора Гарди, сделавший его персонажем мифа…

Химик просто, как вызванивают на процедуры патронажную сестру, вызвонил себе в общую палату… — проститутку! И был вечер, и был шок. То есть, привычка баловать свою плоть, видимо, тоже являлась привычкой, как и привычка восходить на лекторскую кафедру спустя ровно семь минут после звонка. Я их прировнял, эти привычки, потому что Профессор искренне не понимал поутру, чем вызван к нему всеобщий интерес всех насельников и всего персонала. Может, секрет царственности — в отсутствии самооценок: монарх ни с кем и ни с чем себя не соотносит. Всё в Гарди восхищалось им самим, и только им самим!..

Царственное «КАК» — было его уютным облаком-коконом. Коконом, из которого празднично выпархивали бабочки-желания Его Величества Доктора Гарди!..

^{«ПРАЗДНИК ПРИЗРЕНИЯ»}

Мысли скачут. Старички и медсёстры скачут. Скачет утренник в Богадельне.

Я сижу среди кафкианского веселья, эдаким внештатным образчиком приглашённого санитара.

Старички в Израиле бодренькие, живут долго — потому что их хорошо поддерживает медицина и всеобщее, чисто восточное, уважение к старости.

Проще говоря, их не подбрасывают в Дома престарелых, а — определяют за немалую оплату услуг по уходу.

Сегодня персонал и насельники празднуют праздник. Гремит музыка. И весь персонал лихо, и с самоотдачей, имитирует всеобщее веселье. Немногих «ходячих» медсёстры выдёргивают из круга присутствующих на концерте старичков — чтобы составить с ними танцующие пары. Танцевальные «спарринги» заполняют собой пространство вымученными улыбками…

«Колясочники» же, или проще, «сидячие», тоже участвуют в празднике, но по-своему: они, будимые воплями музыканта-затейника, начинают размахивать в такт музыке всем тем, чем еще могут размахивать, не вставая, конечно, с кресел.

Эти движения отдельными частями тел под бодрящий мажор… я вряд ли забуду.

Подумалось: сильнее приёма, чем абсурдная имитация, наверное, нет. Не нарочитая, и — не пародийная… Хочешь что-то утвердить — покажи имитацию отрицания. Ставишь спектакль о любви — покажи имитацию ненависти. И, наоборот: историю о ненависти — через имитацию любви. Убийственный, по силе воздействия, приём. Кажется мне. Попробовал бы, если бы остался в театре!..

Но такой приём может стать и темой — например, имитация жизни. Это о преодолении разрывающей душу боли.

^{«ТРУБАЧ ПОД МУХОЙ»}

Чем меньше оставалось в бутылке, тем выше задиралось её запотевшее дно: человек жадно поглощал влагу «из горла».

Я стоял лицом к закату, и потому всё, что стояло между мною и красным экраном, воспринималось, как театр теней. Всё было зыбко, необязательно и нерадиво. Я, словно Мерсо в «Постороннем» Камю, отпустил на волю своё расплавленное жарой воображение, не додумывая интригу расплывающихся силуэтов… Образ полкового сигнальщика, играющего отбой из забавного профиля то ли горниста, то ли трубача, с картинно вздёрнутой кверху пивной бутылкой, достроила за меня обыкновенная мушка, двукрылая дрозофила. Её стараниями взалкавший мужичок окончательно уподобился настоящему трубачу, когда стал перебирать пальцами, держащими бутылку так, словно поочерёдно нажимал на клапаны реально существующего медного инструмента. И вот — как она, мушка, этого добилась!… Порхающая над пустеющей стеклотарой жужжащая зануда, решила, видимо, продегустировать пальцы «горе — музыканта», присаживаясь то на один, то на другой. Не меняя статуарности позы, мужик, поочерёдно вздёргивал пальцами, держащими вожделенный сосуд, пытаясь сбросить мушку с её «насестов». Так, на фоне светового занавеса заката, и возникла абсолютно точная иллюзия игры человека на трубе. Мушка и контражур, вместе, подарили людям романтичную картину: беззвучно играющий мелодию заката трубач — словно провожал солнце на заслуженный дневным трудом покой! Может, только Солнце и слышало мелодию?! В этом суть любовного посвящения.

^{«НАЧАЛЬНИК»}

Наш начальник даже в отхожее место не идёт, а — направляется. Твёрдым, слегка подпрыгивающим (он невысок ростом!) шагом. Направляется вдумчиво и энергично, с весёлой уверенностью человека, знающего цену своему шагу, своей секунде и своему имени.

Он направляется в гальюн так, как — будто его срочно вызвали туда по крайне важному делу. Вызвали сделать доклад о проделанной им работе. И он спешит поделиться с миром своими успехами.

^{«ЛЕКТОР — ШЛЯПНИК»}

Лектор… Фигуры его речи напоминали шляпы. Фетровые шляпы. Мягкие удобные и, конечно же, красивые… Но главным их достоинством был размер: любому — подходящий.

Лектор своими цветастыми и широкополыми фразами словно бы убирал головы умилённых слушателей. Убирал и любовался.

А ещё, шляпы служили для завороженных его максимами неофитов неким укрытием. Укрытием от лучей «солнца истины», коим и являлся для благодарной аудитории Лектор-шляпник.

Думается, солнечное превращение Лектора стало возможным оттого, что потребители его слов ожидали от вещателя чего-то подобного. Ведь лекция называлась: «Как сделать наши сны вещими?»… Само название обещало хоть немного чуда, и потому успех, витая, проницал сердца «обилеченных». А успех, как известно, есть дитя доверчивости и удивления. «Ведь обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!»…

Тихий бархатный голос, фетровые «шляпы» логических пассажей, весёлое, но не насмешливое, лицо, продуманно — сдержанная жестикуляция холёных рук — всё это приуготовляло публику к лёгкому переходу в сферу недоказуемого.

Первая часть волхвования была посвящена теме: как до погружения в сон суметь заказать «киномеханику» именно вещие кадры-картинки; вторая же часть — учила удержанию в памяти, ещё спящим человеком, всего увиденного в вещем сне.

Забавно, что фамилия у «Окучника», «Лектора — шляпника», была… ЦВЕТКОВ!

^{«БРЮКИ»}

Он гладил брюки так… Обнажив решётку основания кровати, клал на неё брюки… Тщательно разглаживал их вручную. Затем осторожно накрывал свою «укладку» матрасом, на котором собирался провести ночь, застилал постельное бельё, и… ложился. Спал же — на спине и не шевелясь!.. Поутру, извлекши из-под матраса свои портки, и проверив их на наличие «стрелок», как правило, оставался доволен результатами глажки.

^{«ЕРМОЛКА»}

Ветрено было… Ермолка на лысине человека трепетала и просилась в полёт. Человек придерживал её рукой так, что издали, голова его очень напоминала чайник прежней, доэлектрической эпохи: оттопыренный локоть — как ручка чайника, подпрыгивающая на ветру ермолка — крышка над кипенью, ну, а нос — это… нос!

^{«ПУК СОЛОМЫ»}

Так выглядели его волосы… Он, будто украл где-то охапку соломы и попытался спрятать украденное под небольшой кепчонкой. Но спрятал неумело, впопыхах, и потому голова его явила миру странное сооружение — в уменьшенном виде подобие эшафота для аутодафе: казалось, головной убор вот-вот вспыхнет, и мир тогда воскричит, ликуя: «На воре шапка горит! Держи вора!»

^{«СОЦ. ОБЯЗАТЕЛЬСТВА»}

Женская тюрьма. 80-е годы. Наш театр приехал выступить здесь. У входа в Ленинскую комнату, на стене, как и в любом советском учреждении, висит, красной меткой, «стенд» с непременными «догнать — и перегнать!»…

Читаю в разделе «Социалистические обязательства»: «…склонить пятерых (!) осужденных к даче показаний для возбуждения новых уголовных дел…».

Правдивости этой моей дневниковой записи никто из моих друзей не поверил!

^{«ГОЛОС»}

(сценарий для клоунской репризы)

Бравурный марш-«антре!» для Рыжего клоуна. В центре манежа артист раздаривает авансом комплименты, воздушные поцелуи, а, когда аплодисменты стихают, даёт зрителю понять, что намерен нечто важное публично заявить… Открывает рот, и, раздвинув руками тишину… не произносит ни звука.

ПАНТОМИМА «ПОИСКИ ИСЧЕЗНУВШЕГО ГОЛОСА»

Бедняга лихорадочно потрошит свои карманы, приподнимает манежный ковёр, проверяет даже обувь и шляпу, «пристает» к кому-то из публики: «Ты не брал?»… Всё тщетно. Голоса нет как нет!.. Потом, молитвенно сложа руки, умоляет всех подряд, по кругу, вернуть ему пропажу. При этом он всё время указывает на свой открытый и беззвучный рот. Но публика его не понимает, вернее, понимает по-своему: кто-то решает, что клоун голоден, и протягивает ему булку… Появляется и бутылка с водой!.. Клоун отвергает и еду, и питьё, и услуги стоматолога (да-да, нашёлся среди зрителей и такой специалист!). Отчаявшийся клоун вешает себе на шею двусторонний плакат:

Спереди — «Я потерял ГОЛОС!», а со спины — «Голос потерял МЕНЯ!».

Вдруг, сверху, из-под купола, — кашель, и сквозь кашель — голос…

ГОЛОС. Эй! Мужик?! Это ты голос потерял?

КЛОУН (мимикой и жестами, беззвучно). Да.

ГОЛОС. Может, я был твоим голосом?

КЛОУН (беззвучно). Не знаю…

ГОЛОС. А, где потерял?.. Когда?.. В полицию не заявлял?.. А какой он у тебя:

Ну, какие-нибудь особые приметы у него есть?..

(Клоун пытается показать — какой у него был голос, но его пантомима не справляется с этой задачей.)

ГОЛОС. Я мало что понял… Но вот ко мне прибились тут несколько бесхозных вариантов. Бомжуют, знаешь ли. Может, твой — среди них?.. Послушай…

Звучат варианты:

— детский плач: клоун — нет!

— львиный рык: клоун — нет!

— оперный: клоун кивает — да-да!

ГОЛОС. Ну, да!.. Раскатал губу!.. Да и пришли уже за ним, маэстро починил свои связки. Слушай дальше и не думай лгать!

— гитлер: клоун (в лихорадочном испуге) — нет-нет-нет!

— фальцет: нет!

— эротический шёпот: нет!

— заикающийся: нет!..

(Клоун останавливает демонстрацию, пытается что-то у Голоса выяснить.)

ГОЛОС. Что?! Чей я?.. Нет, не твой! Это точно. Меня потерял парень, который, увидев девушку своей мечты, потерял дар речи и остолбенел

(Клоун предлагает поискать её среди публики, но Голос его останавливает.)

Погоди её искать. Ну, найдём мы её, а — он?.. он же её не ищет. Парень уставился в одну точку и замер, как соляной столп. Она, кстати сказать, тоже молчит.

КЛОУН (Голосу. Пантомимически.) Скажи, а ты этого парня можешь сюда привести?

ГОЛОС. Сюда привести? (Клоун кивает.) Того парня? (Клоун —«да». ) Нет ничего проще: её смех и звук её каблучков приведут его к нам… Внимание!..

(Звучит перестук каблучков, сплетающийся с милым девичьим смехом.

Звук нарастает, и с ним появляется Белый Клоун, Пьеро. С идиотской улыбкой на лице, в полной прострации, он шагает, ведомый звуковым следом любимой девушки. В центре манежа он застывает вместе с застывшим звуком.)

ГОЛОС. Да, это тот самый парень, что меня потерял.

(Рыжий обыгрывает статуарность партнёра. И обнаруживает при простукивании «столба», что в Белом живёт ЭХО. Он распахивает левую часть его жилетки, и обнаруживает под нею сияющее красным светом сердце. Затем из сердца Белого Клоуна ударяет лазерный луч. Затем, делая из цилиндра партнера плоский блин-шапокляк, и обыгрывает получившийся из головного убора плоский круг, как виниловую пластинку. Включает её, заводя «грамафонной» ручкой: и весь зал слышит песню в исполнении Анны Герман и Муслима Магамаева «Мы эхо друг друга». Песня звучит, «пластинка» вращается на голове Пьеро, сердце влюблённого поэта горит, а Рыжий дождавшись, когда из алого сердца друга ударит лазерный луч, начинает медленно вращать Белого вместе с его лучом. Сделан круг по креслам зала, и — вдруг, на луче и в полной тишине звучат, мужской и женский, голоса… На другом конце луча сидит Клоунесса, Мальвина…)

ОН. Любима-Я… ОНА. Я -Я -Я…

ОНА. Люби-МЫ-й… ОН. МЫ — МЫ — МЫ…

ВМЕСТЕ. Навсег-ДА?!.. ДА-ДА-ДА-ДА….!

(ОНА спускается к НЕМУ и под песню «Мы эхо…», они уходят. Рыжий один, в центре манежа, смотрит ИМ вслед…)

ГОЛОС. Влюблённым голос не нужен! (Клоун даёт понять, что Голос нужен ему.) Тебе?.. Ну, что ж, почему — нет?..

КЛОУН (обретши голос). Уважаемая публика!.. Сердца, жаждущие любви, — поют, а значит, где-то, живёт эхо, вторящее песне — одной на двоих! Прошу вас, громко, все вместе, посчитайте до пяти. И я пойду искать!

(Публика считает до пяти, и там, где стоял Рыжий Клоун, вспыхивает петарда, и Артист исчезает. Громко звучит припев песни. После которого едва слышится ворчание узнаваемого голоса: «…а, как найдешь, я опять станут ненужным, да?..)

*КОДА*

^{Глава шестая. ДИАЛОГИ}

^{КОРОЛЬ ЛЕИР}
(Драматический этюд)

«Ты — тень теней, тебя не назову…»

Андрей БЕЛЫЙ

Действие происходит в Вестминстерском аббатстве в склепе — усыпальнице английских королей.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ЛЕИР — тень короля Леира.

ШУТ — тень придворного шута.

КОРДЕЛИЯ — тень дочери короля Леира Корделии.

ШЕКСПИР — автор пьесы «Король Лир».

^{ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ}

На сцене в порядке появления — Шекспир, Король Леир и Шут.

ШЕКСПИР (вычитывая из своей же книги «Король Лир»). «Не надо вынимать меня из гроба!»

Пожимает плечами и с легким сожалением, как бы повинуясь приказу, закрывает книгу и уходит.

ЛЕИР (появляясь из гроба с портретным барельефом).

Кто я?

ШУТ (выкарабкиваясь из другого каменного ящика, никак художественно не оформленного). Я весть принес на острие ножа, вонзенного мне в спину!..

ЛЕИР. Что мелешь?

ШУТ. Зерна глупости твоей.

ЛЕИР. Кто я?..

ШУТ. Ты— тень Леира.

ЛЕИР. Кого-кого?

ШУТ. Леира.

ЛЕИР. А кто это — Леир?

ШУТ. Да тоже тень.

ЛЕИР. Так я тень тени?

ШУТ. Тень тени Короля, смерть смерти Властелина!.. И,

слава Богу, не король теней.

ЛЕИР. Выходит, он… ну, то есть я… ну, то есть мы… мы что, выходит, все умерли?!.

ШУТ. Что — страшно?

ЛЕИР. Поднять бы парус пониманья, чтоб ветер истины поймать!..

ШУТ. Кто назовет свой страх ступенькой, тот взойдет. Кто назовет стеною, лоб расквасит. Все дело лишь в названье: называй!..

ЛЕИР. Так просто?

ШУТ. «Просто»?.. Так же просто, как луной обжечься!.. Дать имя вещи — все равно что самому той вещью стать. Хотя б на миг. Миги — маги. Мильон имен — и столько же судеб: судьба от имени берет начало.

ЛЕИР. Я тень!.. Леира тень… Но ты? Кто ты?

ШУТ. Я тоже тень… Тень шутки мирозданья… Умеет Небо посмеяться!.. Его улыбкой был когда-то я…

ЛЕИР (обрывая Шута). Ты не ответил на вопрос. Под именем каким ты был в миру известен?

ШУТ. Вопрос — что пес. Вопросу твоему хозяин ты… Ведь так? ЛЕИР: Конечно.

ШУТ. Мне ж не пристало чужого пса прикармливать намеками, чтоб в дом твоей догадки вором влезть и… вынести алмазы остроумья в кармане дерзости моей.

ЛЕИР. Шут и балабол!..

ШУТ. Браво!.. Два этих титула я с честью понесу!.. Уже несу. Уже носил. Поберегись, хваленая серьезность: я иду!.. Шут короля и сам король шутов!..

^{ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ}

Входит Корделия, за ней — Шекспир.

ЛЕИР (пристально вглядываясь в Корделию). Кто ты, дитя?

КОРДЕЛИЯ. Душа. Душа живого человека.

ЛЕИР. Я имя дам тебе — ты только пожелай.

КОРДЕЛИЯ. Да, назови, прошу, и станешь мне отцом.

ЛЕИР. Кор-де-ли-я… Корделия — дитя!..

КОРДЕЛИЯ (повторяя за Королем). «Корделия»…

ЛЕИР. Произнеси: «Леир»…

КОРДЕЛИЯ. «Леир»…

ЛЕИР. Как славно!.. Еще, еще скажи!..

КОРДЕЛИЯ. Ле-ир… Леир…

ЛЕИР. Ты — дочь моя.

КОРДЕЛИЯ. Я дочь твоя.

ЛЕИР. Я твой отец.

КОРДЕЛИЯ. Ты мой отец.

ЛЕИР. Какая славная… (Осекся вдруг.)

ШУТ (продолжая фразу за Королем). …игра! (?)

ЛЕИР (трезвея). Ах, да… игра!

ШУТ. Игра с душой живого человека.

ЛЕИР (дочери). Ну, говори… Нет, погоди, сейчас взойду на трон. Где трон?!. (Ищет трон.) Где же трон?!.

ШУТ. Мне кажется, один из нас глупей шута. Названье!..

ЛЕИР. Что — «названье»?

ШУТ. Названье дай!.. Ужели все сначала?!

ЛЕИР. Ах, да! Совсем забыл!.. (Неожиданно бьет Шута сильно по шее. Тот падает на четвереньки.)

ЛЕИР. Трон — это ты.

ШУТ (потирая шею). За что?..

ЛЕИР. Велю. Итак, Корделия!..

КОРДЕЛИЯ. Да, государь мой батюшка.

ЛЕИР. Что хочешь ты сказать мне? Дочь — отцу?..

КОРДЕЛИЯ. Ничего.

Немая сцена: все смотрят вопросительно на стоящего в стороне Шекспира.

ШЕКСПИР (захлопывая книгу). «Из ничего и выйдет ничего!»

ЗАНАВЕС

«ИОСИФ И МАРИЯ»

^{ВИДЕНИЕ ПЕРВОЕ}

Ночной стриптиз — клуб. Жильё — гримуборная. Справа — ступеньки: вход. Слева — ванная комната. В центре — кровать. Неуютно. Потолок протекает: тазы, горшки, миски. Стук капель. С потолка свисает шнур с патроном без лампочки. Под шнуром — стремянка: видно, что кто-то безуспешно пытался бороться с темнотой. На полу — афиши, вместо ковриков. Полумрак. Отдалённые звуки и шумы стриптиз — шоу…

Входит МУЖЧИНА. На нём — хламида, широкополая шляпа, сандалии на босу ногу. Он застыл на пороге. Виден лишь силуэт в прямоугольнике двери. Со светом в каморку врывается ГОЛОС КОНФЕРАНСЬЕ…

«Вечер добрый, господа!

Вечер жизни, вечный вечер!..

Чьим крестом ваш путь отмечен?!

Чья печаль вам душу лечит?!

Радость чья её калечит?!

Вы — откуда? И — куда?..

Добрый вечер, господа!..»

Мужчина закрывает за собой дверь. Всё стихает. Он неловко продвигается в темноте. Замечает стремянку. Ищет лампочку. Находит. Встряхивает её. И она загорается в его руках. Но когда за дверью возникает шум борьбы, лампочка гаснет…

КОНФЕРАНСЬЕ. Какого чёрта, детка?! Тебе ещё две минуты

трясти задом!

ЖЕНЩИНА. Пусти!

КОНФЕРАНСЬЕ. Заметь, голым задом!..

ЖЕНЩИНА. Пусти!

КОНФЕРАНСЬЕ. Почему ты не разделась? Что произошло?

ЖЕНЩИНА. Я не могу сегодня. Не могу!.. Пусти!..

КОНФЕРАНСЬЕ. Сегодня? А что за день сегодня? Праздник Непорочного Зачатия?.. Не дури, детка. Капризничает тот, у кого есть деньги. Капризы дорого стоят. У тебя двадцать минут. Этого достаточно, чтобы высохли твои сопли. Следующий номер — без фокусов!.. Ты поняла меня, детка? БЕЗ ФОКУСОВ!.. (Уходит. На полпути останавливается из-за всхлипов Женщины.).. Ну-ну, ты же профессионал… Это нервы. (Вдруг, орёт непонятно, на кого.) Какого чёрта у тебя тёмно!!! (Замечает стремянку.) …А, я — сейчас… (Влезает на стремянку.) Лампочку… Дай лампочку!..

Выйдя из темноты, МУЖЧИНА подаёт лампочку Конферансье.

(Мужчине.) Какого чёрта?.. (Пауза, вспомнил, видимо об уговоре.) …А, это ты. Ну, ладно. Работа есть работа. (Женщине.) …Извини, детка, я не успел тебя предупредить — он договорился. (Спрашивает её согласия.)

Да?.. (Женщина молчит, и поэтому его вопрос уже больше походит на приказ.) …Да?! (Почти орёт.) ДА?!!

МУЖЧИНА. Да.

КОНФЕРАНСЬЕ. «О, кей»!.. Но учти, парень, у тебя тоже — двадцать минут. (Взглянув на часы, делает поправку.) Нет, уже — пятнадцать. Извини.

Уходит

ЖЕНЩИНА. Я… грязная.

МУЖЧИНА. Я омою тебя.

ЖЕНЩИНА. Ты?.. Ну, что ж, если хочешь — давай в ванной. Только учти: это — плюс пять. Деньги есть?

МУЖЧИНА. Я омою тебя в роднике твоих слёз. Мы найдем его.

ЖЕНЩИНА. Где — где?

МУЖЧИНА. В роднике…

ЖЕНЩИНА. В каком ещё роднике?

МУЖЧИНА. Слеза всегда чиста. Человек бывает… Грязной бывает его рубаха… Грязно его тело… Грязны мысли.

Но… Слеза всегда чиста. Это святая вода. Она очищает. Она причащает.

ЖЕНЩИНА. А-а-а!.. Так ты — попик!.. Да? Из «Армии Спасения»?.. Чего уставился? Попик — спрашиваю?

МУЖЧИНА. ………………

ЖЕНЩИНА. Что, спросить нельзя?.. Думаешь, ваши сюда не ходят?

МУЖЧИНА. У каждого есть родник. Родник его слёз. Даже когда сухи глаза, мысли и сердце, — он живёт, он бьёт. Он есть!.. Где-то в самой глубине выжженной души. Есть!..

ЖЕНЩИНА. У — каждого, говоришь?

МУЖЧИНА. Бегут ручьи. К морю слёз, к морю святой воды…

ЖЕНЩИНА. Похоже, давно высохло это твоё море. Люди не плачут. Они очень стараются не плакать. Хотят выиграть у жизни «всухую».

МУЖЧИНА. Нет, не иссякнет море. И не выйдет из берегов. Только бы люди нашли его!.. Купель ждёт своих младенцев. Младенцев, которые могут умереть от старости и болезней, так и не став Новорождёнными.

ЖЕНЩИНА. Точно, — попик!.. Ну, давай, давай! Тебя ведь слушают. Давай! Но учти, тебя слушают лишь потому, что нет сил вышвырнуть за дверь.

МУЖЧИНА. Не всякий, кто говорит о чистоте — чист.

ЖЕНЩИНА. А-а-а!.. Значит, ты — не святой?.. Не святой, да? Значит, руки тебе целовать не надо? Каяться? Расцарапывать себе лицо? Рвать на себе волосы? Посыпать голову… этим… ну, как его?.. Забыла! Хрен с ним!.. Не надо, значит? Значит, — не святой?

МУЖЧИНА. Если бы!..- ты бы поняла меня без слов!

ЖЕНЩИНА. «Море слёз»! «Родники»!.. Сюда заглядывают порой такие «младенцы»! Если б ты их видел!.. Они приказывают — они заплатили. А, если что не ним, знаешь, что они делают?

МУЖЧИНА. Знаю.

ЖЕНЩИНА. Не-е-ет! ТЫ не знаешь — знаю Я!.. Рассказать?.. Рассказать? Им мало тела! Хотя, тут есть за что платить — сам видишь! Нужны ещё и мои глаза!.. «Купель»! Знаешь, что они сделают с твоей купелью, если найдут? Такую же сливную яму, какую сделали из меня!..

МУЖЧИНА. ОНИ — не найдут.

ЖЕНЩИНА. Так, как же, спаситель? А?.. Ты говорил — если бы «все», «нашли море»?!

МУЖЧИНА. Я — не спаситель. Не называй меня так, прошу тебя.

ЖЕНЩИНА. А как, как тебя называть?! Придурком, залезающим в душу, как в постель?! Чем ты лучше их? Чем? Им нужны мои открытые глаза, тебе — открытая душа. Только они платят и не прикидываются чистюлями, как ты!.. Они знают, кто они такие есть. Я — знаю. Все про них всё знают. А вот, ты — кто такой? Кто?! КТО?!!

МУЖЧИНА. Я плотник.

ЖЕНЩИНА. Плотник он!.. А что такое, «плотник»?

МУЖЧИНА. Ну, — столяр, если хочешь. Краснодеревщик.

ЖЕНЩИНА. Краснодеревщик?.. Коммунист — что ли?

МУЖЧИНА. А, что такое, «коммунист»?

ЖЕНЩИНА. Ясно. А чего врёшь: разве деревья бывают красными?

МУЖЧИНА. Цвет плоти древесной — это как цвет совести.

ЖЕНЩИНА. Стало быть, и чёрное бывает? Дерево?..

МУЖЧИНА. Есть. Но это очень редкое дерево. И…

ЖЕНЩИНА. Ну-ну, продолжай!.. Что — «и»? Самое дорогое, да?

МУЖЧИНА. Да, оно притягивает деньги. Я понимаю, о чём — ты. Да, есть даже дерево — убийца… Но из него никогда не сделать ни стола, ни кресла, ни колыбели для младенца.

ЖЕНЩИНА. Зато, из чистого белого дерева можно сделать хороший, большой и прочный крест, и…

МУЖЧИНА. Не надо, прошу тебя, Мария!

ЖЕНЩИНА (поразившись своей догадке). МАРИЯ?

МУЖЧИНА. Мария.

ЖЕНЩИНА. Ах, Мария!.. Уж, не из полиции ли ты, дружочек?..

МУЖЧИНА. Мария, я пришёл за тобой.

Мужчина пытается что-то вынуть из нагрудного кармана. Женщина оценивает его жест по-своему: там, в кармане, полицейский жетон!.. И нельзя позволить «фараону» удостоверить его права. Поэтому, она хватает непрошенного гостя за руку и вопит: «А-а! Насилуют! Уйди ты, тварь поганая! Помогите! (С надеждой, глядя на входную дверь.) Ну, где же эти сволочи?..» Крики, удары, срывание одежд: сцена изнасилования разыграна Женщиной очень убедительно, но столь желанные свидетели не спешат появиться в дверях. Силы покидают бедную Женщину, Она закрывает глаза и садится, тяжело дыша, на кровать. Протягивает Мужчине, как полицейскому, смежные кулаки. Сдаюсь, мол, «твоя взяла» — арестовывай. Но мнимый «полисмен» почему-то не спешит защёлкнуть на Женщине наручники. Он ведёт себя очень странно: бережно укрывает её плечи халатом, приносит воды и заботливо поддерживает донышко стакана, когда Женщина пьёт, потом, поцеловав её волосы, замирает у неё на коленях, свернувшись «калачиком»… Пробудившись для какого-то нового чувства, Женщина, с недоумением смотрит сначала на стакан, затем видит затылок Мужчины, и решает — ударить!.. Но что-то ей явно мешает это сделать.. Злоба, поднявшая руку для удара, вдруг начинает бороться с чем-то необъяснимым. Борьба бьёт по руке дрожью. И — чем короче секунда, тем яростней борьба… Женщина не выдерживает напряжения: она, с криком, падает лицом в подушку. Её плач пробивается к Мужчине детским подвоем: пронзительный и неостановимый, как осенняя дождливая сыпь. Обиженно плачет маленькая девочка по имени Мария. Мужская ладонь тщится утешить её волосы…

ИОСИФ. Я пришёл за тобой, Мария. Я — Иосиф Плотник, твой муж перед Богом и людьми. Я нашёл тебя. И мы уйдём вместе. Ты плачешь? Это прекрасно! Мы пойдём по твоим слезам к Дому. И найдём его. Он построен из Любви… из нашей, с тобой Любви, Мария. Ты войдёшь в Дом женой и матерью. И у нас родится мальчик. О нём я могу говорить долго. О нём я говорю всю свою жизнь. Долгую жизнь. Боже, как долго я живу! Как долго я ищу тебя, Мария! Я говорю тебе о Нём. Ты не можешь не чувствовать!.. Ты должна знать, зачем я пришёл. Это — ОН!.. Он — Спаситель!.. Понимаешь? Он выведет всех. Всех! И омоет каждого пречистой водой сострадания. Он один знает, как это сделать. Он один только и может справиться с этой работой. Пойдём, Мария!.. Пойдём. Наш Сын ждёт своего Рождения!..

Иосиф идёт к двери, уверенный, что Мария следует за ним. Так и есть: как зачарованная, она повторяет каждое его движение. Повторяет шаг за шагом. Но у самого выхода из каморки, у порога, Мария останавливается.

МАРИЯ. Милый мой. Муж мой. Иосиф!.. Я узнала тебя. Я люблю тебя. Милый… Но — почему?.. Почему ты не пришёл раньше? ПОЧЕМУ?!! Господи!.. Я хочу. Хочу быть твоей женой. Боже, как я хочу!!! Но — мальчик. Иосиф!.. МАЛЬЧИК!!! Я уже не могу. Прости меня. Я — грязная… Моя утроба только однажды выбросила полуистлевший труп. Бедное дитя!.. Иосиф!.. Не уходи!.. Знаешь, как оно держало ручки? Вот!.. Вот так! (Молитвенно складывает ладони.) … Иосиф! Муж мой!.. Не оставляй меня!.. НЕ ОСТАВЛЯЙ!..

Иосиф уходит. В комнате опять делается темно. Лишь в светлом проёме двери — коленопреклонённый силуэт Женщины, так и не ставшей Марией.

^{ВИДЕНИЕ ВТОРОЕ}

Время — средние века. Может быть, — Испания. Замок. Или — дворец. Белый зал. Утро. Солнце. ИОСИФ стоит у окна. У ног его — ящик с инструментами. ВХОДИТ ДАМА. Она не замечает спину плотника. Дама стремительно пересекает зал, направляясь к креслу. Кресло — в самом центре белой и гулкой пустоты. Стрельчатость возвышения очень напоминает трон. Дама садится. Нервно задумывается. Видно, что она плохо спала. Может быть…

ИОСИФ. Славен день, Грандесса!..

ДАМА. Ты напугал меня, плотник!.. Как ты вошёл?.. Ты закончил работу?.. Где дворецкий?!

ИОСИФ. Я не входил.

ДАМА. Оставь свои туманности!

ИОСИФ. Не может войти тот, кто не выходил.

ДАМА. Ты что же, всю ночь провёл в замке? Ха! Это — даже не смешно, это — занятно!

ИОСИФ Я всю ночь провёл во сне.

ДАМА. Мой Белый зал стал уже ночлежкой? Ты спал здесь, мастеровой?.. (Оглядывая зал.) Спал в моём зале? Уж не на этом ли кресле ты храпел?!

ИОСИФ. Не всякий, кто спит, видит сны. И не всякий, кто видит сны — спит.

ДАМА. Довольно — довольно!.. Ты злоупотребляешь, плотник! Всякая беседа уравнивает.

ИОСИФ. Но…

ДАМА. Довольно, я сказала! Дворецкий! (Звонит в колокольчик.)

ИОСИФ. Но одна песчинка беседы стоит пустыни страха. Пустыни страха и одиночества… (Замечает вошедшего Дворецкого.) Но ты права, Грандесса, — настало утро. И только сон не знает привилегий в этом мире.

ДАМА. Что ты этим хочешь сказать, несчастный?

ИОСИФ. Прекрасный сон может прийти и к несчастному. И всякий несчастный может войти в любой сон. Даже в прекрасный сон Грандессы. Войти и провести там ночь.

ДАМА. «Ваша светлость»! (Подаёт знак Дворецкому, и тот швыряет Иосифа к ногам Грандессы.) … Ты, дерзкий, забыл добавить — «ваша светлость»… (Наступает ногой на руку плотника.) Ну? — не слышу!..

ИОСИФ. Сон измучил тебя, Грандесса…

ДАМА. О! Мои мученья не сравнятся с твоими, если ты не укоротишь свой язык!.. (Иосиф стонет.) Что — что?.. Хочешь ещё одну ночь провести в замке? (Стон.) …Хорошо. Ты проведёшь её здесь! Но учти, безумец, кроме зала, который ты облюбовал, есть ещё и подвал. Просторный подвал. И — не один. Я разрешу тебе выбрать.

ИОСИФ. Я ничего не могу выбрать, Моя Королева. Даже если очень захочу этого.

ДАМА. Трусливый льстец! Ты назвал меня королевой?! Тебе так хочется жить?

ИОСИФ. Та, что родит Царя, воистину назовётся Царицей, Королевой, если тебе угодно.

ДАМА. Что?!.. (Дама жестом изгоняет слугу.) Говори!.. (Бьёт плотника.) Ну! (Ещё удар.) …Говори!!!.. (Вдруг останавливает сама себя.) Нет, ты продолжишь позже. Ночью. Я навещу тебя. По — соседски. (Колокольчиком вызывает дворецкого.) Увести!.. Вниз. Освежите его учтивость. Но так, чтобы язык шевелился.

(ЗАТЕМНЕНИЕ.)

Ночь. Подвал. Руки ИОСИФА простёрты — они охвачены уходящими к потолку цепями. Грубо сколоченная лавка и стол. На столе: светильник, стилет, плеть и маска палача — колпак с прорезями для глаз. Гремят засовы. Входит ДАМА. Она — в чёрной накидке поверх алого платья…

ДАМА. Душно у тебя здесь!… (Сбрасывает накидку к ногам прикованного плотника.)

ИОСИФ. Славен день, Грандесса.

ДАМА. Ты забавен! (Смеётся.) … И так учтиво хитёр. Ждёшь моего возражения, и — моего вопроса? Да?.. Нет, не ждёшь: ты его жаждешь!.. Хм! Глубокой ночью приветствовать свет дня!..

ИОСИФ. Возражение возрождает.

ДАМА. Что?! Что, несчастный, может возродить твой жалкий лепет? Ты хочешь выманить беседу, как мальчик выманивает тарантула из норы — кусочком смолы на ниточке? На, держи: сейчас ночь, мастеровой! Холодная и беззвёздная ночь!.. Ну, доволен? Теперь кусочек смолы — в твоей шершавой лапе. Но учти, бедный мой плотник: ниточка у меня в руках… (Ложится перед Иосифом, и начинает ласкать его ноги, бёдра…) В этих белых и нежных руках… И, ещё, учти, наивный простолюдин, тарантул, которого ты дразнишь и пытаешься выудить, ядовит. Смертельно ядовит!.. Ну, а теперь — то, что ты хочешь услышать — вопрос, которого ты ждёшь: «Отчего ночью ты славишь день, несчастный?»…

ИОСИФ. Когда же, по-твоему, надо славить день?

ДАМА. Тогда, когда он приходит. Это, по крайней мере, разумно.

ИОСИФ. Что же, ночью петь славу тьме, и только днём — свету? И это ты называешь разумным?

ДАМА (резко вскочив оттого, что почуяла иезуитскую ловушку). А ты опасней, чем я думала!

ИОСИФ. В клетке из рёбер, внутри каждого из нас живёт планета по имени Сердце. Она светла и тепла, эта планета. И то, что ты называешь ночью, — не может украсть её лучей.

ДАМА (забавляясь от души). Каждое сердце светло и тепло?!.. (Почти хохочет.) Нет! Дважды ошибиться в одном и том человеке: это уже не смешно, это — занятно!.. Ха! Значит, мастеровой, КАЖДОЕ сердце светло и тепло?

ИОСИФ. Да.

ДАМА. Светло и тепло?

ИОСИФ. Светло и тепло.

ДАМА. И — сердце палача, который сейчас войдёт сюда?

ИОСИФ. У каждого из нас есть свой палач. И свой подвал тёмных желаний. И чем просторнее этот подвал, тем он темнее. И чем темнее, громче дыхание палача за дверью… Он — в маске. Почему, Грандесса? Почему палач — в маске? И почему мы не спешим сорвать с него эту маску?.. Да, потому, что знаем: под маской — близнец, брат наш. Мало приятного увидеть самого себя в этой незавидной роли. О! тот палач во сто крат страшнее, страшнее этого бедняги — за дверью — который ждёт твоих приказаний, и который забыл здесь свою маску.

Дама подходит к столу, поддевает кончиком стилета тряпичную маску: разглядывает её, чему-то улыбаясь. Затем идёт к Иосифу, и одним движением нахлобучивает ему на голову зловещий колпак. Отходит на шаг, чтобы полюбоваться своим произведением.

ДАМА. «Бедняги со светлым и тёплым сердцем»?.. Так? (Смеётся.) Ох, мой славный плотник! Ты порождаешь слово, и потом славно борешься с ним. Но оно сжирает тебя, твоё славное дитя, не выплёвывая даже косточек. Да. Сжирает!!!..

ИОСИФ. Свет от света, Грандесса! Свет от света. Принять и вернуть. Вернуть и снова принять — это значит, отразить! Прими сердцем и верни от сердца. Свет Солнца нашего: свет Отца нашего. Кружат планеты. Кружат сердца. Вокруг Солнца нашего. В лучах Отца нашего. Но — кто отразит, Грандесса, кто? …Чьё сердце уподобится солнцу и, хрустально — чисто, божественно — тепло, вернёт миру каждый лучик Отца? Кого минует Затмение Солнца? Затмение Сердца? Кто скажет: разумно — это значит, по Любви?!..

ДАМА. (Сдёргивает с Иосифа маску, и подносит к его лицу свечу.) Я сожгу тебя, мерзкий древотёс! Сожгу!.. Как же ты осмелился верующего обращать в веру? Я сожгу тебя. СОЖГУ!!!..

ИОСИФ. Затмение сердца, Грандесса. Затмение сердца: это оно мешает тебе ответить мне.

ДАМА. Ещё — слово! Ещё — только слово!

ИОСИФ. Как же надо бояться света, чтобы так гордиться ставнями?!..

ДАМА. Плотник! Я приказываю тебе!!!

ИОСИФ. Как же надо бояться своего сердца, чтобы так гордиться разумом?!

ДАМА (Бьёт Иосифа маской по лицу.) Палач! ПАЛАЧ! СЮДА!

ИОСИФ. Погоди, королева, не зови его!..

ДАМА. Ну, уж нет! Ты разозлил меня, грязный софист! Дрожишь?! Ты будешь не только дрожать, но и корчиться под треск поленьев и шум толпы. А теперь, подскажи мне, ну! — какое дерево сгорает медленнее других? Ну!.. Ты знаешь — ты ведь плотник. Я хочу, чтобы завтра утром ты хорошенько помучился на костре!.. Так, какое дерево?

ИОСИФ. Затмение сердца, Грандесса. Затмение сердца… Ты не мне палача зовёшь, но — себе. Ты боишься не моих вопросов, но — своих ответов. И то, что ты называешь разумным, закрывает сердце твоё. Да, разумна твоя гордыня! Разумна твоя зависть. Даже вожделение твоё разумно. Но это — затмение. Оно проходит, Королева. Только не отрекайся от своих снов. Открой своё сердце, пока лучи не устали просить отражения. Открой! Как вчера ночью! Во сне! Когда разумность твоя оставила пост!..

ДАМА (Вне себя.) Хватить болтать, жалкий трус!!!… Вся твоя философия не стоит зубной боли! (Стряхнув с себя наваждение ярости.) Но надо сказать, тебе удалось… Да, удалось!.. Ты чуть не скрылся от меня в тумане словоблудия. Браво! Браво, плотник!.. Ты верно, верно рассчитал: в костре исчезло бы всё, всё, что надо вытянуть из тебя. По жилочке вытянуть!.. Ну, признайся, ты ведь не колдун?.. Не-е-ет. Ты — не колдун. И — не еретик даже!.. Ты, любезный мой исповедник, — заговорщик. ЗАГОВОРЩИК!.. Правда? Да? (Смеётся.) … Браво! Браво, плотник! Трижды ошибиться — браво!.. (Отсылает палача вон.)

ИОСИФ. О чём ты, Грандесса?

ДАМА (по-кавалерийски оседлав скамью). Сегодня утром ты даровал мне титул королевы, мне — герцогине!..

ИОСИФ. Да, Королева.

ДАМА. Вот! Хорошо, что ты не запираешься. А теперь, скажи мне: что означали твои прозрачности относительно престолонаследника? У меня три дочери, и я — вдова? Ну?..

ИОСИФ. Я не понимаю.

ДАМА. Ну-ну!.. Это ведь твои слова: «…та, что родит царя…» — твои?

ИОСИФ. «…назовётся Царицей». Да, я так сказал.

ДАМА. Кто ты такой? И о чём шла речь?

ИОСИФ. Я отвечу тебе, но прежде… Тебе не трудно будет исполнить мою просьбу. Ты ведь смелая женщина: ты — дочь рыцаря.

ДАМА. Говори.

ИОСИФ. Опусти мои руки. Не подобает мне, грешнику, ТАК висеть… Прошу тебя. Ведь я буду говорить о Сыне.

ДАМА. Ладно, будь, по-твоему. Но — учти!..

ИОСИФ (улыбаясь). Я понял: палач — за дверью.

Не успела Грандесса что-либо предпринять, как цепи сами собой слетели с рук Иосифа…

ДАМА (С большим трудом преодолевая свою растерянность, после увиденного ею). Ну, я жду, плотник… О каком сыне сегодня утром шла речь?

ИОСИФ. Ты знаешь. Ты видела его во сне. Вчера ночью.

ДАМА. Не надо, плотник. Не надо рассказывать мне мои же сны. Ну!.. Я всё ещё жду. О каком сыне шла речь?

ИОСИФ. О Сыне Божьем. О нашем с тобой сыне.

Пауза — пропасть. Женщина едва стоит на её краю.

ДАМА. ЧТО?!!… (Собрав всю волю, сухо и твёрдо она всё же задаёт следующий вопрос.) Кто ты? И — откуда?

ИОСИФ. Я — плотник… Это я, я приходил к тебе той ночью. Помнишь? Ты держала на руках наше дитя, и громко кричала. Потому, что паук, чёрный ядовитый паук испугал тебя. Помнишь?..

ДАМА. Это был всего лишь сон! СОН!!! Ты слышишь, проклятый плотник, — СОН!!!…

ИОСИФ. Да — да, именно так ты кричала. Потому, что руки твои были заняты ребенком. А паук, он уже полз по правой щечке малыша. Ты страшно кричала, боясь пошевелиться. Одно движение. Одно неверное движение, и -…Боже, как ты кричала!.. Помнишь? А сыночек, наш сыночек, улыбался: он не испугался твоего крика. Помнишь?.. А потом… Потом я снял паука. Ты помнишь, как я его снял? Этому меня научил ещё мой дед. Очень давно. Нужно постараться одним…

ДАМА (заворожено, находясь во власти видения). Нет, как ты снимал, я не помню… Помню, только страх. Страх за малыша, за нашего сына.

ИОСИФ. ВОТ! — ты вспомнила! Ты сказала, «за нашего сына»!

ДАМА (медленно). Нет — нет… Это был сон. И ничего более… (Ещё медленнее.) А ты… Ты — просто, сумасшедший.

ИОСИФ. Это не сон, королева! Не сон! Ты должна стать моей женой. Ты должна родить сына, родить Спа…

ДАМА (зажав рот плотнику). Ты — сумасшедший. Понял. Уходи.

Время становится тяжёлым и тягучим. Женщина подходит к столу.

Берёт маску палача. Идёт с ней к Иосифу. На полпути возвращается, чтобы взять нож и отрезать верхушку капюшона. Отрезает. Теперь в её руках — красный колпак. Она опять направляется к Иосифу… Грандесса, что-то уже решила сама для себя. А решения свои она не привыкла отменять.

ИОСИФ. Я не могу уйти. Я не могу уйти без тебя! Нет.

ДАМА. Можешь. Ты уже не раз уходил без меня. (Не хватило бы и вечности для того, чтобы Иосиф смог осмыслить только что услышанное.) ИОСИФ.

ИОСИФ. «Иосиф»?!.. Ты?..

ДАМА (тепло и горько улыбнувшись). Видишь, милый, я не отреклась от своих снов. Не отрекусь и от последнего… вечного. Но — ты… Ты уходи. Иди. Надо идти. Вот… (Протягивает Иосифу колпак.) Надень это. (Он отшатывается.) …Надень, я прошу тебя. Ты должен жить, Иосиф. Ради сына. Надень. (Голова Иосифа вспыхивает красным колпаком дурака.) И не снимай. Не снимай! Слышишь? Пока не выберешься из города. Безумца они не тронут. Иди, Иосиф Муж мой. Иди.

Иосиф подходит к Женщине. Опускается на колени. И целует ей руку, которая всё ещё держит стилет… Сколько длится этот поцелуй? — мгновение? — века?.. Поцелуй пронзает Женщину, как великая тайна. Тайна рождения Смысла. Смысла, который не оставляет ей выбора…

ИОСИФ. Ты… всё… знала. Всё!.. Прости.

ДАМА. Иди. Светает.

ИОСИФ. Можно я назову тебя по имени? На прощанье?

ДАМА. Да. Назови.

ИОСИФ. Прощай, Мария.

МАРИЯ. Прощай, Иосиф.

ИОСИФ (уходя) …До свиданья, Мария…

Мария не отвечает. Иосиф уходит. Гремят засовы. Шаги уносят гулы всё дальше и дальше.

Глаза женщины ласково — грустны. Её рука поднимается, блестя безразличной сталью, и — …!

Секунда боли сменяется светлой и тёплой улыбкой. Улыбкой М А Р И И.

МАРИЯ. До свидания, Иосиф.

Дрожащие губы задувают свечу.

^{ВИДЕНИЕ ТРЕТЬЕ}

ИОСИФ один. Он творит пространство: келью. Творит время: дождливые сумерки…

ИОСИФ. Если келья — это четыре стены, то пусть они будут эти глухие четыре стены… (возникают стены.) Если можно войти, то пусть будет дверь… (появляется дверь.) Пусть будет и скамья, и стол, и свеча на столе, и — ниша в стене. И — крест в нише. И… — сестра — монахиня. И она, пусть будет там. (Всё, о чём говорит Иосиф, возникает из мрака.) И — пусть она лежит на полу, если ей надо помолиться. А помолиться ей надо: час тревоги пробил, час испытания…

СЕСТРА. «Господи, взываю к Тебе! Услышь меня, Господи! Услышь меня. Да направится молитва моя пред Тобою, как дым кадильный. Воздеяние рук моих — жертва вечерняя…»

ИОСИФ (становясь слышимым для монахини). Можно отречься от мира, можно отречься от солнца… и от любви можно отречься, но отрекутся ли они от тебя? ЧТО прерывает воля твоя?!.. Отрекись от дождя, но он омоет тебя. Отрекись от лучей, но они согреют тебя. Отрекись от рождения сына, но он родится. Он войдёт в мир, и улыбнётся солнцу!.. Войдёт, даже если ты — в келье.

СЕСТРА. «…как томится олень по источникам вод, так томится душа моя по Тебе, о, мой Боже. Жаждет душа моя Бога, Бога живого…»

ИОСИФ. Дождь! Ты слышишь, Сестра?.. Дождь шумит. Шумит, как предвестие Волны. Дождь волнует тебя!.. Почему? О чём шумят камни кельи твоей? О чём?.. Идёт волна на камень. И — камень идёт на волну. Кто победит? — дождь!.. Дождь становится стеной. Стена становится дождём. Иди! Иди, сквозь дождь. Иди, сквозь стену. К сердцу своему иди!..

СЕСТРА. «…Боже, Боже мой! Тебя от зари ищу я. Жаждет Тебя душа моя. По тебе томится плоть моя: как земля сухая, истомлённая и безводная…»

ИОСИФ. Одиночество твоё — не четыре стены, но — четыре дождя. Четыре волны! Зачем же эта дверь, Сестра? Зачем отречение твоё так заметно?!.. Волна как Любовь. Любовь как Волна!.. Поверь! Поверь, Сестра! В зыбкость стен и в твёрдость Волны!.. Поверь. Разве сердцу приказываешь ты? Любовь уже здесь. Слышишь её? Приветствуй!..

Слова Иосифа проникают в душу монахини. Но — не сразу, через борьбу. Женщина не хочет видеть, но уже прозревает! Не хочет слышать, но уже внимает. Внимает и понимает. И, в конце концов, речь плотника, Голос Иосифа, сминает и поглощает её молитву. Вопреки самой себе, Сестра вдруг произносит нечто мирское, не предназначенное для монастырских стен…

СЕСТРА

Когда бы шёлк твоих речей

Облек бы душу в сон цветастый,

Я обручилась бы с тобой

Кольцом огня, любви и страсти…

Я потянулась бы к реке,

Нашла бы путь к водовороту:

В твоих шелках, с кольцом в руке,

Свершила б лёгкую работу…

Ведь есть ещё кольцо воды,

Оно решит: когда шагну я

В прохладу горя и беды,

В речную влажность поцелуя…

Оно решит, меня кружа

В смертельном и прекрасном вальсе:

Вернуть тебе, иль — удержать,

Если твоё кольцо погаснет.

Но, я молюсь!.. И — вижу: как

Туда, где ждёшь ты над волною,

Я выхожу в сухих шелках,

С горящим сердцем и рукою…

Женщина говорит, и с каждым её словом в келье прибавляется света. Вот, и ночной гость уже различим: Иосиф сидит за столом, спиной к монахине…

СЕСТРА. Кто? Кто говорил со мной? Откройся! Кто ты? Где?!..

ИОСИФ. Я здесь, Сестра.

Неожиданность отбрасывает женщину к самому краю пропасти страха. Страха чёрного, морозильного. Сидящий за столом человек — мужчина! Он появился здесь ниоткуда: словно прошёл сквозь толстые вековые стены. Мужчина — в женском монастыре, в храме Целомудрия, в доме Невест Христовых!.. Он долго не может стать для монахини данностью, хоть как-то объяснимой!.. Кто перед ней?.. Зачем — здесь?.. Вопросы, вопросы, вопросы оттесняют женщину к нише. Там — крест, там — защита, спасительный оберег. Добро явилось ей, или — зло в мужском обличии? Если — зло, то нужно, как можно скорее, сотворить для него преграду!.. И монахиня рассекает Иосифа, как мечом, крестным знамением. Как мечом…

ИОСИФ Ты благословляешь меня? Или — изгоняешь?

СЕСТРА. Что?

ИОСИФ. На долгий путь или на краткое пристанище ты благословляешь меня?

СЕСТРА. Кто ты? И — откуда? И, как вошёл?

ИОСИФ. Я с тобой уже столько веков!.. Ты ведь знаешь, Сестра, кто я?

СЕСТРА. Неведомо мне, не открыто.

ИОСИФ. Страх! Страх сейчас твой господин.

СЕСТРА. Кто ты? И — откуда?

ИОСИФ. Кто задаёт вопросы — тот боится. Кто служит страху — тот спрашивает. Спрашивает неутолимо. Ибо нельзя утолить страх вопросами. Но нельзя утолить и ответами. И потому, кто отвечает, тот боится вдвойне. Страх нельзя унять словами!.. Но можно — СЛОВОМ, единым и непроизносимым. Можно унять. Но ты боишься Слова.

СЕСТРА. Нет! Я не боюсь Слова!.. Я служу ему.

ИОСИФ. Ты служишь уже не Слову. Ты служишь своему Служению. Служение — твой новый бог!..

СЕСТРА. Кто ты? И — откуда? Ответь! Заклинаю тебя муками всех святых!..

ИОСИФ. И муками Девы Марии?

СЕСТРА. Да, и муками Пресвятой Девы Марии!.. Да святится, Мария, Имя Твоё!.. Да не померкнет слава Твоя…

ИОСИФ (перебивая монахиню). Видишь, Сестра, твой новый бог творит новых чудовищ. Я ведь не рассыпался от твоих заклятий.

СЕСТРА (успокаиваясь понемногу). Но… как ты вошёл?

ИОСИФ (по-доброму улыбаясь). Скажи, Сестра, а служить Слову, значит, — жить по Слову?

СЕСТРА. Во — истину, так.

ИОСИФ. Что же ты, Сестра, усталого путника встречаешь вопросами? Разве не всякий просящий приюта есть проситель от Господа нашего?

СЕСТРА. Да-да, я не должна была… Прости. Пройди, брат. Дай отдых своим дорогам. Раздели со мной трапезу мою. Высуши одежды. Согрейся у огня моего…

Монахиня смущена: упрёк гостя и пережитый страх оставили ей это смущение… Она быстро и ловко собирает на стол. Развешивает перед огнём плащ пришельца. Гремит тазом для умывания… Иосиф, стоя, испытующе — пристально разглядывает женщину. Она, конечно же, чувствует это, потому ещё смущается и суетится…

ИОСИФ. Как тебя зовут тебя? Здесь, в монастыре?

СЕСТРА. Вот, вот здесь можно умыться.

ИОСИФ. Как зовут тебя здесь?

СЕСТРА. Голос?!.. Голос!.. Твой голос очень похож на… Со мной кто-то… Нет-нет…

ИОСИФ. С тобой кто-то говорил?

СЕСТРА. Да. И также тихо, как ты. Ты очень тихо… Погоди, а откуда…?

ИОСИФ. Дай напиться, Сестра.

СЕСТРА. Вот, опять! Ты еле слышно говоришь. Отчего?

ИОСИФ. Это оттого, что ты боишься меня услышать, Сестра.

СЕСТРА. Сестра Катарина.

ИОСИФ. Что?

СЕСТРА. Здесь, в монастыре, меня зовут Сестра Катарина.

ИОСИФ. А-а… Ну, да. Ты была в миру?

СЕСТРА. Да.

ИОСИФ. А как звали тебя…

СЕСТРА (намеренно-резко перебивая). Вот вода. Пей, брат. Она очень вкусная. Ключевая. Знаешь, у нас в монастыре…

ИОСИФ. Я ищу ясли. Ясли для младенца.

СЕСТРА. Что?

ИОСИФ. Что, опять — тихо?

СЕСТРА. Да. Прости. Ну, пей же!..

ИОСИФ. А как же, Вечность?..

Иосиф берёт руку Катарины, освобождает её от кружки, и разворачивает кисть ладонью вовнутрь, тем самым, приглашая монахиню всмотреться в линии судьбы..

СЕСТРА. Вечность?

Иосиф к ладони Катарины приставляет свою, словно дополняя общую картину. Монахиня поражена представленным доказательством.

ИОСИФ. Да, вечность!..

СЕСТРА (одёргивая свою руку). А что, вечность?..

ИОСИФ. Вон она — на пороге твоей кельи. Лежит, как дитя. Как младенец. Лежит подкидышем. Ты забыла про неё, Сестра Катарина?.. Лежит беззащитное дитя, могущее погибнуть от малейшего дуновения суеты. Кто о ней позаботится? Даст воды? Согреет? Кто?.. Вечность вопрошает тебя.

СЕСТРА (с мукой в голосе). Да, я была в миру. Вино там очень скоро стало солёным. Очень скоро. А солёное вино — уже не вино…

ИОСИФ. …им нельзя причаститься. Но… Если бы ты знала!.. Если б только знала, как я мечтаю о Дне, когда я приду к тебе, и ты, не спрашивая меня ни о чём, но всё, понимая, встанешь, протянешь руку и скажешь — идём! Как же я хочу Дня, когда не только ты, но все, восстанут из мрака вопросов, из хаоса ответов, протянут руку Господу нашему и скажут — идём!.. Это будет ДЕНЬ!!! День света и радости. День последней слезы. День последнего вопроса. И День последнего ответа… Отец спросит каждого — Ты есть? И каждый ответит — Я есть! Он спросит: «Ты — Бог?» «Я — Бог!», — ответят Ему. И тогда умрёт Его одиночество. Умрёт Отец, но возродится Отцовство! Каждый сын станет Отцом, и каждый отец — Сыном. И никогда не войдёт зима в родительский дом. Потому, что его никто не покинет!..

СЕСТРА. Прости, ИОСИФ!..

ИОСИФ. За что?

СЕСТРА. Есть не хочешь?

ИОСИФ. За что — «прости»?.. (Монахиня уходит за хлебом.)

СЕСТРА. Вот, хлеб. Жёсткий, но очень вкусный. Мы сами его печём. Ты знаешь, в каждом монастыре…

ИОСИФ. Ты — вспомнила! Ты — знаешь!..

СЕСТРА (срываясь на крик). Да! Я вспомнила! Я знаю: ты — Иосиф! Плотник из Назарета!

ИОСИФ. А кто ТЫ? ТЫ?!!..

СЕСТРА………………

ИОСИФ. Ну, говори же! ГОВОРИ!!!..

СЕСТРА………………………………

ИОСИФ. Он ранен, понимаешь, ты это, ранен и умирает!!!

СЕСТРА. Замолчи! Замолчи, несчастный! Что ты делаешь? Это — грех! ГРЕХ!!! Бог не умрёт. Отец вечен. Он бессмертен!

ИОСИФ. НЕТ!!!.. Он умирает. Он одинок! Он оставлен один на один с Хаосом! Это — трудно! Это — жестоко!.. Он начал строить Дом, А мы, Его дети, устали отёсывать камни, устали подносить их, и укладывать в ряды. Устали помогать Ему!.. Мы — устали!.. И попросили пощады. И Он пожалел нас. Как всякий отец — пожалел: надорвались детки. Но — холод!.. Впереди — зима, в недостроенном доме!.. А зима — это смерть. Это -…ПРЕДАТЕЛЬСТВО. Прощай… (Идёт к двери.)

СЕСТРА. Нет! Ты не можешь уйти! Не имеешь права! Чем?! Чем и как я предала Отца?!..

ИОСИФ. Ты знаешь.

СЕСТРА. Нет.

ИОСИФ Ты знаешь.

СЕСТРА. Нет, я не знаю!.. И не буду тебе рассказывать, из чего я построила эти четыре стены, о чём молюсь, и что оставила там, за этими кирпичами!.. (И, всё-таки, собирается рассказать.)

ИОСИФ. Не надо, не рассказывай. Я ухожу. Ухожу отсюда. Один — без тебя. И ты не родишь мне сына! Не родишь никогда! Прощай. (Опять направляется к двери.)

СЕСТРА. Погоди! Возьми хлеб…

Катарина ищет — во что бы завернуть хлеб. Не находит. Чёрный платок!.. Она срывает его. И волосы, её чудные волосы, взрываются потоком. Они текут. Текут по плечам, текут по её груди и останавливают в дверях поражённого Иосифа. Он возвращается, направляясь к белому хлебу на чёрном платке. Встречаются руки дающие с руками берущими. Мужчина и Женщина долго смотрят друг на друга.

СЕСТРА. Ну, что? Что в силах моих? Скажи, Иосиф!.. Быть вечным очень трудно. Отцу тяжело. Там, посреди пустоты, посреди силы, разлитой в Вечности, среди бурлящего покоя!.. В заброшенном, стылом доме. Тяжело — понимаю!.. Но — я молюсь. МОЛЮСЬ! О том, чтобы дети вернулись, сели за стол, и согрели бы дом любовью и улыбками. Я очень хочу этого. Хочу, чтобы они, мы все, вернулись к Нему. ПРОШУ!..

ИОСИФ. И просишь об этом Его Самого?

СЕСТРА. Да.

ИОСИФ. И просишь, как о чуде?

СЕСТРА. Да.

ИОСИФ. Что же мы такое, если понимаем лишь язык Страха и Чуда? Почему, чтобы вернуться, надо непременно уйти? Почему?!.. Почему, когда дети возвращаются, — это кажется чудом?

СЕСТРА. Мир несовершенен. И я молюсь о нём. И пытаюсь, спасти хотя бы одну душу. Свою.

ИОСИФ. Спасать одного, когда знаешь, Сестра, что можешь спасти всех!.. А ты могла бы…

СЕСТРА. Иди, Брат.

ИОСИФ. ТЫ — сказала. Прощай… (Идёт.)

СЕСТРА. Постой! Погоди… (Тычет в Иосифа хлебом, чуть не силой заставляя взять.) Возьми это. Возьми же!.. И… Помолись за меня.

ИОСИФ. И о чём же мне просить?

СЕСТРА. Чтобы… простил.

ИОСИФ. А Он простил. Всех. Но, я — помолюсь. Хорошо.

СЕСТРА. Спасибо, Брат. А — ты?

ИОСИФ. Что — я?

СЕСТРА. Ты простил меня?

ИОСИФ. Я?.. Мне жаль Отца. Да, жаль. Он простил всех, но не все могут простить Его.

СЕСТРА. Что ты говоришь, Брат?!! Отец совершенен и безгрешен!.. Аминь!..

ИОСИФ. МЫ!!! Мы — Его грех!.. Мы, не умеющие прощать. Мы, не могущие любить. Мы — Его несовершенство!.. (С горькой иронией и досадой.) СЕСТРА КАТАРИНА. Прощай.

СЕСТРА. Нет. Ты не должен уходить с камнем.

ИОСИФ (держа в руках хлеб). ТВОЙ камень! Твой камень монастырской выпечки. Жёсткий, но очень вкусный. Ты испекла его, ты его и ешь! ЕШЬ!!!.. И будет в твоей утробе только камень. Будет всегда, потому что ты сама его испекла… ты сама… (Вдруг остывает.)

СЕСТРА. Ну… Говори же… говори.

ИОСИФ (раскаиваясь). Боль, только боль кричала во мне. Боль и сострадание.

СЕСТРА. Сострадание не бывает крикливым. И нет ничего тише боли.

ИОСИФ. Да, здесь у вас — тихо… Тихо. Прости, МАРИЯ…

СЕСТРА (В истерике трясёт Иосифа.) Я!?.. Я — Сестра Катарина!.. А ты — путник! Прохожий!.. Я — СЕСТРА КАТАРИНА!!!.. А ТЫ — ПРОХОЖИЙ!!!.. ПРОХОЖИЙ!!!..

ИОСИФ. Пусти меня.

СЕСТРА. Не делай этого, Иосиф.. Возьми хлеб. Не проклинай меня!..

ИОСИФ. Хорошо. Прощай.

СЕСТРА. Иосиф!.. Ты… Верь нашему Дню. Верь и ищи меня. Верь, даже если отчаянье вырвет посох из твоей руки. Верь, даже если сердце твоё устанет искать Любви. Верь, даже если ноги твои предадут тебя — и ты падёшь ниц. Даже если глаза твои ослепнут от блеска суеты. Верь, даже если слово твоё станет молчанием, от этого оно только сильнее станет. Верь, даже если дороги твои сплетутся в страшный, неразрешимый клубок, и ты забудешь о Начале. Верь! Верь и иди! Иди ко мне, мой Иосиф. Выбери время и выбери место, где я скажу тебе — ДА.

ИОСИФ. Да выбираю не я. И такое место уже есть. И такое время.

СЕСТРА. Ты возвращаешься ТУДА?.. Куда ты идешь?

ИОСИФ. Домой — в Начало. К своему верстаку. Я иду в Назарет, Сестра. Там ждёт меня моя Мария… Что я скажу ей, моей любимой? ЧТО?!!.. Что было начало, и — только оно?! Начало, не ставшее Продолжением? Такое начало — точка. А точке всё равно, где быть. Где бы она ни стояла, она обозначает лишь одно — КОНЕЦ. Конец, Сестра Катарина…

СЕСТРА. Что ты такое говоришь, Брат?! Конца Вере нет, и не будет.

ИОСИФ. Знаешь, что я понял за долгие годы странствий?

СЕСТРА. Что?

ИОСИФ. Надо творить: ДОБРО, ТВОРЯЩЕЕ ДОБРО.

СЕСТРА. Нам не дано знать. Сие есть Промысел Божий.

ИОСИФ. Не дано знать, но дано узнавать. Мы сами — что мы есть?.. Творение — способное творить. Творение Бога — способное творить Бога. Вот, что мы есть!.. А мы рвём! Рвём эту небесную нить. И наш величайший взлёт оборачивается глубочайшим падением. Понимаешь, Сестра?

Монахини не видно: она скрылась во мраке кельи. Слышен лишь голос её, ободрённый какой-то жутковатой весёлостью.

ГОЛОС СЕСТРЫ. Нет. Я не понимаю… (Неожиданно смеётся так, что становится холодно.) Да и ты не понимаешь, путник.

ИОСИФ. Погоди, не торопи свою ошибку!.. Я был послан во все времена. Я был послан — и я искал! Искал Продолжения.

Эпоха вмещается в век. Век — в день. День сжимается до мгновения. И в каждом из мгновений я должен был найти Марию. Найти в сердце каждой женщины. КАЖДОЙ!.. Понимаешь, Сестра?.. Каждое мгновение каждого дня, каждый день каждого века должен был ответить мне на мой призыв и сказать: да, есть для тебя жена, Иосиф, есть Мать для твоего сына — нашего Спасителя!..

Но день не ответил. Не ответил и век. Смолчали эпохи…

И вот я, ИОСИФ — ПЛОТНИК, один из Посвящённых, но из плоти и крови — человек. Грешный, как все. Как все — слабый. Держу тебя за руку, Сестра Катарина, и спрашиваю: способна ли ты на подвиг? На самый трудный из подвигов. Трудный потому, что не назовётся подвигом здесь, на земле, при жизни твоей… РОДИ СЫНА! — говорю я тебе. РОДИ И — ОТДАЙ ЕГО. Людям. Стань МАРИЕЙ, МАТЕРЬЮ БОЖЬЕЙ, женой моей возлюбленной! Стань ею! Продолжи веру свою. Испытай её продолжением. Не здесь — не в келье. А — там, среди людей! Не — среди восставших, а — среди падших. Не — среди принявших, но — среди отвергнувших. РОДИ ЦАРЯ! — говорю я тебе. Роди Царя в хлеву. В хлеву роди Его, и — верь, что Он — Царь!.. Будь, гонима: спасай Дитя от смерти, скитаясь в землях чужих. Взрасти Его для нищей плотницкой жизни: раздели с Ним худой кров и скудную пищу. Но в нужде и труде продолжай верить — Царь мужает, грядёт Спаситель!..

А потом… расстанься с Ним. Останься одна, когда Он уйдёт в Святой Город. Останься и дождись пальмовых почестей и тернового венца Его.

Приди под Крест. Будь у Креста, и верь — ВОСКРЕСНЕТ ОН. Верь, даже если небо смолчит в день позорной казни, и все его ученики разбегутся. Верь там, у ног возлюбленного Сына: БЫЛ РОЖДЁН ДЛЯ ЗАКОНА!..

Испей эту чашу до дна. Пройди этот путь. Этот крестный твой путь! Пройди, слагая святые слова прощения, в сердце своём — в сердце распятом! Стань МАРИЕЙ, МАТЕРЬЮ БОЖЬЕЙ!.. Стань ЕЮ!.. Молю тебя об этом, Сестра Катарина!!!..

Пока Иосиф говорил, сзади к нему приближался огромный белый крест, тот самый — из ниши. Его вознесла над плотником Сестра Катарина. Сокрушительный УДАР обрывает призывы Иосифа к подвигу. Выбеленные молитвами руки монахини уверенно совершают убийство. После чего, освобождено вздохнув, женщина показывает окровавленный крест небу, как свидетельство своего послушания.

СЕСТРА. Вот! Вот его кровь, Господи! Она не кричит. Она молчит, его чёрная кровь. Молчит!.. Спасибо! Спасибо!.. Благодарю Тебя, Господи! Уберёг, отвёл, спас от искусителя! Я — Твоя, только Твоя невеста, Господи! Раба Твоя послушна Воле Твоей, Всемогущий, Всеблагой и Всесветлый!.. Един наш Бог! Един мир Его! Едина Дева Мария, Матерь Божья! Единожды рождённый Ею Сын, наш Спаситель, единожды принял смерть на Кресте, здесь, на земле. Да славится Имя Его во веки веков! Хитёр нечистый. Хитёр и коварен. Коварен словом святым. Коварен ликом приятным. Хвала Тебе, Отец наш небесный!.. Научил и избавил! Хвала Тебе!.. А теперь… Теперь прими мою жертву. Возьми нечестивую эту кровь. Возьми и сожги в гневе Твоём, в гневе праведном!.. И — грех, грех мой возьми, Господи! Ибо не я свершила, но Ты захотел. Ибо не кровь я пролила, но дьявола изгнала из Дома Твоего… (Впервые взглянув на лежащего Иосифа.) Вот он! Вот он лежит, это исчадие ада!.. это…

Взглянув один раз на бездыханного плотника, Катарина уже не может оторвать от него глаз. Гнев её речей обрывается сам собой. Потрясённая какой-то мыслью, женщина склоняется над убитым и, по-матерински бережно, берёт его за плечи, поддерживая голову, приподнимает, чтобы прижать к своей груди и, как малыша, убаюкать. Слёзы, слёзы бегут по её бледным щекам. Келья наполняется Музыкой, Светом и ГОЛОСОМ ИОСИФА…

ГОЛОС ИОСИФА

Что можешь ты у Ран моих сказать:

Что были силы только устоять

На грани между светом и грехом,

И — только на коленях, под Крестом?

Что можешь ты у Слёз моих сказать:

Что ты страшишься голову поднять —

Увидеть гвоздь, ржавеющий в крови,

И — боль, как достояние Любви?

Что можешь ты у Слов моих сказать:

Что ты без неба учишься летать?

Что ты, утратами не обожжён,

Смешал с молитвой сладкий сон?

Что можешь ты у Врат моих сказать:

Что зёрна слёз устал пашни ждать?!..

Я — твой Вопрос! Я — голый, на Кресте!..

Ты — мой Ответ на подвиг во Христе!..

НАСТУПАЛО УТРО. УТРО НАЗАРЕТА…

^{ВИДЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ}

Отсчёт векам — ноль. Месту имя — НАЗАРЕТ. Утро. Дворик. Верстак

Под деревом. Иосиф полулежит на руках МАРИИ. Она прижимает его голову к своей груди, и словно баюкает…

ИОСИФ. Я стар, Мария. Оставь меня…

МАРИЯ. Ты не стар, Иосиф. Не стар. Ещё вчера ты за три холма ходил — и принёс это славное дерево.

ИОСИФ (улыбаясь). Это орех, Мария. Плоть звенящая и тёплая.

МАРИЯ. Нет, не звенящая: поющая!.. Разве ты не слышишь? Оно поёт, поёт колыбельную. Нашему мальчику!..

ИОСИФ. Я устал.

МАРИЯ. Отчего, отчего ты устал, муж мой? Любимый?!..

ИОСИФ. Я устал от будущего, Мария.

МАРИЯ. Отдохни!.. Отдохни, радость моя!.. Смотри, наша олива расстелила тень свою — для тебя. Приляг. А я разотру тебя старым вином. Приготовлю бальзам из терновника. Я верну твою силу. Отдохни. Приляг, Иосиф.

ИОСИФ. И морщины мои разгладишь?..

МАРИЯ. Ну, о каких морщинах ты говоришь? У тебя, их нет. Нет.

ИОСИФ. Ты не можешь их видеть, любимая. Они — на сердце моём. Знаешь, Мария, какое дерево труднее всего свалить?.. То, которое начало свой путь к концу. Нет ничего крепче, усыхающего корня. Топор отлетает от него, как… суета от вечности, как соблазны от одежд праведника, как сглазы от улыбки ребёнка.

МАРИЯ. Иосиф! Сделай колыбель из этого ореха! Умоляю, сделай!.. Скажи мне — ДА. Скажи, ДА — нашему сыну. Прошу тебя, скажи!..

ИОСИФ. Нет.

МАРИЯ. Скажи, ДА — его жизни!..

ИОСИФ. И — его смерти?

МАРИЯ. Скажи, ДА — этой многострадальной стране. Святому Городу — скажи, ДА — его празднику.

ИОСИФ. И — его разрушению?!..

МАРИЯ. Людям! Людям, Иосиф!.. Вложи им в души своё «ДА»! Как надежду. Как любовь. Как веру. Вложи!..

ИОСИФ. И вложить камни в их руки? Камни, побивающие Спасителя?!..

МАРИЯ. Да. Ты прав. Ты прав, Иосиф. Ты во всём прав…. Но, правда — ещё не есть, истина! Тайна оказалась сильнее тебя. Ты не достоин её. Мне жаль. Мне очень жаль. Ты впустил скорбь в наш дом. И омыл её ноги моей болью. Что ж, боли много — БЕРИ!..

ИОСИФ. Ты сказала: правда — не есть, истина. А что? Что есть истина?!.. ЧТО!!!

МАРИЯ. Бедный, бедный Иосиф!.. Ты так ничего и не понял. Истина — это покой. Покой. Посмотри на меня: это говорю тебе Я, Мария, твоя жена перед Богом и людьми. Это говорит тебе ТА, КОТОРАЯ СТАНЕТ МАТЕРЬЮ. Возлюбит сына своего. И, возлюбив, отдаст его людям. И люди убьют его!.. Так, что же — эти муки? А? Иосиф? ЧТО?!..

ИОСИФ (испуганно обнимая и целуя колени жены). Мария?.. Мария! Я боюсь. Я не хочу. Я люблю тебя! Люблю! Я так долго искал! Долго! Невыносимо долго!.. Не хочу! Не хочу! Не хочу тебя терять!!! Люблю! Мария! Люблю! Зачем эти муки?! Нет, — не то… Боже, я не то говорю! Но я не хочу, чтобы ты… Я люблю тебя!!! Нет! Нет!!.. НЕТ!!!

Мария гладит его волосы, волосы испугавшегося ребёнка. Спокойно и ласково улыбается.

МАРИЯ. Посмотри на меня. Ну. Иосиф, не бойся. Посмотри!.. Ну? Что ты видишь, любимый? Что?

ИОСИФ. Я вижу муки твои, Мария.

МАРИЯ. Смотри, Иосиф, смотри!.. (Закрывает ему глаза своими ладонями.) Сердцем смотри:…

Отходит назад, в глубину пространства, и исчезает. Но — ненадолго. Через минуту Мария возникает, вся — из сияния серебра.

ИОСИФ. (Словно прозревая). Я вижу муки,… и… они стали лучами!.. Нет…. Они — уже нити, серебряные нити. И Мария, вся — из серебра. Какой причудливый узор! Нет, — не узор. Вот — крест!.. Уже — не крест. Уже: дерево! Оно вырастает из мук твоих, Мария!.. Наливается силой. Вот, плоды! Это — Слава Его. Сколько же их!!!…

МАРИЯ. Вкуси.

ИОСИФ. Я не смею,…я …боюсь. Не могу!..

МАРИЯ. Поэтому и прошу тебя. Ну же, Иосиф!

ИОСИФ. НЕТ!!!…

Свет меркнет. Двое — в пустоте, постаревшие и… разобщённые. Мария бродит по двору, как по незнакомому кладбищу, и что-то ищет…

МАРИЯ. Где топор?.. Где топор?!.. ГДЕ ТОПОР?!!!

Всё чаще и чаще, всё решительнее и решительнее задаёт Мария этот вопрос. Она даже трясёт мужа за плечи, но ответа нет: Иосиф — как тряпичная кукла, вял и беззвучен…. Наконец, Мария находит то, что искала, и начинает рубить ореховый ствол. По-женски. Неумело. С первым же ударом Иосиф вздрагивает: как — будто в него толчками возвращается жизнь. Но возвращается через боль. Боль атакует его слух. Он зажимает уши руками, кричит…

ИОСИФ. Перестань,…перестань!… ПЕРЕСТАНЬ!!!… (Корчится от боли.)

Мария бросает рубить, подбегает к мужу, и повисает на его локтях…

МАРИЯ. Что?.. Что с тобой, Иосиф?! Тебе больно?!!

ИОСИФ. Разве… разве… ты… не слышишь?

МАРИЯ. Что? Что?!..

ИОСИФ. Разве ты не слышишь?

Мария борется с тисками рук его. И — побеждает: руки Иосифа обвисают. И возникает ниоткуда мелодия колыбельной. Мелодия предвечная: то ли — плач, то ли — причитание. Зачарованная, Мария встаёт с колен. На её руках — топор, как кукла, живая кукла. Нет, не кукла — младенец. Мария баюкает его, улыбаясь. Долго так ходит, ласково бормоча какой-то невнятный материнский заговор…

Иосиф осторожно вынимает топор из её рук, но Мария не замечает этого. Она продолжает ходить и баюкать пустоту. Пустоту, спелёнатую тоской по материнству…

А Иосиф: идёт к ореху. Идёт к нему, как к краю бездны. Но страха в душе плотника уже нет: страх идёт рядом с мастером, вдохновлённым радостным покоем. Душа Иосифа взлетела над тревогами о будущем. Муж Назарета знает, что именно должен открыть ему орех. Иосиф начинает рубить!.. И с первым же ударом топора пространство Земли наполняется весёлыми брызгами смеха. Смеха младенца!.. Этот хрустальный перезвон бодрит душу Иосифа, но… кинжалит слух Марии. Теперь уже она, как некогда — Иосиф, зажимает уши ладонями, кричит и просит: перестань! А, может, это вовсе не смех так больно ранит бедную женщину?..

МАРИЯ. Перестань,… перестань! ПЕРЕСТАНЬ!!!

Иосиф бросает рубить и подбегает к жене.

ИОСИФ. Что?.. Что с тобой, Мария?! Тебе больно?..

МАРИЯ. Разве… разве ты не слышишь?!

ИОСИФ. Что?! ЧТО?!..

МАРИЯ. Там, в Иерусалиме!.. Этот СТУК!.. Сколачивают крест!.. РАЗВЕ ТЫ НЕ СЛЫШИШЬ?!.. ХОТЯТ УБИТЬ МАЛЬЧИКА!!!!!!!!!!!!… (Она кричит! Этот крик — вне интонаций, вне смысла, вне бытия.)

ИОСИФ. Мария! Я сказал «ДА»!.. ДА! Бедная моя Мария!.. Ты не понимаешь?!.. Истина это покой. А покой это Любовь!.. Я люблю тебя, Мария! Посмотри на меня. Я люблю тебя. Это говорю тебе Я, Иосиф Плотник, твой муж перед Богом и людьми!..

Я знаю, что не доживу. Меня не будет, когда ты омоешь Его раны слезами своими, обернёшь в саван и задвинешь могильный камень…. Меня уже не будет, но, Мария, я буду с тобой. С тобой! В тот страшный час. И я буду с ним, с нашим мальчиком. Я — ЗЕМНОРОДНЫЙ ОТЕЦ ЕГО — ИОСИФ ПЛОТНИК ИЗ НАЗАРЕТА!!!…

Земля и небеса будут плакать с тобой, Мария. И каждая слеза взойдёт звездой. И под каждой звездой прорастёт дерево. Дерево Истины!.. Усталые путники найдут его: и отдохнут, и окрепнут в прохладе Покоя. И — песню услышат, песню Матери, колыбельную. Твою песню, Мария!… Снова и снова будет звучать она над землёй. Потому, что руки твои, Любимая, не устанут держать Дитя. Потому, что наш мальчик никогда не умрёт. Под звёздами слёз твоих Он будет рождаться вновь и вновь, во веки веков. АМИНЬ!!!…

П Р О Б У Ж Д Е Н И Е

^{Глава седьмая. ПЕПЕЛЬНЫЕ ЛЮДИ}
(Книга СтихА)

^{Вместо Эпиграфа}

Апокалипсис Завтра — это Откровение Иоанна Богослова

Апокалипсис Сегодня — это фильм Френсиса Копполы

Апокалипсис Вчера — это ритмы Виталия Балана

***

«Книга СтихА» посвящается:

АННЕ Гаятри (Мироновой), любимой жене и верному другу

^{Тропа #1. «ИБО ЭТО НЕ В УГЛУ ПРОИСХОДИЛО…» (Деяния,26)}

Котик ШрёдИнгера, запертый патово,

— «Быть иль не быть?», — вопрошает у лектора.

— «Кот, ты смертельно живой!.. В мире квантовом —

Ноль наживляют на крюк многовекторный!»

Мир, как Не-мир, прогорает порОгово:

Плавится лом оловянного времечка…

С шага — в огонь: до расплыва недолгого…

Тигель форму́ет солдат-челоНечеков.

Виснет в изломе фигурка над бру́ствером!..

Тело Земли кислотой обезкожено…

Небу-Найдёнышу в уши, под хру́сты вер…

Тявкают пули о мире заложенном.

Лбы облаков колоколятся медные:

«Вылизать блюдо чужое — до блуда!»

Троны гудут — побратимы бездетные!..

Не пей вину, Гертруда!..

^{Тропа #2. «СВЕТАЕТ — ЭТО СТРАШНЫЙ СУД» (Анна Ахматова)}

Ангел Оболганных резчиков мрамора —

Ищет средь праха сожжённого Фидия

Сердце Творца… Лутрофорная* амфора

Прячет во чреве тщету погубителя!..

В сердце живёт — тем верней, чем невидимей —

Луч идиллический, бьющий в инаковость…

Выдумать мир, не живущий для выгоды —

То же, что пасть не в траву, а — во злаковость!

Жизнь без потерь, она — меньше, чем жизнь.

Страхи смертельные — больше, чем смерть.

Скрючится лик в облицовочном «Ч-ии-з!» —

Лыбь прилипает: её не стереть!..

Чудо невеститься в местоимении.

Воду — в вино, а вино в — кровоточие:

Пир в Галилее — Брак Претворения,

Кана Марии… — начало Бессрочия!

__________

^{* Лутрофор — античная погребальная ваза, урна с прахом безвременно ушедшего.}

^{Тропа #3. «ПОГОНЯ ПО ТЁМНЫМ ЗАЛАМ» (Поль ЭЛЮАР)}

Страх дирижирует жаром и дрожью

Ду́хи имён одно имя проспорили

Литра четыре латыни низложенной

Вылил Пилат на гаввафу* претории.

Пепел каденции, звуков кремация,

Вытяжка тоники та́ктовым си́течком,

Маточных труб йерихонова акция —

Людям в помин о содо́мовой выпечке…

В складках измен зреют звёзды озимые:

Вёсла весной зацвели на «Титанике».

Время петляет, трассируя нимбами:

В музыке сфер — Пифагоровы «смайлики»!

Взмах шестикрылый парит над фантазмами:

Светы Фавора — из фосфора белого…

Ангел Огня неопальными фразами

Строит слепых под курсор онемелого!..

Чем слАДче маршрут, тем нежней червоточина!

В обводах Хомы — Брутальность несломленных:

Удары по судьбам до одури точечны…

И катятся камни из книг Соломоновых!..

__________

^{*Гаввафа (арам.) — каменное возвышение перед дворцом Понтия Пилата.}

^{Тропа #4. «КТО ТЫ, ЧТО ПРИШЁЛ ДО СРОКА?» (Данте, «Божественная комедия», песня 8)}

Видевший небо — становится Видимым

Знающий цену — не взыщет с голодного!..

Грезят сыны минотавров корридою —

Матерью Рыцаря — звероподобного.

Зрительный нерв — он толстенек и короток,

Яблоко глаза — не с Древа Познания.

Всходит на трон Умозрение морока:

Карты «Айкью» подытожат Гадание.

«Фэйков» напился, да вхлябь вознаро́дился.

Жажда полётов — татушная клинопись…

«В дозе почившие», асы бесплодия

В космос Нуля прилетают, как — в «Слипнетесь!»

Чёрным — по бедному. Бедным по — чёрному.

Модная холодность. Сердце дублёное:

Смехом — вовнутрь, а по строчке — двубортное…

Изморозь меры, да — совесть краплёная…

Воля — всегда оттеняется серостью…

Агнцы бледнеют на пастбищах каменных.

Пьют свою кровь Праотцы гулливерности:

Дожи Дождей дожидаются знаменья.

Кладка намоленной стенки — вся в оспинах:

Пули расстрельные — звонко невестятся.

В пуп пустоты милосердие сослано!

Нация «Пли!» ублажит Беспределицу.

Ангельских труб трибунал рассекреченный

Жарким ажуром обрамил анафему:

В чёрном квадрате супре-намалевича*

Свет написал сам себе эпитафию!..

Сцилла с Харибдой, как сёстры Стругацкие,

Жизни низают, как бисер на — «Силь ву пле!«*…

Души дробятся во лжи аберрации*:

«Сцилла — не съест!.. но, Харибда — не выплюнет!».

__________

^{* «Супре-намалевича» — моя реакция на ересь Малевича: свою картину «Чёрный квадрат» он расположил в Красном углу, предназначенном для домашней иконы;}

^{* «Силь ву пле» — с фр. «s’il vous plait», «пожалуйста»;}

^{* Аберрация (лат. «Aberration») — отклонение от нормы, искажение или ошибка.}

^{Тропа #5. «СЛЕПЫЕ ЛУЧШЕ СЛЫШАТ, ГЛУХИЕ ЛУЧШЕ ВИДЯТ, НЕМЫЕ СИЛЬНЕЕ ЛЮБЯТ.» (В. Б.)}

Бритва стыда отсекает всё лишнее:

Китель лысеет без золота пуговиц,

Празднуют пули пустоты мальчишников

Залпами из карамазовских луковиц*!

Топит взасос человеков Болотница*…

Хвалит кулик душегубные верески:

Пьяная травка — багульник с бесплодницей:

Прячут зыбун* в испарениях ереси!..

Знаки небесные кистью обласканы —

Пишет Рублёв Триединство Спасения…

С Голоса пишет… прощёнными красками:

Слёзы детей и любовь все-весеннюю!..

Вопль выжигает в пустыне обо́женной

Брачное ложе — могилу для Времени.

Свет покаянный, на жертву помноженный, —

Но́шу души разрешает от бремени.

Дарует век дырокольные дерзости:

Пахнет землёй горизонт чадородия!..

Звёзды, пьянея от собственной смертности,

Песни сшивают лучами рапсодии*.

__________

^{* Притча о луковке — за луковку Ангел пытался вытащить из адского пламени одну очень грешную душу. Роман Ф. М. Д. «Братья Карамазовы»;}

^{* Болотницы — духи утонувших дев, болотные русалки;}

^{* Зыбун — топкая поверхность, непрочный растительный ковер на болоте;}

^{* Рапсодия — название происходит от греческого rhapsodia («сшивание песен»), так как разные мелодии соединяются в одно целое.}

^{Тропа #6. «ДЕРЕВО В ЦВЕТУ УЖЕ НЕ ПЕРЕСАДИТЬ…» (монах Сосэй, пер. с японского А.Н.Мещеряков)}

Смотрит Создатель в мою одноразовость:

Сдал ли в утиль я все свои самости?

Выше имён восседает — Неназванность!..

Выше небес — Безымянные радости!..

Смыслы миров умещаются в волосе

Ангела Сна — соломоно-ХЛЕБАвшего…

Ум — попрошайка на паперти, в «лотосе»,

Клянчит войти в положенье Познавшего…

НЕименуемой ступицей свет нести —

Учит крылатая Лестница Якова:

Свет изнутряет всходящих по цельности,

В ку́танке Света — нисходят двоякие…

Бог из «Ничто» сотворил Средоточие

Мира — в слезе оленёнка разъятого…

Бегство души в чистоту не окончено —

Душит объятьем душа Необъятная!

Ливневый ди́вень чудачит — удачи для!..

Довод воды — купола каплевидные,

Струйка — по струнке — дождливо дурачится:

В лужных расплывах дороги фригидные…

Кровь и водицу из раны Спасителя —

В Чашу Голгофы слила Евхаристия:

Сверглись: кому- лития́ *, кому — ли́тия *!..

Грезит Грааль — всеземною амнистией!..

Нимбы кипящих молитвой молчальников —

Суть орбитальные хлопоты бабочек:

Им бы — на нимбы смертельно венчальные:

Чтобы познал их Огонь — выруча́лочник!!!

Реплика Дна: огнестрельно — обманная!..

Спуски курков крутизною заряжены.

Шанс револьверный — «зеро» барабанное:

Рухнул на «красное» череп со скважиной!

Юнг — председатель колхоза «Сознание»,

Смехом рыдающим, плачем хохочущим

Чудище тени призвал на собрание

Слов промысловых, в сезоны охотничьи.

__________

^{*Лития́ — отпевание, панихида вне храма;}

^{*Ли́тий — мягкий металл, основа психотропных, антигаллюцагенных препаратов.)}

^{Тропа #7. «КУКУШКИ ГОЛОС НЕ ОХРИПНЕТ» (Неизвестный японский Автор)}

Люд обезлюдевших в лёд вохрусталился,

Ласки архивные — в солнце-хранилищах,

Лютни обид не заплачут без зависти,

Зеркало в зеркало смотрит невидяще…

Оползни слов… Селевые речения!..

Патоки-токи-потоки дегтярные…

Князи: из грязи — да, в казни! Почтение —

С каждой победой оно будуарнее.

Ведомство «Янус» стриптизами жа́лует

Сами с устами — кто гол! Презервация:

Гениев гнев — под ледовую, талую

Втиснуть!.. А прочих уймёт вакцинация!..

Слышать — неслышное, видеть — невидное…

Благо руки: богатея — раздаривать.

Право виниться дано — Безобидному.

Дело пустот: родословность разъяривать!

^{Тропа #8. «НУЖНО ПРЕДСТАВЛЯТЬ СЕБЕ СИЗИФА СЧАСТЛИВЫМ» (Альбер Камю)}

Жемчугом чёрным рассыпался лай в ночи:

Каторжный Федька «убил» Хромоножечку*…

Отчеством «Федька» — неужто Михайлович?

Юродивость девы подписана ножичком.

Авель пред всеми во всём виноватится!..

Фёдор Михайлович —добрым попутчикам,

Шлёт свои сны, где — сквозь Авеля кается:

Псевдо- царям в пугачёвских тулупчиках.

Вечность так струнно смеётся над временем:

Каждой струне — по отдельной тональности!

Брызнет на Баха вибрация Землями *-

Звук зашуршит из-за квантовой шалости!..

«Храброе сердце» кричит о предательстве:

Тубы волынят из черепа Уоллеса!…

«Крестики-нолики» дышат на пастырство:

Икс — от Андрея*, а нолик — от космоса.

Шоком-от-лада сманили Найдёныша:

В тёплой ладошке конфетка от ангела…

В спальне Малыш: не Земля, а — горошина!..

Спать — не уснуть, коль перина ужалила…

__________

^{*Крест, на котором распяли апостола Андрея, покровителя Шотландии, был в виде «Х» -а, диагональный;}

^{* Вибрация Землями — от теории параллельных реальностей;}

^{* Хромоножка — Мария Лебядкина, Ф.М.Д., «Бесы».}

^{Тропа #9. «МЕЖ ПОЛЕМ МУК И ВЫСТУПАМИ БАШЕН…» (Данте Алигьери, «Божественная комедия», песня 9-я.)}

Буд* колоколен: бутоны набатные…

Стыдно и студно, продрогло раскаянье:

Совесть мычит — все слова перепрятаны.

Суд нутряно́й оскоромился ранами.

В каждом пилоте, «убившем» инструктора, —

Чары великой тоски по безбрежности!..

Штопором — в небо: чтоб, Бога аукая,

Срезать с себя парашютные прелести.

Смысл всех Начал — оправдание Вечного:

Люди долинные грезят об Апексе*!..

Лодка плывёт в невечернюю* Вечерю:

Первопричина — в Божественном Парусе.

Го́воры мальчика именем Розанов

Знаком безволия — да́рово свя́тились!..

Тёмные лики* вопросов и позы слов

К русскому Нилу* от мальчика пятились.

Дуется парус на подлость прорешины —

Брег — оберег обещали огне́вицы*!..

В уши солёные: «Пешки мы — грешные!..» —

Шторм наживляет людей на нелепицы.

Корка планеты слезами размочена…

Ум умолчания — выше высочества!

Тем, кто забыл возлюбить многоточие,

Карта не ляжет — услышать пророчество.

Путь удаления — равен сближению.

Спас — над спасёнными, Сущий — над сущностью.

Логос над слогом живёт обоже́нием,

В Царство — врата́ оговорены узостью.

Лето Господне погонщика минует,

Пыль ожиданья сдувая с проспавшего…

Глянцевым лаком вскроет «под истину»

Ложный иконщик — личину Солгавшего*!..

__________

^{* Буд — (арх.) от слова «будить» (Вл. Даль);}

^{* «Тёмный лик», «Русский Нил» — книги В. Розанова;}

^{* Апекс — (лат.) вершина, наивысшая точка в разных областях;}

^{* Невечерняя — (церк.) безначальная, существующая вне времён, не меркнущая;}

^{* Огневица (здесь) — оберег, дарит защиту в пути;}

^{* Солгавший (здесь) — обольститель человечества, Антихрист.}

^{Тропа #10. «…Я РЯЖЕНЫЙ, ПУСТЬ МАСКА И КРАСНЕЕТ» (Шекспир, «Ромео и Джульетта»)}

Нашу любовь поцелуем обрадуем!..

Облако пе́ристых ласк серафимами

Дарено нам!.. Восковыми воскрыльями

Свечи взмахнут — и узреем мы радугу!..

^{Тропа #11. «ФИЛОСОФСТВОВАТЬ — ЗНАЧИТ, УЧИТЬСЯ УМИРАТЬ» (Мишель Монтень)}

Молнии на алконостовой* скорости

Бреют грозе тучебродные бо́роды…

Хлопоты плоти с продажами сростились:

Градом побиты все белые вороны!..

Сено сената душистое, ёмкое…

Дожи — вожди под ковром и за ширмою:

Каина дело связали тесёмками:

Дуче… юр-ФАК-нул!.. и: Лик стал уЛИКою.

Рейтинги гимнов: нахлебно-хвалебные…

Маятник правды по пьяни про [ФУ́КО] ли*…

Оползни мозга зовутся модельными:

Кукольный глаз он припрятал под куколью*.

Струнные ло́зы исполнили звук вина!…

Спелые ноты постриглись в поэ́товы —

Строфы нисходят в затворы по-бу́квенно…

«Беженцы Неба» — зовут их поэтому.

Сон поскользнулся на слизи влечения:

Форточка, в петлях, пост-скрипнув, захлопала!..

Грёзы, как гёзы*, ушли в ополчение —

Имя добыть!.. Но ушли-то без штопора!

В погребе выдержка — в амфорах прошлого,

Вина имён покрепляются Временем.

Дед-винодел — внук «Изгнанника-Голого»*

Счастливо болен блаженным неведеньем.

Облако цифр облачится в посконное…

Время подвалов, скользя по поверхности

Шара Закона, шагнёт в Заоконие*:

Чтобы с небес — белопепельной перхотью!..

__________

^{* Алконост — мифическая райская полуптица-полуженщина, символизирующая Божий промысел и Божие милосердие;}

^{* Маятник Фуко — создан Леоном Фуко (1851) для демонстрации суточного вращения Земли;}

^{* Куколь — от латинского cuculla (капюшон);}

^{* Гёзы — участники анти-испанского восстания в Нидерландах в 1566 — 1576 годах;}

^{*«Изгнанник-Голый» — изгнанный из Рая — Адам, обнаруживший после грехопадения свою неодетость;}

^{* Заоконие — неологизм автора (В.Б.).}

^{Тропа #12. «НЕЛЬЗЯ ВЫТЕРПЕТЬ ВЗГЛЯД ЭЛЕКТРОНА» (Андрей Платонов, «Эфирный тракт!)}

Градус вины опьянит до беспутия:

Жизнь пролистаешь — там дни огудалые*

Грехопусканьем врачует Заутреня…

Гости погоста — цветы запоздалые…

Ждёт жертвецов* порожняк мозголожества,

Мороки слов мотылькуют над пламенем…

Смыслы сырые, пониженной всхожести,

Сеятель слёз вземляет стараньями…

Краденый корень клонирует Каина:

Живы в поживе все-саженцы зависти!..

Розы коррозий цветут на окраинах

Душ воронёных формованной самости.

Тени вползают в уста удивления —

Тени фигур бесконтактной риторики!..

Петли дверные скрипят о доверии

«Твари дрожащей» — к удару топориком!

Кровью ягнёнка затворы помазаны!..

Вышняя Мудрость при Боге — Художница,

Зиждет Она — словно дышит алмазами:

Храмы — наощуп под выкрики ро́жениц!..

Кубики света возводят Созвучия,

Зрячее сердце есть только у зодчего,

Душу спиралью Адаму выкручивал:

«Вверх или вниз?.. — выбирай среди прочего!»

Вера в любовь Человека — Надземного

Держит на шаре влюблённую девочку!..

Ангелы шара, играя в Избежное,

В ПРА-Материнство зовут ПЕРВО-Евочку.

__________

^{* Огудать — обольстить, надуть;}

^{* Жертвецы} — ^{неологизм В.Б. от слов «жертва» и «мертвецы», верующие жертвуют — в жизнь, другие же — в смерть: «Предоставь мёртвым погребать своих мертвецов…» (Лк. 9:60).}

^{Тропа #13. «ПЕТЬ или ВЫТЕР-ПЕТЬ?..» (В.Б.)}

Крошево колкого слога укорного

Вызвездил солнечный ветер из лепета

В яслях Явленного. И вдунул под корку он,

Мозгу Земли — поднебесного трепета.

Кто не рождён — не рождает: кану́нствует!..

Спит нерождённый отец в Безотцовщине…

Шип пирамиды Сиона напутствует

В вечность идущих и верою срощенных.

Душенька-кровь переиздана Троицей:

Дух обитает в мечте Воскресения.

Новь и Любовь при крещении сходятся:

В пламени Имени Вечновесеннего!..

Спаса прибили гвоздями гранёными

К древу распятья четы́реждыкры́лому!

Праздное стадо словами краплёными

Це́дит, глумясь: «Помоги, Себе — сильному!»

Кровь и вода, из подреберья взе́млились:

Череп Голгофы — суть Чаша Граалева…

На смерть родившись, ко вскресу примерились,

Люди из крестообразного правила…

Лепщик обвысился* в лепке Праматери —

В глиняном лбу нет ни пяди смирения:

Плод, первостыдный, отженит от паперти

Каждого важника* пенного пения.

Как береста на огне многогрешности —

Свёртком коро́бится небо последнее!..

Лижет костёр математику нежности:

Есть ли следы — у лишённых наследия?..

_________

* ^{Важник — весовой пристав, сборщик пошлины за весы. (В. Даль);}

* ^{Обвысился — не рассчитал с высотой изделия (В. Даль).}

^{Тропа #14. «…ТЫ БЕСКОНЕЧЕН ПО-ДРУГОМУ!» (Блаженный Августин, «Исповедь»)}

Смерть унижает. Бессмертие молится.

Трое — в одном, в нераздельном Распя́тии:

Таинство виснет — над росстанью Троицы…

Певчая вечность вскиПЕЛА… зача́тием!

Тройственность праздников, тройственность в тихости…

Занавес — надвое: боль обезволена!

Храма дыхание смято по прихоти

Тучного неба, избитого молнией.

Ласточки — сёстры Стрижа в пострижении —

В стигмах Голгофы свивают причастие.

С Божьей Руки: Мотыльки — Обожения

Авианосно взлетают на Счастие?..

Грешные грохоты хохота похоти…

Мир, толкови́щами правд оглоушенный, —

Призван на битву за мир скоморохами:

В масках пророков, но — с мёртвыми душами.

Милости ради, Дай кесарю — Богово!..

Скорбь удушающей горечи памяти —

Зверя обиды вздымает из логова.

Эго ребра — враг межрёберной самости!

Волны — приёмыши: радио — вы́кресты…

НА — нищете, или СО — ус щети́нкою?..

Небо — кликуша молнирует выклики:

В блёстках — слова, а сердца — с паутинкою!..

Десять преград моисе́евой вольницы

С шага сбивают танцующих с ли́сами!..

За́губа розовых губ — в пересо́ртице:

Тризны и здравицы над компромиссами.

Сгрызли планету зубами нечистыми

Каина дети: Земля — их песочница…

Нёбо — их Небо, их души ворсистые

Хлебом и мясом умеют упрочиться.

Плачет Весна: веселится несо́лоно!..

Львица у Си́фа в ногах, уменьшительно

Спит… с выражением жён Соломоновых.

Облако курит лазу́ристых жителей.

^{Тропа #15. «Я ЖЕЛЕЗО МОЛЧАНИЯ ЕЛ…» (Велимир Хлебников)}

Плыть в домовине по звёздному вектору

В детские малости чисел октановых,

Парус напыжив зюйд-ве́стовым:" ВЕРУЮ!»,

Пепел в кильватер ссыпая танталовый…

Чучело чести исклёвано во́роном.

Ось самомнения в ножны не просится.

Стоимость чувств обеспечено золотом —

Чёрным, как хмарь нефтяной околёсицы!..

Вкусы укоров оспорены выгодой.

Кроет слюною сенатор сенатора:

Каждый кичится своею эгидою —

Шкурой козы, защитившей Диктатора*!..

Брачные игры горчичного се́мени

С притчей о Царстве Небесного Плужника!..

Лемехом власти рыхлят Откровения,

В Князи борозд избирая прислужников.

Ленточку счастья в косичку взросления

Девочка кукле вплетёт для покорности!..

Пробники длин и весов осмысления —

Жертвы карательных мер Невесомости!

Образ подобия бьёт по бесплодию:

Множитель чуда глядит единицею,

Дубль — для дублонов, повтор — для пародии,

Небо в горсти обернётся синицею!

Люди, живущие смертью, шуто́вствуют…

Космос небритый царапает лирику…

Муза поэзии празднично вдовствует:

За́вязь отходит ко сну по будильнику.

Вирши вершинные, долу неслышные,

К Звёздам идут за пустыми улыбками!..

Львиные доли лавины измы́шленной

Бьют по стопам баба-не́жными глыбами!..

Дно карнавалов в осколках амби́ции!

Смыслы играют в пятнашки за зеркалом…

В браке квантуются*: Быль с Небылицею,

Звёздные войны с — Виват-фейерверками!..

__________

*^{Эгида — так называлась шкура выкормившей Зевса козы Амалфеи. Накидка обладала защитными свойствами.}

*^{Квантовые пары — системы из двух частиц, образующие общую волновую функцию. Измерение состояния одной мгновенно определяет состояние другой. Короче, физики предлагают поэтам новую метафору идеального брака.}

^{Тропа #16. «ПО СЛУЧАЮ СОШЁЛ Я В ГРОБ…»}

Вывинчивал я виражи

На водных лыжах, в море лжи…

Кружил — как жил, как жил — кружил,

И змеи моих звонких жил,

Вползали в жизнь сквозь тиск камней:

Чем уже щель, тем вид новей…

Мой умный Гроб — не Гроб ума-

В нем жизни бездна, пропасть сна.

Он, краскотёр, на тело ветра

Наносит фиолет дождя,

Чтоб Мать-Земля, весны Деметра,

Прах человеческий взяла!

Весь мир стоит на погребах!

— Привет, бродяга, ты шёл мимо?

Стряхни же прах — что на ногах,

Заходь, присядь, не мнимый — милый…

— Смешно… сакральный Погребок!

Сошёл во гроб — на огонёк!

Прости мне пошлость каламбура!.. я смог?

Рассказ твой — пеленам шнурок!..

По старой дружбе «погуто́рим» как в бытность — «вдвох»?..

— Поверим мысли скоком блох…

— Да выпьем старого вина из черепушек,

Что мне Безухов присылал:

масто́сы* были те — без ушек.

— Длинны, грозны, навроде пушек.

Лыжник-облыжник: булыжник спинной —

Я гостем был гробу, мы пили вино.

Скорлупа горы — глупела в улыбке.

Длань приоткрыла мой будущий склеп.

В пламени корчились судные свитки…

Пир на погосте: где вино,

Там — хлеб.

— Черепаха ночи —

Чере-Пашет, как пишет…

Сквозь лупу хохочет

Огарышный сыщик:

Луна пред погостом

Не рядится гостем:

Её дрожащая пясть

Стучится — меня убоясь.

Я — к выходу: мол, щас!…

В травку журчу: пас-ссс-ссссс…

— А, который час?

Гроб засмеялся: мураши по спине!..

— Какого хронометра? — на фиг он мне?

— Ты лучше ответь, как стряхнёшь, где и как:

Зо́рю ведь бьют по утрам?…

— Да.

— Где синяк?

— И ещё, вопрос: говорят же — «до гроба»?

— Что?..

— Ну, обеты, зароки постные..

«Не разлюблю до гроба, ты — зазноба!»

— И что?..

— А то, что нет ни ДО, ни ПОСЛЕ!

— Ты — про точку «днесь» и квантовую ере'сь?

— Пей!

Лыжник-облыжник: булыжник спинной —

Я гостем был гробу свому:

Гроб хмелел,

Я ложно смелел…

«За плоть без хворобы!»..

«За верность без пробы!»

Мы поднимали «За прибыль и про́быль!»

За то, что «…до гроба», и то, что — " потом»…

Стучали по крышке сушёною воблой,

И вдруг затихали, трезвея Христом…

__________

*^{Мастос — античный сосуд для питья.}

^{Тропа #17. «…ПАМЯТЬ О ЦВЕТАХ ОСТАЛАСЬ В АРОМАТЕ, ПРОПИТАВШЕМ РУКАВА…» (Монах Сосэй, с яп. А. Н. Мещеряков)}

Смута стыда пригибает подобия

Божии — до́лу. Без тайного пламени

Мысли гуляют по во́дам бесплодия

Глянцевым шагом — ни роду, ни племени!..

Тест на отцовство — стигматы духовные!..

Сдвиг трёхколёсный в судьбе самока́тице:

Призрак темничный мне думы пудовые

Сбросил на стих — разверзающий матрицу…

Кре́стообра́зная вечность сжимается

В жа́ркую точку рождения Логоса!..

Чаша Грааля — вселенская странница:

Хле́б спеленает Мари́иным возгласом!..

Ловят мозги на мормышку античности,

Вялят идеи в Сетях общепитовских…

Тра́нсы от форм трансформируют личности —

В однояйцо́вость желаний гамбитовых*!..

Муз пузырьки нашампанившись досыта-

Маются славою пиррово-зряшною!..

В темных кулисах Того-что-не до́жито:

Кто-то зовёт Лизовету Смердящую…

Стразы из страхов — хрусталики хру́стные —

Па́дают с неба: с разбитого вдребезги

Взгляда надзорного Ангела пу́стыни…

Кто соберёт?.. — Иоа́нн не побрезгует.

Корочка льда на прожиточном требнике

Треснет, и смыслы поднимутся — в цель нести:

Сердце расщелится — выпустить Тре́блинку*:

Чёрной дырой полетать в Беспредельности!..

__________

*^{Гамбит1 — шахматный или шашечный дебют, в котором одна из сторон жертвует материал ради быстрейшего развития, захвата центра или обострения игры. В переносном смысле — уловка или коварный план;}

*^{Гамбит2 — в комиксах, это Мутант со сверхчеловеческими способностями.}

*^{Треблинка — лагерь смерти, организованный Германией.}

^{Тропа #18. «…СКВОЗЬ ТУСКЛОЕ СТЕКЛО, ГАДАТЕЛЬНО…» (1-ое Кор.13:12)}

Раб был поставлен меж счётом и бездною

Но… устоял в доброте отречения:

Разум вознёс его тварью любезною,

Волю отдав Небесам — в обучение!

Пляска опор побеждает обходчиков,

Слепо-грядущие ищут о-порствовать…

В слякоть минорную — па́дают: «Отче наш!..»

Дальше — бекар*, пустота!.. Хоть в упо́р стрелять!

Задним числом умирает грядущее.

Яблоко глаза до дна оцифровано.

Маски — в законе, как воры не врущие,

Лица крадут для продажи на форумах.

Похоть утро́бствует — не для зачатия,

Спе́рматоза́врики ждут заселения!..

Первая заповедь Бога — Создателя

Дадена паре вдогон выселения!..

В небе тревога — воздушная душная:

Пенится Сил* нетерпение в пении,

В сла́дкоголо́сии прятать бездушие

Стало обычаем бычьего времени.

Звёзды устали тишиться над нечистью,

Луч за лучом делегируя к Логосу!..

Звучный первач космогонит из вечности

Медиум-мастер летучего голоса…

_____

*^{БЕКАР (муз.) — в музыке знак альтерации: отмена бемоля или диеза. Здесь, — пауза.}

*^{СИЛЫ — чины в христианской ангельской иерархии. Силы наделены особой властью совершать чудеса и ниспосылать эту благодать праведникам и угодникам Божьим.}

^{Тропа #19. «Я — ШУТ В БОГЕ…» (Вацлав Нижинский)}

Шея руки на изгибе лебёдствует —

Майя танцует тенистую истину:

Линия боли — крикливо безмолвствует;

Линия осени — ниточка льдистая…

Танец по буквам из Слова Без Почерка

Чистит дыхание всем обезве́ршинным.

Точка — на час, на века́ ж — многоточие…

Ва́цлавы, где ваши танцы нездешние!?.

Слово по нотам бежит от безбожия:

Книжная квинта спасёт в пентатонике —

Пятая ступь в толчее Моисеевой

Облаком Гласа скрижа́лит Законника..

В чужести жестов надежды издержанной —

Гладь ненаглядная с глазом из холода…

Вязки смыкаются в танцах с невеждами…

В горле игры — клокотание золота.

Плоти миров Саваоф вытанцовывал.

Танец Софии — Божественной, во́лнами,

В каждом твореньи себя очаровывал:

Волны вещей не испачканы войнами.

^{Тропа #20. «Я СИЖУ В СВОЁМ ИМЕНИ, КАК ГРЕБЕЦ В ЛОДКЕ» (Милорад Павич, «Хазарский словарь»)}

Хватит ли холода призракам ха́оса

Лот* (с молотка!), из Содома — за дядюшкой*:

Выпало вдо́вствовать в соли, без статуса!..

Серное пламя — чтоб совесть без пятнышка.

Жёлтые ливни — смертями напрасными

Падают с неба на головы грешников:

Праведник спасся!.. С дочурками ясными

Праздновал так, что, прослыл

кровосмешником.

Кол Арарата средь вод осаждающих

Помнит о казнях: потоп после гарева*…

Фоновый гром грОммофо́нит для чающих

Радугу шанса — очиститься за́ревом!..

Тридцать монет для уплаты за кла́дбище —

«Зе́млю Горшечника»! Тридцать… иу́диных.

Скидка для ждущих экскурсию в адище:

Брутам, ставрогиным, курбским и рудиным…

Минус-на-минус давно не плюсуется

Рифмой оформились: крестики- нолики!

Космос с Горшечником вусмерть целуются:

Чёрные дыры — иудины пробники…

Плач — почему он так сладок до странности?

Дерево горечи к горнему тянется…

Отдых в Слезе, призывающей радости,

Слабостью свята мечта бесприданницы?

Съёжилось Время, скудея поэтами, —

Ёжик под кожу вживился — не вы́божишь*!

Ящик Пандоры набит «пиететами»:

Памятник Рыбнику пеплом* не вычистишь.

Гибель влюбляется в пустошь нарядную,

В капищах Права камлают красивости.

Во что бы раздеть бемоль перека́тную?!

Зной притязаний — сильнее стыдливости.

Ви́дящий — ви́дим, неви́димый — царствует…

Кто там — под маской из кожи смиренника?

Клетка грудная вину благодарствует:

Сердце без боли, что банщик без веника!..

__________

* ^{Лот — племянник Праотца Авраама;}

* ^{Вы́божить — вымолить что-нибудь божбою;}

* ^{Пепел (здесь) — пепел Клааса, сожжённого на костре инквизиции по доносу Рыбника. «Пепел Клааса стучит в моё сердце!» — говаривал сын казнённого, Тиль Уленшпигель.}

^{Тропа #21. «ЛИПОВЫЙ ПОСОХ…» (Велимир Хлебников)}

В контуре «Аз» капризные вечности —

Мера за меру: зерца́ль, Теосо́фия!..

В каждом начале живут бесконечности:

Ось сквозь авось шампури́т философии.

Времени голь — призвала открове́ния:

В ми́ге дырку́ет похожесть завидная —

Смыслы небес разожглись обретением:

Ла́о, Парме́нид, Зартуштра, Будд-Индия.

Истинный друг, поделись плавниковостью:

Дай мне увидеть падения поздние…

Свет обгоняет меня на полновости:

В шелесте волн — недосып коматозников.

Символом «Иже еси!*» Дождик-сокровище:

Бусинки нижет на слёзные струнности…

Взмокший Гвозда́рь —укрыватель и кровельщик —

Гасит словесные молнии юности.

Душу свою я от бед унаследовал:

Боль опыляет уста дерзновенные…

Список долгов «Согрешившего-с-ле́дами*»

Ляжет пред Богом в часы исповедные.

Страж маяка — метранпаж панегириков:

Глина для гимнов — как мякиши хлебные!

Бритым глаголам небритые лирики

Петь доверяют атаки хвалебные…

Близится эра эри́ний иви́ковых*:

Жестом — за жест, перво-ка́ин за Авеля!..

Мера за меру!.. За Лик — сто безли́ковых!

Мудрость речей Апока́липсис правила!

Петли спустились… до нити духовности…

Ядность людская читает исподнее.

В глянцевых норах подкожной острожности

Белые флаги тургеневы подняли.

Мнимые жизни, до слёз беспричинные,

Плотью о плоть: до золы измельчаются!..

Страхи безбожные, неизлечимые (!),

Мясо Соляриса жрут — размножаются!

__________

* ^{«Ивиковые журавли» — баллада Фридриха Шиллера, в пер. В.А.Жуковского;}

* ^{«Согрешившего-с-ледами» — античная легенда о Лебеде и Леде;}

* ^{«Иже еси!» (церк. слав.) — который Есть!}

^{Тропа #22. «ЭЛЕКТРОН СУТЬ МИКРОБ» (А. Платонов, «Эфирный тракт»)}

Принцип принЦы́почек — в Бархатной книжище*.

Ссажен пассажем родства с одалисками…

В яме дегтярной*, где держат всех мыслящих:

Дно провалилось — бубонное, склизкое.

Страсти цветут к фиолетовой гибели!..

Тёплый смотритель остывшего времени

Пишет с натуры «Живущих прогибами»*:

Синь без синиц — над землёю обменников.

Вера — ты устье! что — чище источника?..

В тварных пустотах, в них Бог начинается!..

Выход из «Я» — из плодливого отчества —

Как ложесна отверзать Интонацией.

Жадно жужжат над церковными кру́жками,

В мух обращённые — бывшие бабочки…

Их Повелитель* камлает за ушками

Каждого, кто назовёт его папочкой.

Ми́ги горы́ в эпохальные лихости —

Селью текут по уступицам лестницы…

Хронос не движется в ра́вновели́костях:

Бьют дон-кихотов крылатые мельницы!

Чудо с Законом в субботу венчаются…

Время сказалось пространством без памяти…

Гномы в метании бомб упражняются:

В смятку рождённый — дово́лится смятками.

Жизнь разрежа́ется, джигой остро́жившись,

По над долиной теней обезжиленных!..

Истина с тем, кто — под куполом торжища

Дарит надежду бедою обиженным.

Утро утробно бубня о борениях,

Глупость ночную лучами прожарит — но:

Яблочный сидр из дичка обольщения

Продан на Sotheby’s* для са́моана́лизов!..

Души кружащие по миру дольнему,

В зеркале видят себя незнакомками.

Люд плоскостно́й не тоскует по Горнему:

Совести голос — повышенной ломкости!…

Тает свобода под прибыль желания,

Мысли витийствуют в Богоподобии!..

Вот бы родиться до жизни, заранее:

Чтобы исправить души плоскостопие!..

__________

*^{Бархатная книга — родословная книга дворянских фамилий;}

*^{Яма дегтярная — место, где гнали дёготь;}

*^{Нищий духом — алчущий пищи духовной, ревнитель жизни по духу. Из Нагорной проповеди Иисуса Христа;}

* ^{«Повелитель мух» — роман У. Голдинга. В переводе на иврит: Повелитель мух — Бааль Звув, что в русском ухе звучит, как «Вельзевул» (В.Б.);}

*^{Sotheby’s («Сотбис») — известный аукционный Дом, торгующий предметами искусства;}

* ^{«Живущие прогибами» — живущие лакейством, по-молчалински.}

^{Тропа #23. «И ВЫШЕЛ ДЫМ ИЗ КОЛОДЦА…» (Откровение, 9:2).}

Дева-Обида под музыку минуса

Пол выбирала, вибрируя признаком

Среднего рода, как яблоком и́скуса:

Сверженцам райским сновидится Избранность.

Чин нарочитого выхода в но́чество

Дарит венчальным обрядам случение…

В тёмной материи псы одиночества

Ищут коллапсы — для парного чтения!..

Кожа дороги гордится избитостью:

В Детство ведет вседорожное множество.

Тайну вселенной за детской игривостью

Прячет Абсурд — Полубрат мозголо́жеству.

Носит Ключа́рь на поясе звонницу,

Шаг усмирив — не во гнев своей тихости…

Шепчет стопа тише звёзд за оконницей:

«Звоны ключей разухабят невинности…»

В ризнице заперли ржавую сле́зницу*…

Мать Фразеровщика* — дикая Вольница…

Яков назвал своим именем лестницу,

Чтоб не авосьничал каждый, кто молится.

Выдох пустыни, без звука и запаха, —

Ветер игольчатый!.. Ночью, по спаленкам:

Детям песка полнолунная мачеха

Цедит сосками надежду по капелькам…

Бремя времён во гробах разъЕМЕЛЬится*:

Свергнутся крышки и гвозди повыскочат!..

В День Ветровой — да под скрипочку мельницы:

Хлеб-на-Крови приклонит неба Высь — к очам!..

__________

*^{Слезница — сосуд, в который собирали слезы плачущих по покойнику в Древнем Риме;}

* ^{ФРАЗеровщик — графоман;}

*^{РазЕМЕЛЬится (здесь) — неологизм автора: разбушуется (от имени Пугачёва).}

^{Тропа #24. «ВТОРАЯ ПОЩЁЧИНА ПАХЛА ЧЕСНОКОМ» (М. Павич, «Хазарский словарь»)}

Гром-холостильщик, двойник одино́чества,

Бритву грозы называет красавицей!..

Девственность слома всего, что без о́тчества,

К пле́вре на бубне раскатисто ластится!..

Гирька свинцовой привычки угодничать

Ходики сердца издержит надса́дою.

Маятник мысли заманит поёрничать:

В чанах чины захлебнутся досадою!..

Рёбрышки крыш закоптились беспалевно,

Звери зари разговелись — не чавкая…

Ось мозговая — на «И-грех!» направлена:

В самую кипень замеров отчаянья!

Плоть человека — труха горделивая:

Служит присыпкой для сдобы с гаданием!..

Ноль Брахмагупты* влюблён в Неделимое.:

Муть на сквозни́не стекла полузнания*!..

Сына погибели в судных преданиях

Видят: осиновой* дрожью дрожащего!..

Слёзно скворчит на Горелке-Проклятия:

Висельник пляшущий джигу пропащего.

НЕсотворе́нными, белыми, чёрными, —

В бра́жной дави́льне работают ду́хами

Выкидки Воли, свободой сожжённые, —

Тонут в терпении ноты безухие.

____________

* ^{Ноль Брахмагупты — индийский учёный впервые определивший ноль как число и описал правила работы с ним. Понятие означало «пустоту» и использовалось для позиционной записи чисел.}

* ^{Две версии иудина дерева: Церсис-Багрянник (Израиль, Италия), а в северных широтах — Осина;}

* ^{Полузнание — «Теперь мы видим как бы сквозь мутное стекло, гадательно…», (Ап. Павел; 1Кор.;13—12.).}

^{Тропа #25. «ЕЩЁ МЫ СПИМ, А СНЫ УЖЕ СБЫЛИСЬ» (Шекспир, «Ромео и Джульетта»)}

Меж дёсен горизонта пустую грудь

Небес бездомных

Младенец дня — Рассвет — терзает,

Любовью уязвляя туманов молоко,

И кровью окропляя скло,

Зовимое Незнаньем.

Муто́вок*- на крови (!) смесительные сонмы

Зеватальный* падеж умеет звездануть!

Способность моря посмеяться над собой

Прибойным шуткам дарит литораль:

По мокрому песку, съедающему след,

Идёшь вдоль песен пен — по будущему дну…

Умножив благо звука, Ангел «Соль» — ко Дню

Рождения Волны помазал выйти в свет

Солёную мораль:

Идущего осилит Путь: назвав вину — судьбой.

Гудбай, гуд бой! (с англ.)

__________

*^{Мутовка — кухонный снаряд для размешивания;}

*^{Звательный падеж — до 18-го века, падеж номер семь: «Господине», «Отче», «Человече». Здесь: игра со словом.}