Читать книгу: «Конкистадор»

Часть первая
Королева Золотой Цветок

I
Слушая голос неба

Звенящие волны ударов колокола словно наполняли воздух тревожной дрожью удивления. Впервые атмосфера земли, обитатели которой никогда раньше и не подозревали о существовании металлов, была наполнена подобными звуками.

Фернандо Куэвас даже представил, как деревья ближайшего тропического леса обретают новую энергию, раскачивая свои кроны в такт голосу серебряного звона. Обезьяны и попугаи – обитатели вековых зарослей – поначалу с молчаливым любопытством слушали растекающийся по воздуху новый звук, куда более мощный, чем все голоса животных и растений этих мест вместе взятые, а теперь испуганно перескакивали с ветки на ветку.

Куэвас, бывший слуга из Андухара, теперь жил в своем собственном доме и сейчас стоял перед дверью, слушая колокольный звон, впервые приветствовавший восход солнца. Его дом был простой хижиной без окон, подобной жилищам индейцев, со стенами из деревянных жердей и глины, увенчанный крышей из пальмовых листьев. На небольшом расстоянии от грубоватого дома в два ряда стояли ровно такие же, образуя широкую улицу, похожую на улицу военного лагеря. Земля здесь ничего не стоила, и все улицы зарождавшегося поселения были чрезмерно широкими, уходящими к чистому горизонту.

В конце улицы взору Куэваса открывалась возведенная из камня стена, недавно построенная крепостная стена Изабеллы – первого города, основанного испанцами на близлежащих от Империи Великого Хана островах¹.

В своей склонности к преувеличениям адмирал Христофор Колумб всерьез называл «городом» эту кучку хижин, обнесенную каменной стеной для защиты от диких индейцев, живущих в глубине острова Гаити, или Эспаньолы, и нарек его именем «Изабелла» в честь королевы Испании.

Куэваса восхищала та удивительная быстрота, с которой город будто вырастал из-под земли. Шел январь 1494 года. Лишь четыре месяца назад они отплыли от берегов Испании, и вот уже существует поселение, а над его коническими крышами из соломы или пальмовых листьев возвышается недавно построенная церковь с каменной колокольней, на которой и раскачивается единственный колокол, привезенный с другой стороны Океана.

Падре Бойль, каталонский монах, которого Александр VI² назначил епископом всех вновь открытых земель, и двенадцать священников, отправившиеся в это путешествие, собирались этим утром торжественной мессой освятить новый храм.

Однако Фернандо размышлял о другой церемонии, менее пышной, но при этом более важной для него лично, которая должна была произойти после мессы: крещение его сына Алонсико – первого белого человека, родившегося на этих азиатских островах, расположенных по соседству с Индиями, у самого устья Ганга. За его спиной, внутри хижины, которую Фернандо ценил больше любого дворца, поскольку она была его собственной, спала Лусеро, несколько недель назад ставшая матерью, а вцепившись ручонками в ее грудь, хныкал новорожденный, и для Куэваса этот плач звучал самой приятной музыкой, сравнимой даже с мелодией колокола.

В его памяти стремительно промелькнули те события, что произошли в последние месяцы по другую сторону Океана.

В Кордове доктор Акоста предпринял все необходимое, чтобы ускорить их брак с Лусеро сразу же после того, как она приняла крещение. Спустя некоторое время Фернандо, простившись со своей женой, которая к тому моменту уже была беременной, направился в Севилью в поисках своего друга и покровителя дона Алонсо де Охеда. Лусеро, которая снова переоделась в женское платье³, при прощании со своим молодым мужем удержалась от слез и проявлений отчаяния.

– Настоящая жена солдата, – сказал с гордостью Куэвас, восхищаясь ее выдержкой.

В Севилье Фонсека⁴ и адмирал Колумб готовились ко второй экспедиции, снаряжаемой на поиски Великого Хана, которая на этот раз должна была отправиться из Кадиса. Флотилия состояла из восемнадцати судов: четырнадцати каравелл и четырех каракк, бывших в те времена судами с самым большим водоизмещением, что не позволяло им встать на якорь в реке Гвадалквивир и потому ожидавшим приказа к отправлению в порту Кадиса.

Куэваса определили на одну из каракк, под командование Алонсо де Охеда. Молодой капитан не был моряком, и на корабле оказался впервые, но вся высшая власть на судне принадлежала ему, а управление кораблем он поручил двум опытным мореходам, находившимся в его распоряжении. На судне также разместили двадцать лошадей для экспедиции – боевых скакунов, участвовавших в осаде Гранады, и их всадников, бывших солдат той войны.

Куэвас сожалел, что ему не принадлежит ни одно из этих животных, и он – верный оруженосец – вынужден лишь пешком сопровождать обожаемого им дона Алонсо.

– Не грусти, – говорил ему молодой капитан. – Война и существует для того, чтобы мужчины погибали, и как только одного из тех идальго, что находятся в моем подчинении, убьют в сражении, клянусь, я отдам его лошадь тебе.

За два дня до того, как флотилия должна была сняться с якоря, Куэвас, выполнив поручения своего нового хозяина в Кадисе, вернулся на каракку и столкнулся с самым неожиданным из возможных сюрпризов. На палубе корабля он увидел молодую женщину, закутанную в плащ, скрывающий огромные размеры ее живота. Это была Лусеро, беседующая с доном Алонсо. Охеда, всегда благосклонно относящийся ко всему дерзкому и необычному, с улыбкой и одобрительным выражением лица слушал девушку.

Лусеро удивилась легковерности Фернандо при их расставании в Кордове:

– Неужели ты всерьез думал, что я могла оставить своего мужа без поддержки и не последовать за ним?

Чтобы избежать возражений со стороны своей матери и доктора Акосты, она притворилась покорной, держа в секрете свой побег в Кадис. До места она добралась в сопровождении одного погонщика из «новых христиан». Впрочем, ее будущее материнство вызывало уважение окружающих, удерживая от тех соблазнов, которые могла внушить ее молодость. Так она и оказалась в Кадисе, чтобы вновь пересечь Океан, но теперь уже в женском обличье.

Все возражения Куэваса оказались бесполезны. Поскольку дон Алонсо одобрял все, что сделала Лусеро, и лишь от него зависело быть ей на корабле или нет, молодой человек смирился. По закону во флотилию допускались только мужчины. Изначально короли дали согласие на погрузку тысячи двухсот человек, однако с учетом всех тех, кто получил разрешение в последнюю минуту, а также тех, кто прятался на кораблях, чтобы объявиться лишь после выхода в открытое море, их численность перевалила за тысячу шестьсот. Кроме того, на кораблях более или менее тайно находились несколько переодетых женщин низкого происхождения, которые следовали за своими возлюбленными – моряками или солдатами. Таким образом, единственной женщиной, которая оказалась на корабле на законных основаниях с разрешения капитана, была Лусеро, хотя самого адмирала не стали ставить об этом в известность до выхода в море.

25 сентября 1493 года еще до восхода солнца участники экспедиции вышли из Кадиса. На Канарских островах они закупили телят, коз и овец, чтобы разводить этих животных на острове Эспаньола, а также кур и другую домашнюю птицу.

На каракку Охеды, палуба которой превратилась в стойло для лошадей, погрузили еще восемь свиней, которые впоследствии сбежав в горы, необычайно размножились на новых землях и образовали там целые дикие стада. Лекари и знахари экспедиции также захватили с собой с Канарских островов семена апельсиновых деревьев, лимонов и других фруктов, чтобы развести на вновь открытых островах те сады, что в древности дали Канарам название Сады Гесперид.

Куэвас беспокоился за здоровье своей жены. Оставались считанные месяцы до родов, и он опасался трудностей экспедиции и тяжелых последствий. Однако это плавание оказалось таким же простым и приятным, как и первое. Почти все время шли под попутным ветром, да и море оставалось спокойным. К тому же Охеда разместил семью Куэваса рядом с собой, в кормовой надстройке.

Как и в прошлый раз, им встречались целые острова плавучей травы на неподвижной поверхности Океана, большие стаи попугаев и тропических птиц. Земля была уже близко. Поскольку Фернандо и Лусеро были единственными на этом корабле, кто участвовал в предыдущем плавании, то держались они с уверенностью заядлых мореплавателей, а дон Алонсо и оба его помощника их внимательно слушали.

По сравнению со своим первым плаванием адмирал изменил маршрут, взяв южнее. Ему хотелось увидеть острова, населенные карибами, о которых со страхом рассказывали пугливые обитатели побережья Эспаньолы. Так он обнаружил небольшие Антильские острова, которые образуют почти полукруг от восточной оконечности Пуэрто-Рико до побережья Парии в Южной Америке, своеобразный барьер из островов между так называемым Карибским морем и остальной частью Океана.

Первый остров, возникший перед их глазами, Колумб назвал Доминикой⁵, поскольку это произошло в воскресенье; второй получил имя Маригаланте, в честь корабля на котором он плыл, а третий, самый большой, он окрестил Гваделупе, потому как обещал монахам монастыря Святой девы Гваделупской в Эстремадуре, в то время одному из самых знаменитых во всей Испании, дать это название какой-нибудь из первых открытых земель.

Все эти покрытые буйной растительностью вулканические острова, выраставшие из синевы моря, словно гигантские зеленые пирамиды, были населены воинственными людьми, которые осыпали членов экспедиции тучами стрел или готовили им засады и ловушки в джунглях.

Охеда несколько раз высаживался на островах по приказу адмирала, чтобы сразиться с отважными индейцами, однако никогда не разрешал Куэвасу участвовать в этих коротких вылазках. Тот должен был заботиться о своей жене.

По возвращении дон Алонсо и его люди рассказывали о человеческих останках, обнаруженных ими в хижинах этих людоедов. Расчлененные трупы были подвешены к крышам жилищ и провяливались на воздухе, превращаясь в копченое мясо. В стоявшем на огне горшке испанцы обнаружили куски человеческой плоти вперемешку с мясом гусей и попугаев. При этом Охеда с безграничным энтузиазмом, свойственным его темпераментному характеру, описывал красоты тропиков, которые он впервые увидел, ароматы цветов и древесной смолы, многоцветье шелковистого оперения птиц, порхание диких голубей и горлинок.

На некоторых островах Карибского моря приходилось вступать в сражения с местными жителями, и испанцы были поражены тем, что индейские женщины сражались наравне с мужчинами. Несомненно, это были те самые амазонки, о которых испанцам рассказывали в первом плавании. Они так лихо пускали свои стрелы, что ранили нескольких христиан, насквозь пробив щиты, которыми те прикрывались.

Некоторые из этих женщин, хорошо сложенные и с менее уродливыми, чем у других индианок, чертами лица, были захвачены в плен, и Колумб, в Испании так строго следивший за тем, чтобы на борту не оказалось белых женщин, распределил индейских пленниц между теми капитанами кораблей, которых ценил больше всего. Один из них, по имени Кунео, итальянец по происхождению, был вынужден связать свою пленницу веревками, поскольку та оказывала сопротивление его желаниям, и впоследствии заявлял, что после совершенного изнасилования его медная красотка отдалась ему с таким воодушевлением, что могла бы преподать урок самым искусным куртизанкам Европы.

При нравах той эпохи в подобной жестокости не было ничего предосудительного. Война оправдывала все. К тому же Колумб, как и большинство «его современников», считали индейцев существами низшей расы, которые не заслуживают обращения, принятого среди белых людей.

Участники экспедиции стремились как можно скорее завершить свое путешествие, поскольку многие из них впервые вышли в море. Адмирал в свою очередь был обеспокоен судьбой той горстки людей, которых они оставили в гарнизоне Ла-Навидад, «Рождественском городе», как он назвал маленький деревянный форт, построенный на землях своего друга, касика⁶ Гуанакари.

Те, кто был в первом плавании, вспоминали счастливые дни, которые они провели на берегах Гаити, остальные же, наслушавшись их рассказов, изнывали от нетерпения и мечтали поскорее достичь этой полной золота земли с райскими садами.

А Куэвас, пока вторая экспедиция следовала к берегам Эспаньолы, вспоминал о неприятных происшествиях первого плавания. В так называемом Заливе Стрел, где в прошлый раз произошла стычка с группой диких индейцев и Фернандо нанес удар ножом самому отчаянному из них, адмирал отправил на берег одного из вывезенных в Испанию индейских юношей, который вернулся в свою страну крещенным и одетым по-испански, чтобы служить переводчиком. Этот индеец, нагруженный подарками, сошел на землю и больше они его не видели. Единственным переводчиком во всей флотилии, оставшимся верным испанцам, был юноша с острова Гуанахани, получивший при крещении в Барселоне имя младшего брата адмирала – Диего Колумб.

25 ноября бросили якорь у Монтекристи, рядом с рекой, которую Колумб назвал Рио-де-Оро. Отряд моряков, исследовав побережье, обнаружил два трупа, на шее одного из которых была затянута испанская веревка из эспарто, но тела оказались настолько обезображены, что невозможно было даже понять, принадлежали они белым или индейцам.

Все больше недобрые предчувствия стали одолевать моряков по поводу судьбы тех людей, что остались в Ла-Навидад. Куэвас, спустившись на берег, нашел еще два разложившихся трупа, причем один из них был с бородой – верный признак того, что тело принадлежало белому человеку.

Однако адмирал и еще несколько членов экипажа сомневались в том, что туземцы могли напасть на гарнизон Ла-Навидад, учитывая то простодушие и непринужденность, с которой они подплывали к флотилии на своих каноэ и поднимались на суда для обмена с командой. Вечером 27 ноября прибыли к бухте Ла-Навидад, курсируя на расстоянии лиги от побережья из-за опасения напороться на скалы, среди которых во время первого плавания потерпела крушение «Санта Мария».

Тропическая ночь стремительно охватывала темнотой побережье, и потому никто не мог рассмотреть его очертаний. Нетерпеливый Колумб, дабы избавиться от своих сомнений, приказал произвести два залпа из пушек. В форте Ла-Навидад было оставлено несколько артиллерийских орудий, и они, несомненно, должны были ответить на этот сигнал. Звук выстрелов эхом прокатился вдоль берега. Наступила тишина. Напрасно капитаны кораблей и их помощники прислушивались в надежде услышать хоть какой-нибудь отклик. Ни света, ни звука.

Куэвас и Лусеро были охвачены тревогой, поскольку находились прямо напротив того места, где, как они думали, погиб их враг Перо Гутьеррес. Если по какому-либо капризу судьбы он всё же выжил, то донес бы на них адмиралу!

Но в то же время они сокрушались по поводу мертвой тишины непроглядной ночи, свидетельствующей о том, что не осталось и следа от этого маленького поселения, зарождение которого происходило на их глазах.

Несколько часов члены экспедиции провели на кораблях, охваченные то унынием, то надеждой. В полночь к адмиральскому судну приблизилось каноэ, и индейцы издали поинтересовались, прибыл ли на нем сам Колумб. Они отказывались подниматься на борт до тех пор, пока юнга не поднес факел к самому лицу адмирала, чтобы они узнали его.

Один из родственников касика Гуанакари поднялся на судно и вручил дону Христофору две маски с украшениями из золота, похожие на привезенные из первой экспедиции. Объяснения индейцев о произошедшем в форте оказались весьма путаными, к тому же индеец Диего Колумб, единственный переводчик, был жителем Лукайских островов, и его язык отличался от того, на котором говорили на Гаити. Колумб понял, что многие испанцы погибли, а оставшиеся в живых находятся в глубине острова со своими индейскими женами и что Каонабо, грозный касик Сибао, «страны золотых гор», напал на Гуанакари из-за того, что тот водил дружбу с испанцами; сам Гуанакари был ранен в ногу, до сих пор выздоравливает и потому не смог прибыть, чтобы лично поприветствовать адмирала.

Колумб, доверявший своему другу, «благороднейшему королю», был обрадован. Стало понятно, что многие из его людей погибли, но возможно те, кто выжил, обосновались в глубине острова, чтобы быть поближе к золотым шахтам, и, должно быть, припасли немалое количество благородного металла.

Воодушевившись, люди на всех судах ждали рассвета. Прослышав, что индейцы прибыли с подарками, моряки верили, что утром повторятся все те приятные сцены первого путешествия, о которых им столько рассказывали.

Куэвас и его жена проявляли гораздо меньше оптимизма. Они чувствовали, что индейцы сообщили адмиралу лишь малую часть неприятностей и утро явит им всем последствия страшной катастрофы. В их памяти всплыло возмущение Пинсона и его друзей тем, что адмирал оставил горстку людей среди бесчисленных толп индейцев, обладающих переменчивым нравом и сомнительной преданностью.

Взошло солнце, осветив совершенно безлюдный берег. Куэвас вспомнил, как это место выглядело всего лишь несколько месяцев назад: множество индейцев, одни на пляже, другие плывут к каравеллам, и рой каноэ, непрерывно снующих между берегом и флотилией.

– А сейчас ни лодки, ни человека, ни даже дыма среди деревьев, который говорил бы о существовании хоть одной хижины, – сказал он Охеде, указывая на пустынный берег.

Адмирала тревожила такая безлюдность, и он отправил к берегу шлюпку; дон Алонсо, не меньше стремившийся разгадать эту загадку, сделал то же самое, снарядив небольшую лодку со своего судна во главе с Фернандо, знатоком этих земель.

От бывшего форта остались лишь руины, почерневшие от пожара: разбитые ящики и бочки, разодранная одежда европейцев – немногие оставшиеся свидетельства беспощадного разорения. А несколько индейцев, наблюдавших за испанцами из-за деревьев, тут же сбежали при их приближении, чтобы не оказаться обнаруженными.

На следующий день Колумб сошел на берег с надеждой, что хоть кто-нибудь из гарнизона выжил и может скрываться неподалеку. Испанцы палили из пушек и мушкетов, чтобы подать сигнал выжившим, но после грохота стрельбы вновь наступала лишь тоскливая тишина.

Колумб помнил о приказе, который он оставил своему родственнику Диего де Аране, чтобы в случае опасности все то золото, которое тот наверняка соберет, было зарыто; поэтому адмирал организовал раскопки в руинах форта, а также приказал осушить колодец. Но бочек, до краев полных золота, о которых так мечтал Колумб, нигде не нашли. Между тем другие отряды испанцев, осматривая окрестности, обнаружили разложившиеся трупы одиннадцати мужчин, судя по костюмам и бородам, они явно принадлежали европейцам.

Наконец появились индейцы, немного понимавшие испанский и знавшие имена всех тех, кто был оставлен под командованием Диего де Араны; лишь тогда с помощью своего единственного переводчика испанцы смогли хоть как-то восстановить трагические события, однако рассказ туземцев был полон сомнительных противоречий и необъяснимых пробелов.

Куэвас был поражен, услышав имя Перо Гуттьереса. Одни индейцы вообще не упоминали его в своих рассказах, но другие говорили о нем как о главном виновнике случившегося. Он не погиб от удара стрелой в горло!

Судя по тому, что говорили о нем некоторые из индейцев, это ранение оказалось не смертельным. Заносчивость Перо Гуттьереса привела к конфликту с Диего де Араной, и он вместе с Эскобедо, вторым помощником, отказались подчиняться губернатору. У них было немало женщин, однако это не помешало заговорщикам соблазнять и других, отнимая дочерей у отцов и жен у мужей. В конечном итоге оба покинули форт в компании с несколькими своими сторонниками и, влекомые сказочными описаниями золота Сибао, отправились на поиски короля тех земель, знаменитого касика Каонабо.

Этот индейский владыка из племени карибов убил Гутьерреса и Эскобедо вместе с их людьми и, собрав войско, напал на форт Ла-Навидад. На тот момент там оставалось лишь десять человек, во главе с губернатором Араной, которые жили в прискорбной беспечности, утратив всякую бдительность. Остальные расселились в окрестностях вместе со своими женщинами. Все они не придали значения тому, что Гутьеррес и Эскобедо, из-за алчности и тщеславия отправившись на поиски Каонабо, этим походом могли пробудить агрессивность грозного касика. Европейцы были уничтожены еще до того, как смогли занять оборону. Лишь восьми из них удалось бежать, но они утонули в море. Гуанакари со своими людьми пытались защитить своих гостей, но поскольку они никогда не были хорошими воинами, Каонабо без труда обратил их в бегство. Сам Гуанакари был ранен в битве, а его поселение превращено в пепелище.

На следующий день после этого рассказа Колумб узнал, что больной Гуанакари находится в ближайшей деревне. Один из испанских капитанов обнаружил его лежащим в гамаке в окружении семи его жен. Адмирал лично навестил его в сопровождении самых важных участников экспедиции, богато разодетых в шелка и парчу или же закованных в стальные доспехи.

«Благороднейший король» заливался слезами, рассказывая о том, что произошло в Ла-Навидад, и расписывал свои усилия, направленные на защиту испанцев. Поскольку он хромал и жаловался на жесточайшие боли, Колумб приказал корабельному лекарю осмотреть его; однако тот, сняв повязки, не обнаружил никаких следов ранения, хоть касик и вопил от боли, пока лекарь ощупывал его ногу.

Некоторые из испанцев заподозрили во всем этом обман, посчитав Гуанакари сообщником Каонабо. Отец Бойль, монах с суровым характером, убеждал адмирала не дать обмануть себя этому индейскому мошеннику. Однако Колумб приводил в качестве доказательства его верности тот аргумент, что основное селение касика разрушено и сожжено. К тому же наказание Гуанакари за вероломство может усилить недоверие и вынудить к бегству индейцев, которые сейчас относятся к «детям неба» даже с большим почтением, чем во время первой экспедиции.

Гуанакари навестил адмирала на его судне и обнаружил там десять индейских женщин, которые были отбиты испанцами у карибов на одном из вновь открытых островов. Одна из них, которую уже крестили под именем Каталина, очень понравилась касику, который всегда имел огромный гарем и, как утверждали его враги, зачастую подвергал своих жен противоестественным прихотям.

После этого визита между касиком, находившимся на острове, и индейскими женщинами на корабле была налажена тайная связь. Однажды ночью, когда весь экипаж крепко уснул, отважная Каталина разбудила своих подруг, и, несмотря на то, что адмиральское судно находилось в трех милях от берега, а море было весьма неспокойным, десять островитянок, с детства привыкших плавать, прыгнули в воду и мощными гребками устремились к темному берегу. Дозорные на судне подали сигнал тревоги, на воду спустили несколько шлюпок, и моряки, налегая на весла, устремились в погоню за беглянками в направлении мелькнувшего на севере побережья огня, который служил маяком для индианок, однако настичь они смогли лишь четырех из них; отважная Каталина и остальные пять девушек спаслись, достигнув берега и скрывшись в прибрежных зарослях.

На рассвете следующего дня Колумб отправил Гуанакари приказ вернуть беглянок; однако гонцы нашли лишь брошенный дом касика, не обнаружив в поселении ни одного индейца. После этого массового побега все считали безлюдные окрестности Ла-Навидад зловещим местом. Черные руины крепости и грубые надгробия, которые возвышались над телами их соотечественников, омрачали красоту близлежащих лесов. Куэвас и Лусеро часто вспоминали бедного Гарви, своего друга-ирландца.

Та часть побережья, что была расположена неподалеку от Монтекристи, с ее просторной гаванью, густыми лесами и двумя реками, полными рыбы, казалась самым удобным местом для закладки города. К тому же Колумб был увлечен рассказами индейцев, согласно которым совсем рядом, раскинувшись в горах почти параллельно новой гавани, находился Сибао, полный золота.

Наконец испанцы смогли высадить на берег войско, а также ремесленников и рабочих, которые должны были построить первый город на этих землях. Они выгрузили товары для торговли с аборигенами, пушки и боеприпасы, сельскохозяйственные орудия, животных и птиц, немало пострадавших во время плавания, а также коней, находившихся на каракке Охеды.

Все были счастливы высвободиться из мучительной тесноты кораблей, от которой так страдали в течение долгих месяцев, и вместо зловония общей скученности вдохнуть аромат тропических лесов.

У Куэваса на глазах буквально за несколько недель возникли улицы и площади Изабеллы. Храм, склад продовольствия и дом адмирала были из камня. Дома же простых обитателей строили либо из дерева, либо из тростника и утрамбованной земли.

Поначалу все работали с энтузиазмом, веря в то, что там, за лесами, в горах, вершины которых виднелись из-за деревьев, их ждет золото. Но в первую очередь нужно было построить город. А уж потом они разбогатеют за считанные часы, поскольку уже находились в Сипанго.

Через несколько дней энтузиазм начал угасать. Тяжелая акклиматизация и жизнь среди девственной, не прирученной человеком природы причиняли страдания колонизаторам. Большинство из них, непривычные к морской жизни, сначала мучались от тесноты на кораблях, соленой пищи и морской болезни. Теперь же люди, привыкшие жить в других условиях, начали болеть от влажного и жаркого климата, постоянных испарений от реки и застоявшегося воздуха густых лесов.

До этой поры многие из них умели только воевать и не привыкли к повседневной работе. А ремесленники и строители нуждались в перерыве и отдыхе после тяжелого путешествия, но были вынуждены спешно разравнивать землю и строить город. Некоторых подкосили болезни, физические страдания приводили к разочарованиям. Испанцам приходилось вести почти дикое существование, в то время как всего несколько дней назад они мечтали о богатых городах Катая, представляя себя в его мраморных дворцах или под золотыми крышами Сипанго. Окрестные индейцы приносили золото на обмен, но очень мало, и было понятно, что заполучить этот металл можно будет только тяжелой, изнурительной работой.

Даже воодушевленный надеждой на успех Колумб заболел и провел несколько недель в постели.

Так обстояли дела в то время, когда Лусеро родила своего сына под наблюдением доктора Чанка, известного севильского медика, который добровольно отправился в это второе плавание, соблазненный новизной открытий и заверениями адмирала, что сейчас они уж точно найдут Империю Великого Хана.

Стоя у двери своей хижины Фернандо Куэвас, как и большинство испанцев, приехавших, чтобы обосноваться в этом красивом, пышно украшенном самой природой, но гибельном и недоброжелательном к чужеземцам месте, тоже колебался между разочарованием и энтузиазмом.

Тучи кровожадных насекомых стали адом их ночей. Песчаные блохи и другие паразиты с яростью впивались в белокожие тела. Юноша с тревогой размышлял о том крохотном существе, плоть от плоти его, которое находилось всего в нескольких шагах от него, оно дышало и даже уже начинало открывать глаза. Со всей своей родительской заботой он должен был защитить сына от опасностей прекрасного, но такого недружелюбного мира. К тому же он беспокоился и о Лусеро, бодрой во время самого плавания, но сейчас так ослабленной материнством.

Глядя на зарождающийся город, Фернандо терзался мучительной загадкой. Суждено ли им всем умереть, уничтоженным этим гиблым климатом или, как гарнизон Ла-Навидад, они окажутся застигнутыми врасплох внезапным нападением тех таинственных краснокожих воинов, что живут за лесами, в далеких горах, красных как кровь на рассвете и синих в сумерках?

Однако уверенность, которую демонстрировал непоколебимый дон Алонсо, Рыцарь Пресвятой Девы, вновь вдохновляла Куэваса. Поскольку, как говорил адмирал, они уже несомненно находились в Сипанго, здесь, в глубине острова, должны существовать богатые города и золотые рудники, где отважный человек, благодаря своей доблести, мог завладеть внушительными богатствами.

Ему не приходилось сетовать на судьбу. Возможно, скоро к нему перейдет одна из тех двадцати лошадей, что словно сказочные существа, так восхищали и пугали туземцев. Со дня на день воин из отряда Охеды, которому принадлежал жеребец, мог умереть от полученного на островах Карибского моря ранения ядовитой стрелой. В мечтах Куэвас видел себя первым, кто проникнет в таинственную глубину Сипанго. Чего еще он мог желать?

Колокол все еще звучал над его головой. Перепуганные поначалу стайки попугаев, покружив, теперь возвращались, привлеченные любопытством. Воздух повторял мелодию металлического звука с гармоничной вибрацией чистого хрусталя. Утро улыбалось с наивным и детским энтузиазмом, увлеченное этой новой музыкой.

В верхушках деревьев среди листвы можно было увидеть сотни обезьян, слушавших с комической серьезностью. Ниже, между лианами и стволами, появились и другие головы, гораздо более крупные. Звук божества из бронзы, привезенного белыми людьми с небес, голос которого мог разноситься на такие огромные расстояния привлек индейцев из глубины острова.

У некоторых из них были длинные волосы, украшенные высокими перьями, лица и тела были раскрашены, в руках – луки, стрелы и тяжелые палки, которые они держали наподобие меча. Они были точь-в-точь похожи на тех, что в конце первого путешествия пытались захватить в плен бывшего слугу из Андухара и отряд моряков.

II
В которой Рыцарь Пресвятой Девы находит золото и героически борется с голодом

В один из дней Алонсо де Охеда, который жил в том же каменном доме, что и адмирал, отправился к Фернандо.

Накануне дон Христофор, который все еще страдал от лихорадки и оставался в постели в угнетенном состоянии духа, призвал к себе молодого капитана. Корабли флотилии уже закончили разгрузку и должны были возвращаться назад в Испанию. Адмирал, который рассчитывал заполучить в свое распоряжение огромное количество золота и специй, собранных гарнизоном Ла-Навидад, вместо этого обнаружил лишь трупы и руины. Что скажут в Испании короли и все те, кто с таким ликованием приветствовал его в прошлый раз при известии об этих находках?

– Необходимо хоть что-то туда отправить, – принял решение Колумб. Мы находимся на побережье Сипанго⁷, а в глубине острова, с другой стороны этих всем надоевших гор, которые мы видим отсюда, в каких-нибудь более обжитых местах должны существовать многолюдные города. Все индейцы рассказывают о Сибао как о местности, где полно золота, да и само имя касика Каонабо, что на нашем языке означает «властелин дома из золота», подчеркивает огромные богатства его владений. Вряд ли его рудники находятся дальше, чем в трех-четырех днях пути отсюда в глубь острова. Возьми кого-нибудь из своих людей, сынок, и разведайте местность до того, как корабли поднимут якоря; если Богу будет угодно и мои ожидания подтвердятся, флотилия сможет привезти в Испанию весть о том, что мы наконец-то открыли золотые горы Сипанго.

И Охеда направился к своему протеже сообщить, что тот будет участвовать в этой экспедиции. Куэвас попрощался с Лусеро, уверенный в том, что его отсутствие продлится не более недели. Молодая женщина уже оправилась после родов, однако была еще слаба, но вместе с тем окрылена гордостью материнства. Дон Алонсо, будучи крестным отцом ребенка, дал ему свое собственное имя. Самые знатные сеньоры нового поселения заботились о Лусеро и ее сыне, поскольку он был первым новорожденным в Ла-Изабелле. Главный интендант города частенько присылал ей подарки. Те тайно последовавшие за экспедицией женщины, о которых мы уже упоминали, в порыве женской солидарности приходили в дом роженицы, чтобы побыть добровольными помощницами. Они продолжили ее навещать и после родов, поскольку Лусеро всегда принимала их с доброй терпимостью, несмотря на всю разницу в их социальном положении. Неопределенность их жизни в условиях опасности в этом совершенно неизведанном мире стирала все социальные различия, которые существовали до того момента, пока они не сошли на берег.

Фернандо и в себе самом заметил одно существенное изменение в условиях этой новой жизни. Все те всадники, которые сейчас находились под командованием Охеды, в Испании были молодыми идальго, гордящимися своим происхождением и победой над маврами; они проявляли немалую долю тщеславия, рассказывая о своих богатых родственниках и других важных персонах, состоявших в родстве с их семьями.

Там, в Испании, Фернандо был бы для них всего лишь жалким слугой, сыном никому не известного оруженосца. В новом же мире, который уравнял всех, в юноше расцвело чувство собственного достоинства. Он был сыном солдата, так же как и предки всех остальных погибшего на войне, а не какого-нибудь ремесленника или крестьянина, а потому чувствовал себя таким же идальго, как и все. И лишь симпатия и обожание заставляли его признавать старшинство Охеды.

Итак, следующим утром Фернандо вместе с храбрым капитаном и еще шестью благородными юношами, уже ставшими его друзьями, отправился в путь. Все они были верхом на андалузских лошадях, крупных, мощных, с длинными хвостами и гривами, украшенными колокольчиками, непрерывное позвякивание которых, одновременно с металлическим скрежетом доспехов, придавали этим восьмерым рыцарям и их скакунам внушительный вид в глазах индейцев. Те готовы были поверить в мифических кентавров, сошедших с небес, полулюдей-полуживотных, которые иногда распадались, а иногда сливались, образуя единое существо.

Охеда с радостью ринулся в эту опасную и рискованную экспедицию. Вот уже много дней его снедало чувство ревности и соперничества: тот зуд, который испытывает любой храбрец, когда непрерывно слышит разговоры о ком-то другом, столь же отважном.

– Я сыт по горло разговорами о Каонабо, – говорил он. – Индейцы говорят об этом касике в горах так, словно он готов сожрать нас. Устроим же набег на его земли и посмотрим, что он нам сделает.

Отряд отправился прямо в глубь острова, постепенно отдаляясь от моря. Первые пару дней переход был тяжелым, продвигались медленно. Им приходилось пересекать лесную чащу по едва заметным тропам, которые проложили индейцы своими босыми пятками.

За это время им никто не встретился. Те индейцы, что отважились жить рядом с поселением белых, удирали, едва завидев закованных в железо людей, сидящих верхом на трусивших рысцой фантастических существах, время от времени сотрясавших тишину леса пронзительным ржанием.

На второй день к вечеру испанцы достигли подножия горного хребта и сквозь узкое ущелье выбрались на плато, где и заночевали. На восходе солнца они увидели, что внизу простирается великолепная обширная равнина с рассыпанными по ней рощицами и многочисленными деревушками; ее пересекало вьющееся русло реки Ягуи, точь-в-точь такой же, как Рио-де-Оро, устье которой Колумб обнаружил на Монтекристи.

Спустившись в долину, они поехали через деревни, многочисленные жители которых встречали Охеду и его всадников с почтительным и восхищенным радушием, словно те были какими-то божествами. Им пришлось несколько раз переходить вброд реку и впадающие в нее притоки, и через несколько дней пути по равнине испанцы приблизились к горам, что возвышались напротив.

Они уже находились в золотых краях Сибао. Грозный Каонабо, видимо, отсутствовал, находясь в каком-нибудь военном походе, и потому не появлялся, чтобы преградить им путь.

Жители этой страны тоже ходили обнаженными, как и индейцы на побережье, и вели такую же примитивную жизнь. В глубине острова всадники так и не обнаружили и следа тех огромных богатых городов, на существование которых надеялся Колумб. Но, тем не менее, увидев столь явное опровержение расчетов адмирала, Охеда не впал в уныние.

– Не знаю, Сипанго это или нет, – сказал он Куэвасу, – но золота здесь полным-полно.

Ослепительными миражами перед их глазами смешались мечта и реальность. Они видели, как склоны гор искрятся мелкими частицами золота. Индейцы умело извлекали эти мельчайшие зернышки и дарили их этим страшным кентаврам. Порой они приносили и камни с прожилками металла, похожими на чистое золото, которые, однако, не имели никакой ценности, как это случалось и во время высадки с адмиралом на реке рядом с Монтекристи.

Тем не менее и настоящего золота оказалось предостаточно. Поскольку индейцы не особо ценили его, потоки воды, спускающиеся с гор, намывали драгоценный металл в течение веков в русла рек и ущелий, так что испанцы были первыми, кто разведал, хотя и наспех, эти месторождения.

В одном из ручейков Охеда даже обнаружил золотой самородок весом в девять унций.

– Все это не более чем крошки, рассыпанные по земле, – воодушевленно сказал идальго. – Куда важнее то, что скрывается в расщелинах и недрах самого хребта, и мы это добудем, когда вернемся сюда в более спокойной обстановке.

Охеда со своими людьми спешил вернуться в Ла-Изабеллу, поскольку адмирал с нетерпением ждал его возвращения, чтобы отправить корабли, да и новости, которые они везли, были весьма приятными.

Колумб был готов поверить в любую, даже самую преувеличенную щедрость этой земли и воспрял духом после доклада молодого капитана, обладавшего таким же богатым воображением и восторженностью, как и сам адмирал. Всех жителей города также взбудоражили те истории, которые Куэвас и его товарищи рассказывали, переходя от одной группы к другой.

Время года было как раз подходящим для возвращения в Испанию, и Колумб этим воспользовался, он оставил пять кораблей для нужд поселения, а остальные отправил в Кадис.

Адмирал послал в Испанию образцы золота, найденные Охедой, а также фрукты и разные необычные растения, а тот факт, что груз был небольшой и довольно бедный, попытался загладить длинными письмами с описаниями красот острова и заверениями, что уже в следующем рейсе отправит корабли, полные золота и специй. Взамен он в тревоге просил, чтобы как можно скорее ему доставили новые запасы продовольствия.

В Ла-Изабелле проживало более тысячи человек, не привычных к индейской пище, и уже начинала ощущаться нехватка продуктов, привезенных из Европы. Во время путешествия они лишились большей части вина, поскольку оно хранилось в бочонках, плохо приспособленных к высоким температурам тропиков. Также нужны были продукты, лекарства, одежда, оружие и немалое количество лошадей. А поскольку в данный момент Колумб не мог отправить достаточно золота, чтобы приобрести все то, что было необходимо для нужд колонии, в своем письме он предлагал дать ему полномочия на захват индейцев-людоедов и отправку их в Испанию, где можно было бы, предварительно окрестив их, продать в качестве рабов. Таким образом королевская казна сможет получить огромный доход, островитяне освободятся от своих грозных соседей-карибов, а церковь приобретет множество новообращенных, попутно спасая их души.

Отправление флотилии в Испанию вызвало среди жителей Ла-Изабеллы уныние и грусть. Сотни людей смотрели, как по направлению к Испании удаляется основная часть кораблей, в то время как они остаются на этой земле, прекрасной, но безжалостной, сжираемые болезнями, обреченные сидеть на голодном пайке, словно на корабле, когда не хватает запасов; им приходилось заниматься такими работами, с которыми большинство из них никогда раньше не сталкивалось, в одночасье они превратились в строителей или крестьян, в то время как прибыли сюда воинами, в надежде завоевать хоть и маленькое, но королевство.

Ради того, чтобы отправиться в это новое плавание аргонавтов, многие из них продали, зачастую и вовсе за бесценок, свои испанские владения, полагая, что разбогатеть на землях Великого Хана – вопрос нескольких недель, не более того… Однако уже сейчас перед ними замаячило их будущее: в нищете, среди голого непритязательного народа, привычного к жизни безо всяких удобств.

Стали возникать сомнения по поводу обещаний адмирала. Вновь появилось немало тех, кто считал его мечтательным болтуном, как в те времена, когда его звали «рыцарем в рваном плаще». Где эти богатые азиатские города из мрамора, шеренги слонов и сверкающие золотом процессии? Подумать только, одни из них искали связи при дворе, чтобы стать участниками этой экспедиции, другие – скрывались на кораблях, испытывая жуткие страдания, и все это лишь для того, чтобы присутствовать при мифическом дележе богатств, который должен был состояться по ту сторону Океана!

Колумб оправдывался, напоминая, как еще в Севилье и Кадисе перед отбытием флотилии предупреждал, что экспедиция будет не такой комфортной, как представляли себе ее участники, и хотя золото и существует, но предстоит приложить немало усилий, чтобы заполучить его. Все это было правдой, но наш мечтатель забывал, что несколько месяцев назад, вернувшись из первого плавания, он возбуждал в людях восторг своими приукрашенными описаниями несметных богатств, которые их ждут за Океаном, а толпа всегда больше запоминает первые оптимистические заверения, отметая последующие благоразумные уточнения.

Куэвас начал замечать, как растет враждебность испанцев по отношению к Колумбу. Они с Лусеро демонстрировали восхищенное уважение к адмиралу, признавая при этом справедливость многих его обид. Однако они находили обоснованными и жалобы больной, изможденной и отчаявшейся толпы, утверждавшей, с каждым разом все громче, что Колумб их обманул.

Одним из самых влиятельных людей в поселении был казначей экспедиции Берналь Диас де Писа – человек, принятый при королевском дворе. Он бросил свою работу в Испании, всем сердцем поверив в то, что едет управлять огромными богатствами земель Великого Хана, словно визирь из восточных сказок, но когда оказался на диком острове, его постигло разочарование, сменившееся ненавистью к адмиралу.

Еще одним недовольным был исследователь и специалист по очистке металлов по имени Фермин Кадо. Он тоже прибыл в надежде обнаружить горы, полные золотой руды, а увидев лишь принесенные индейцами горстки металла, в большинстве своем низкого качества, во всеуслышанье заявлял, что на острове отсутствуют крупные золотые месторождения.

Эти недовольные разработали план захвата пяти кораблей, стоявших на якоре напротив Ла-Изабеллы, чтобы отправиться на них в Испанию с петицией к королям от Берналя Диаса де Писы, в которой все бедствия новообразованной колонии были бы описаны с долей преувеличения для еще большего контраста с фантазиями Колумба.

Но план провалился из-за неосторожности заговорщиков и их трусости перед сторонниками адмирала. Колумб посадил Диаса де Пису под арест на одном из судов, чтобы отправить его назад, в Испанию, и наказал остальных участников этого первого из мятежей, число которых еще будет множиться в течение его правления.

Колумб уже оправился от болезни, да и необходимо было как-то подбодрить людей, а потому он начал готовить большую экспедицию в горы Сибао. На время отсутствия адмирал назначил губернатором своего брата Диего. Куэвас ценил того за спокойный и мягкий характер, признавая при этом, что опрометчивость его высказываний зачастую бывает пусть и искренней, но несвоевременной. Диего был наименее умным из всех Колумбов, одевался почти как священник, а все свои тайные амбиции направлял на то, чтобы могущественный брат-адмирал добился от королей его назначения епископом.

В экспедицию в глубь острова отправилась большая часть населения Ла-Изабеллы. Поскольку Колумб намеревался возвести рядом с рудниками крепость, он взял с собой всех мастеров и рабочих колонии. В поселении остались лишь мужчины, необходимые для обороны его каменных стен.

Рядом с адмиралом верхом на лошади ехал дон Педро Маргарит, знатный каталонец, который во втором походе командовал всем войском. Четыреста мужчин, составлявшие основные силы экспедиции, с учетом их превосходства в вооружении, были внушительной армией для здешних земель. Они выехали из Ла-Изабеллы с развернутыми знаменами, под звуки труб и барабанов, в сопровождении толпы индейцев, собравшихся поглазеть на это поразительное зрелище. В авангарде ехал Охеда с отрядом своих всадников.

Когда они достигли гор, крутой рельеф нарушил стройные ряды войска. Им надо было пробраться сквозь узкие ущелья, которые затрудняли провоз груза боеприпасов, инструментов, продовольствия и оружия. Экспедиция уже не была таким легким делом, как предыдущая вылазка дона Алонсо и его товарищей. Воины Охеды, как и все остальные, кто воевал с маврами в горах Гранады, ринулись вперед прокладывать дорогу – первую в Новом Свете – и Колумб дал ей название Проход Идальго, в честь тех рыцарей, что ее строили.

Увидев с высоты прекрасную равнину, он назвал ее Королевской долиной и, спустившись к многочисленным деревенькам, двинулся через них с той же воинственной помпезностью, как и при выезде из Ла-Изабеллы.

Вновь индейцы были поражены, увидев лошадей, которых во втором походе было гораздо больше, и каждый раз они не могли удержаться от восклицаний при разделении сказочного существа в тот момент, когда всадник спешивался, а потом опять сливался с конем в единое целое.

У подножия гор Сибао испанцы вынуждены были отправить свой обоз назад, в Ла-Изабеллу, поскольку уже съели почти весь хлеб и выпили все вино. Они пока так и не привыкли к еде индейцев, которую лишь спустя время станут считать довольно приятной и сытной.

Горы Сибао были бесплодны, выглядели мрачно, как почти всегда бывает в краях, богатых рудниками; лишь изредка попадались чахлые деревца, а вода, в изобилии имевшаяся в одних местах, в других – совершенно отсутствовала. Однако путешественников утешало изобилие золотого песка. Живущие в горах индейцы, поняв, как высоко ценят белые люди этот металл, ринулись искать в высохших руслах ручьев обломки золотой руды, чтобы подарить их этим пришельцам.

Следовать дальше Колумб не захотел. Экспедиция находилась в восемнадцати лигах от его города, а сообщение с ним было непростым, ведь они уже преодолели два горных хребта. Разумнее всего было построить форт в том месте, куда они дошли, и оставить в нем гарнизон, который неподалеку разработает шахту и обследует остальной Сибао. На холме, почти полностью окруженном рекой, возвели деревянный форт, а с незащищенной стороны выкопали глубокий ров.

Колумб, помня о своих противниках, оставшихся в Ла-Изабелле, торжественно нарек его именем Святого Фомы, поскольку этот апостол верил только тому, что видел и к чему прикасался. А люди адмирала уже видели золото Сибао и уже держали его в руках.

Индейцы приходили толпами, принося золотой порошок и мелкие крупинки золота, чтобы обменять его на колокольчики. А поскольку все краснокожие были плутами и выдумщиками, они внимательно прислушивались к этим сошедшим с неба существам и начинали приукрашивать свои рассказы: одни утверждали, что всего лишь в нескольких днях пути встречаются куски золота размером с апельсин, а другие добавляли, что и с голову ребенка. Однако эти богатства всегда оказывались чуть дальше… а потом еще чуть дальше!

Когда несколько недель спустя Колумб и его войско вернулись в Ла-Изабеллу, они обнаружили поселенцев в еще более нездоровом и подавленном состоянии, чем до отъезда. Но для полей жара и влажность творили чудеса плодородия. Так, в конце марта один из земледельцев уже продемонстрировал адмиралу колосья пшеницы, посеянной в конце января. Стремительно росли сахарный тростник, виноград и разнообразные овощи, привезенные из Испании. В то же время палящее солнце и испарения почвы способствовали распространению лихорадки. Почти все колонисты были больны или обессилены. Строительство остановилось, прекратилось возделывание земли. Портились продукты, привезенные из Испании, и приходилось еще больше урезать и так уже совсем маленькие нормы.

Рыцари, никогда в жизни не знавшие работы, в своих роскошных одеждах, вынуждены были заменить заболевших ремесленников и землепашцев. Многие из них не стремились к богатству. Они стали участниками экспедиции в земли Великого Хана с целью совершать подвиги в восточных землях, словно персонажи рыцарских романов… Они мечтали стать героями эпоса, а превратились в простых работников, подобных тем, которых в Европе они считали людьми низшего сорта!..

Колумб же стремился продолжить морские плавания. Они находились рядом с Кубой, которая, по его мнению, была крайней точкой Азии. Для того чтобы вывести колонию из состояния неопределенности, было бы лучше двинуться дальше на Запад в поисках Империи Великого Хана как можно скорее. Быть может, лишь несколько дней пути отделяют их от больших портов Азии. И в очередной раз оставив город под управлением своего брата Диего, 24 апреля адмирал отплыл, взяв с собой Хуана де ла Косу, знаменитого штурмана, который сопровождал Колумба и в этом плавании. Огибая побережье под названием Куба, адмирал не сомневался, что это – знаменитый Катай.

Чтобы избежать болезней в Ла-Изабелле, но при этом сохранить свое господство над островом, Колумб приказал рассредоточить войско. Алонсо де Охеда с пятьюдесятью мужчинами должен был встать гарнизоном в форте Святого Фомы. Остаток войска под командованием Педро Маргарита направился в район Сибао и оттуда по всей Эспаньоле. А сам адмирал отплыл из Ла-Изабеллы, оставив там своего брата, который, несмотря на исключительную религиозность, находился в состоянии неприкрытой вражды с падре Бойлем. Маргарит же, в свою очередь, считая бесполезным военный поход по всему острову, предпочел обосноваться в деревушках плодородной Королевской долины, где солдаты постепенно утрачивали боевой дух, то предаваясь сладострастию, то чиня насилие. В конце концов дошло до того, что они перестали представлять собой единое войско и, разделившись на группы, рыскали по всей округе в поисках золота.

Невзирая на всеми признаваемую неопытность, Маргарит не мог допустить, чтобы дон Диего Колумб вмешивался в его дела. В отсутствие адмирала он, будучи главным военачальником, считал себя единственным правителем. Епископ падре Бойль тоже считал себя оскорбленным постоянным вмешательством дона Диего, какого-то ученика священника; и вот однажды, он, Маргарит и несколько других недовольных приняли решение вернуться в Испанию с тем, чтобы обвинить адмирала, доказав королям всю лживость его описаний и ничтожную ценность открытых земель, которые не имели ничего общего с богатой Империей Великого Хана.

Колумб отплыл на трех каравеллах: одной из них была «Нинья», во втором плавании носившая имя «Санта-Клара», а две другие – «Сан-Хуан» и «Кордера». Оба больших корабля он оставил в Ла-Изабелле, поскольку они были слишком велики для исследования побережья и рек, их-то и захватили мятежники и, подняв паруса, направились в сторону Испании. Первый главнокомандующий и первый папский посол в Новом Свете дезертировали, даже не задумываясь о последствиях.

Куэвас и Лусеро не присутствовали при всех волнениях и беспорядках, которые это событие вызвало в Ла-Изабелле. Они находились в форте Святого Фомы с доном Алонсо, и в течение целого месяца даже не знали о случившемся в колонии.

Охеда уступил просьбам своего протеже, который хотел поселиться поближе к рудникам. В Ла-Изабелле делать Куэвасу было совершенно нечего, и теперь, когда он стал отцом, в нем возросло стремление к богатству. И потому в надежде найти как можно больше золота он обосновался в крепости и исследовал горы Сибао. Лусеро, прижимая к своей груди Алонсико, также предприняла это путешествие в глубь острова вместе с мужем.

Отряд Охеды был единственным, в котором поддерживалась дисциплина и исполнялись приказы командира. В то время как солдаты Педро Маргарита, рассыпавшись по острову, сеяли ужас своими злодеяниями. Индейцы прятались, когда испанцев было много, и атаковали их, когда те оказывались поодиночке. Каонабо, самый грозный из касиков острова, который до сих пор не показывался, придерживаясь оборонительной позиции, решил, что наконец пришло время уничтожить этих бледнолицых, как он в свое время сделал с гарнизоном Ла-Навидад.

Охеда не переставал думать об этом противнике, достойном сравниться с ним. Он расспрашивал о нем самых авторитетных индейцев покоренных земель, и так узнал историю Каонабо.

Этот карибский искатель приключений когда-то высадился на Гаити с военной экспедицией, а затем остался здесь навсегда. Могучего телосложения, непобедимый в битве, наделенный прирожденным военным талантом, он сразу же расчистил себе дорогу, объявив себя правителем Сибао и внушив страх тем четырем касикам, что правили остальными частями острова. Люди его племени были более воинственными, коренным образом отличаясь от миролюбивых гаитян, предпочитавших войне простые радости жизни.

– У него куча жен, – рассказывал Охеда Куэвасу, – так же как у Гуанакари и остальных касиков, однако его главная жена, по имени Анакаона – настоящая королева; говорят, что она красавица, очень светлая для индианки и к тому же обладает большим умом. Она не хотела выходить замуж за этого дикаря, с его наклонностями, так отличающимися от ее собственных. Ей нравится музыка, она сочиняет песни, те, которые индейцы называют «аэритос»; по аромату, которое оставляет ее тело, люди всегда знают, где она прошла, а еще говорят, что она не любит войн… Однако ее брат, касик Бехечио, правивший другой частью острова, вынужден был отдать ее в жены Каонабо, чтобы избежать вторжения на свои земли.

Дон Алонсо часто гулял в окрестностях форта в безлюдных горах Сибао и, забыв о тех амбициях, что привели его на эти новые земли, мыслями возвращался в Испанию.

– Чем сейчас занята моя донья Изабель? – говорил он Куэвасу.

И тут же добавлял с горькой иронией:

– Вполне может быть, что она представляет меня разодетым в золото и жемчуга во дворце Великого Хана и испытывает ревность, воображая, как этот «царь царей» предлагает мне жениться на одной из принцесс. Если бы она увидела правду!..

И, повернувшись спиной к реке и обширным лугам, которые простирались перед фортом, он вглядывался в пустынный пейзаж гор Сибао.

Но воинские заботы вынуждали его забыть о дальней стране, где осталась донья Изабель. Он с беспокойством наблюдал, что с каждым разом все меньше индейцев приходит совершать обмен с солдатами гарнизона.

– Чертов Каонабо! – сказал он как-то вечером Куэвасу. – Я с ним не знаком, но словно вижу, как он окружает нашу крепость. Может быть, он там, за этими холмами, ждет наступления ночи. И собирается напасть на нас. Но я надеюсь, кто-нибудь предупредит меня. Возможно, Пресвятая Дева, образ которой я храню рядом со своей кроватью и покровительству которой вверяю себя каждую ночь. Вспомним бедного Арану и форт Ла-Навидад. Лишь глупец может доверять этим диким людям. Даже лучшие из них, проливающие слезы по любому поводу, легко меняют свое отношение к нам.

И действительно, суеверный рыцарь будто был предупрежден этим маленьким образком, который всегда возил с собой; в эту же ночь Каонабо напал на форт.

Казалось, что поток меднокожей плоти, обнаженной, разрисованной и орущей, затопил всю долину перед фортом. «Властелин дома из золота» привел с собой десять тысяч воинов, вооруженных дубинами, стрелами и закаленными на огне копьями из твердой древесины. Большинство воинов были его собственными, а остальных прислали касики других частей острова, тайно объединившиеся для войны с белыми.

Они бесшумно прошли через джунгли, чтобы под покровом ночи напасть на одиноко стоящий в глубине острова форт Святого Фомы.

Каонабо хотел застать гарнизон крепости врасплох, понадеявшись на то, что солдаты пребывают в том же расслабленном состоянии, что и остальные группки испанцев, рассеянные по острову; однако ему противостоял такой же неукротимый вождь, как и он сам, так же презирающий смерть, только еще более изворотливый.

В ту ночь форт не спал, и при появлении разрисованных и украшенных перьями воинов рядом с рекой и рвом из деревянной башни крепости сверкнули молниями несколько мушкетов и даже один фалконет, смертоносным громом обратив всех индейцев в бегство.

Каонабо и его нагим воинам не было смысла пытаться идти на штурм, раз гарнизон уже был готов к этому. Невозможно было ни противостоять огнестрельному оружию, ни укрыться от выстрелов на дне глубокого рва. Он решил взять форт голодом, рассредоточил свои войска в окрестных лесах и перекрыл все ущелья, чтобы перехватывать ту провизию, которую в погоне за наживой некоторые индейцы доставляли в форт.

Эта осада, которая продлится в итоге тридцать дней, вынудила Охеду использовать всю свою отвагу и ум, чтобы обойти все ловушки вождя карибов.

Поначалу Фернандо Куэвас сильно переживал при мыслях о Лусеро и своем маленьком сыне. Однако со свойственным ей умением приспосабливаться ко всему отважная девушка спокойно переносила все события жизни путешественника – как благоприятные, так и не очень.

Куэвас часто обнаруживал ее рядом, на вершине деревянной башни, наблюдающей за той темной полосой леса, в которой прятались осаждающие. Пока маленький Алонсико спал внизу в комнате, Лусеро пыталась научиться обращаться с оружием мужа.

Охеда рассмеялся, услышав, как девушка как-то раз заявила, что скорее умрет, сражаясь, чем попадет в руки этих людей, если вдруг им придется сдать форт.

В общем-то она жила даже лучше, чем все остальные защитники форта Святого Фомы, включая самого командира. Часть привезенных из колонии засоленных припасов, которые бережливо разделил Охеда, предназначалась для нее, ввиду того, что она – кормящая мать.

Когда припасы истощились, Охеда стал совершать частые вылазки, сражаясь в открытом поле. Куэвас, который всегда был рядом, действительно начинал верить в то, что тот неуязвим, оберегаем какой-то мистической силой. Этот невысокий человек не признавал смерти, всегда атаковал первым и, пользуясь удивительной ловкостью, сражался одновременно против множества воинов, без устали нанося им ранения или убивая.

Иногда удары дубин, которые наносили Охеде враги, были настолько страшны, что когда он отражал их щитом, его колени подгибались. Но пружина несгибаемой воли заставляла дона Алонсо вновь подниматься в атаку.

Почти все испанцы, принимавшие участие в этих стычках, получали ранения, хотя и незначительные. Сам же Алонсо де Охеда ни разу не получил даже царапины. Никто из врагов не мог похвастаться тем, что пустил ему кровь.

Благодаря таким вылазкам они добывали продовольствие, захватывая его в ближайших хижинах или на навесах из ветвей, под которыми укрывались осаждающие. Каонабо, несмотря на всю свою славу непобедимого воина, не стремился оказаться на пути у этого невысокого, едва достававшего ему до плеча бледнолицего героя, который оставался невредимым под густым градом стрел. Он видел в нем сверхъестественное существо, охраняемое духами.

В беконечных стычках погибали самые отважные воины Каонабо. Войско касика таяло с каждым днем, поскольку индейцы, непривычные к длительным боевым действиям, уставали от осады форта и разбегались по своим деревням. В конце концов «властелин дома из золота» тоже отступил, пораженный подвигами того, кого прозвал «маленьким белым вождем».

А Куэвас после всех тяжелых испытаний еще больше стал восхищаться своим покровителем.

Однажды к форту пробрался мирный индеец, в надежде на то, что ему подарят какой-нибудь из волшебных предметов, привезенных белыми: колокольчик, осколок зеркальца или цветной колпак, и попросил встречи с командиром.

Он привез двух белых голубей для того, чтобы отважный «сын неба» съел их. Охеда хотел подарить этих голубей жене Куэваса. Свежее мясо помогло бы восстановить силы кормящей матери и сделало бы ее молоко более питательным для младенца.

Однако молодая женщина запротестовала, отказавшись от подарка. Она и так жила на тех последних запасах еды, которые дон Алонсо припас для нее. Возможно, она и была единственной, кому он мог сделать этот подарок, но она не собиралась, используя свое положение женщины, оставить себе еще и этот неожиданный деликатес. После всех испытаний дон Алонсо заслужил съесть этих голубей сам.

Этот короткий спор происходил во внутреннем помещении башни в присутствии нескольких приближенных к Охеде солдат. Командир увидел завистливые взгляды своих товарищей и решительно произнес:

– Жаль, что эти птички не смогут насытить всех нас… Я не должен оставлять этот подарок себе, в то время как остальные испытывают голод. Давайте все будем на равных.

И, распахнув ставни, он выпустил двух голубей, которые тут же стремительно взмыли в небо.

III
В которой «маленькому белому вождю» удалось захватить «властелина дома из золота», восхитив его при этом своей отвагой и хитростью

После нескольких месяцев отсутствия, когда многие уже считали его погибшим, адмирал вернулся в Ла-Изабеллу. В городе его ждал брат Бартоломео, с которым они не виделись с того момента, как расстались в Португалии, задолго до начала первого плавания.

Этот брат – крепкого телосложения, энергичный и властный – должен был принести куда больше пользы, чем набожный и недалекий дон Диего. По своей натуре Христофор и Бартоломео были очень похожи, однако первый мог нарочитой обходительностью замаскировать грубость и эгоизм своего истинного характера, в то время как другой всегда вел себя сухо и высокомерно.

Охеда, узнав о возвращении адмирала, оставил форт Святого Фомы под командованием одного из своих лейтенантов и в сопровождении Куэваса и его жены вернулся в Ла-Изабеллу.

Фернандо и Лусеро вновь поселились в своем доме, и один новый друг частенько их там навещал. Этим другом стал известный штурман сеньор Хуан де ла Коса, который как и большинство моряков оставил свою семью в Испании, а потому стремился к общению с молодой парой, нередко ужиная с ними.

Провизия, доставленная из Испании, с каждым днем все больше портилась, и ее становилось все меньше; однако Лусеро, обладая природным умением приспособиться к окружающим условиям, научилась у индейских женщин готовить местную пищу.

Они с Куэвасом уже привыкли к хлебу из маниоки и жареной кукурузе. Первыми из колонистов попробовали игуану – ящерицу, которая вызывала ужас у испанцев, но очень ценилась среди богатых индейцев. Лусеро готовила на индейский манер и некоторых других четвероногих из скудной фауны острова, а одна старая индианка помогала ей в стряпне.

Хуан де ла Коса, воспользовавшись своими привилегиями главного штурмана, раздобыл на складе бочонок вина, самый ценный и желанный товар среди колонистов. И после их ужинов на свежем воздухе, на полянке за хижиной, служившей двором, он рассказывал о событиях своего недавнего плавания под командованием адмирала.

Эта экспедиция сделала лишь одно открытие – остров, который позднее назовут Ямайкой.

– Большую часть плавания мы прошли, исследуя южное побережье Кубы, и адмирал все больше и больше приходил к выводу, что это – континент, крайняя точка Азии, у оконечности которой он надеялся обнаружить пролив Золотого Херсонеса⁸. Он убедил себя в этом вплоть до того, что если он найдет этот пролив в конце Кубы, то, следуя по нему дальше, в конце концов обогнет Африку и сделает оборот вокруг земли, и короли Испании поразятся, увидев его прибывающим с востока.

Через переводчика он жадно выпытывал у местных индейцев на Кубе, знают ли они что-нибудь о Великом Хане. Одни не понимали его; другие, в стремлении продемонстрировать, что индейцы знают все, указывали далеко-далеко на запад и рассказывали об одетых в белые длинные туники людях, прибывающих оттуда на лодках⁹.

Все это подпитывало необоснованные убеждения Колумба в том, что он плывет в направлении больших азиатских городов, где правит «царь царей». Индейцы упоминали о богатых землях в глубине, называемых Мангон, и это название наполняло адмирала радостью. Без всякого сомнения, это был Маньгуй, самая богатая провинция царства Великого Хана.

Эти химеры овладели и его моряками. Один из них после разведки в кубинских джунглях с воплями в испуге прибежал на корабль. В тропической чаще он заметил процессию мужчин, с головы до пят закутанных в белое, подобно монахам.

Увидеть одетых мужчин в этом мире нагих людей было сродни явлению чуда. Но напрасно исследовал адмирал тропические заросли в надежде столкнуться с группой посланцев могущественного азиатского монарха. Хуан де ла Коса подозревал, что простодушный моряк, сбитый с толку рассеянным светом и таинственной атмосферой джунглей, принял за белых монахов какой-нибудь вид гигантских журавлей, вышагивающих среди деревьев в поисках пищи.

– Три наших маленьких корабля, – продолжил штурман, – уже дали течь и требовали ремонта. Разумнее было вернуться обратно на Эспаньолу. Однако перед возвращением адмирал потребовал от всех нас официальное свидетельство, чтобы потом, в Испании, он мог опровергнуть мнения всех тех мореплавателей и ученых мужей, которые подвергают сомнению открытие им восточной Азии и выдвигают безрассудные предположения, что открытые им земли – совершенно новый мир.

Дальше Хуан де ла Коса продолжал свои рассказы с определенной долей иронии.

К этому времени они уже проплыли триста тридцать пять лиг вдоль побережья Кубы, и поэтому адмиралу казалось невероятным, что остров может быть столь протяженным.

– Он отправил нотариуса флотилии в сопровождении четырех свидетелей на каждый из трех кораблей, чтобы тот опросил всех членов экипажей, от капитанов до юнг, есть ли у них сомнения в том, что Куба – континент, а не остров, что именно отсюда начинается настоящая Индия, а двигаясь дальше вдоль побережья, можно достичь цивилизованных стран, то есть владений Великого Хана… И каждый, вплоть до последнего слуги-уборщика, торжественно заявил, что Куба является не островом, а частью Азии.

Произнеся это, Хуан де ла Коса слегка улыбнулся. Пять лет спустя, когда уже в Кадисе он будет составлять свою знаменитую карту – первую карту будущей Америки – на ней он обозначит Кубу как остров, в то время как Колумб и его сторонники будут продолжать верить в то, что это – одна из оконечностей Азии.

– Нотариус, – продолжил штурман, – всех заставил подписаться, указав в нижней части документа, что те, кто позже откажется от своих слов и будет утверждать, что Куба – остров, заплатят штраф в десять тысяч мараведи в случае, если это капитан или штурман, или получат сто плетей и раскаленное железо на язык, если это простой матрос, юнга или слуга.

Таким было стандартное наказание за лжесвидетельство.

Хуан де ла Коса не знал, что, если бы в тот момент, когда нотариус прибыл на корабль заверять их показания, какой-нибудь юнга вдруг поднялся на мачту, то увидел бы западную оконечность Кубы, а сразу за ней – открытое море. Адмирал потребовал этих свидетельств ровно в тот момент, когда ему оставалось не больше двух дней плавания, чтобы обогнуть крайнюю точку острова. И тогда бы он не закончил свою жизнь в убеждении, что Куба – это то ли начало, то ли конец азиатского континента.

Хуан де ла Коса описывал красоту целой россыпи мелких островков, которым Колумб дал название Королевский Сад.

– Я предлагал адмиралу продолжать плавание дальше на запад до какого-нибудь богатого и известного порта из множества тех, которые должны были быть в Империи Великого Хана, но Колумба внезапно атаковала какая-то болезнь, лишив его зрения, памяти и погрузив в глубокую летаргию, похожую на смерть.

Тогда знаменитый штурман взял на себя управление флотилией и вернулся в Ла-Изабеллу, где Колумба в полном беспамятстве вынесли с корабля на носилках. Первое, что увидел Колумб, придя в сознание и открыв глаза, было лицо его брата Бартоломео. Относительный комфорт его каменного дома и общение с братом, который, казалось, поделился с ним своей энергией и силой характера, вернули адмиралу утраченную бодрость.

Сопротивление Каонабо – вот что в данный момент беспокоило его больше всего. Гуанакари прибыл с визитом к Колумбу, несмотря на своё необъяснимое бегство, и дал понять, что остальные касики нападают на него, поскольку он не присоединился к их конфедерации против белых. На самом же деле он не хотел связывать себя обещаниями ни с теми, ни с другими до тех пор, пока не увидит, кто возьмет верх.

Колумб полагал, что самый верный способ установить мир на острове – захватить Каонабо, но в то же время сознавал всю утопичность этого предприятия. Тот правил центральной частью острова: горным районом, куда было трудно добраться из-за отсутствия дорог, широких рек и непроходимых джунглей. Сражаться с этим хитрым вождем на его территории, где он мог устраивать бесчисленные засады, было мероприятием сомнительным и обреченным на поражение. Выздоровление адмирала, непрестанно обсуждавшего Каонабо со своими приближенными, затягивалось, в том числе и из-за этого навязчивого беспокойства.

Алонсо де Охеда, который жил теперь в соседнем доме и потому часто навещал Колумба, тоже тяготили мысли о воинственном касике. Но дон Алонсо обычно недолго пребывал в сомнениях, решительно переходя от слов к делу.

Однажды Куэвас, стоя у дверей своего жилища, заметил Охеду, с загадочным видом что-то говорившего Хуану де ла Коса, с которым они стали большими друзьями. Неразговорчивый и спокойный моряк, неторопливый в своих действиях, с почти отеческой нежностью полюбил этого отчаянного храбреца, для которого не существовало слова «невозможно» и совершенно отсутствовал страх смерти.

Слушая отважного идальго, штурман не смог удержаться от нескольких удивленных восклицаний, несмотря на всю свою сдержанность. Затем дон Алонсо обратился к Куэвасу:

– Готовь коня и оружие. Завтра небольшим отрядом нанесем визит Каонабо.

И поскольку Фернандо был его доверенным другом, Охеда изложил ему свой замысел. Только что он пообещал адмиралу привезти «властелина дома из золота» живым или мертвым. Дон Алонсо пока еще не знал, как это сделать, но, как и всегда, призвал на помощь Пресвятую Богородицу, заступничество которой в последний момент поможет уладить это рискованное предприятие.

– Для начала надо поехать в земли Каонабо и разыскать его там. А потом Пресвятая Дева подскажет.

На следующий день кавалькада всадников направилась к центру острова. Десять человек, молодых и сильных, в доспехах и шлемах, вооруженных копьями.

Охеда не забыл прикрепить к луке седла иконку Пресвятой Богородицы, надеясь на нее даже больше, чем на силу своего оружия. Она наделит его или мужеством, или хитростью – в зависимости от обстоятельств. Отряд проехал шестьдесят лиг, продираясь сквозь лесные чащи, заросшие лианами, и наконец добрался до большого скопления хижин, где обитал Каонабо.

Грозный вождь племени не препятствовал им, полагая, что столь малочисленный отряд не мог пожаловать к нему с воинственными намерениями. В последний момент, перед тем как предстать перед касиком, Рыцарь Пресвятой Богородицы прикрепил к своему шлему яркий плюмаж, а поверх доспехов надел расшитую золотом тунику.

Следуя за Куэвасом и двумя другими воинами, он направился к пальме, в тени которой восседал индейский вождь, обратившись к нему с глубоким почтением, словно разговаривал с каким-нибудь европейским монархом. С помощью одного из индейцев, общавшегося с гарнизоном форта Святого Фомы и потому знавшего несколько испанских слов, а также используя те фразы на местном языке, которые он выучил сам, Охеда сказал Каонабо, что прибыл с дружественным посольством от адмирала, испанского Гуамикина, то есть командующего всеми белыми людьми, и привез ему невероятной ценности подарок.

Во время разговора Куэвас разглядывал знаменитого касика, который восседал на некоем подобии трона, выдолбленном из ствола дерева. Вождь был гигантского роста и могучего телосложения. Его грудь, руки и ноги были разукрашены цветными рисунками; длинные волосы стянуты на затылке в конский хвост, а на широкой и мощной груди висело ожерелье из зубов и разноцветных камней. Хитро щурясь своими раскосыми глазами, Каонабо по обычаю делал вид, что не видит посланника. Но внезапно, забыв все свое притворство, он остановил взгляд на Охеде и начал рассматривать его с нескрываемым интересом.

Вождь сталкивался с ним в сражениях в окрестностях форта Святого Фомы и восхищался его военными подвигами. Он поражался умению и ловкости этого воина, качествами, особо ценимыми среди индейцев, и полагал, что бледнолицего оберегают таинственные и могущественные боги.

Касик с грубоватостью воина, на свой манер выказывая учтивость, ответил, что Охеде и его людям окажут сердечное гостеприимство, и они могут жить спокойно, пока остаются во владениях Каонабо. Их разместили в одной из больших хижин, окружавших луг.

Из своего незамысловатого жилища Куэвас и дон Алонсо наблюдали за приходом и уходом краснокожих, составлявших ближайшее окружение Каонабо. Трое из них были братьями касика, такими же сильными и крепкими воинами, как и он сам. Кроме того, между грубыми хижинами, занимаемыми касиком и его свитой, сновало множество женщин. Жены отличались от наложниц ожерельями и украшениями, а также рисунками на округлостях своих тел. Некоторые, выглядевшие старше и скромнее, носили воду и дрова, разжигали огонь, готовили еду.

– А где прекрасная Анакаона? – спросил дон Алонсо.

И его, и Фернандо интересовала главная жена Каонабо, знаменитая на весь остров своей красотой, изысканностью и элегантностью своих вкусов, к тому же обладавшая врожденным талантом к сочинению музыки и стихов. Ее очарование, казалось, лишь усиливалось контрастом с самым диким воином в стране, женой которого она была. Но и в этот, и во все последующие дни христиане так и не увидели лица той, которую они между собой называли «королевой индейцев», и потому предположили, что она, возможно, находится во владениях своего брата, касика Бехечио.

На следующее утро, отдохнув от трехдневного путешествия, Охеда опять заговорил со своим противником, который так им восхищался, и приложил все усилия, чтобы убедить касика совершить с ними путешествие в город Ла-Изабелла.

– Скажи Каонабо, – приказал он индейцу, который служил ему переводчиком, – что в его интересах стать другом испанцев. Скажи ему также, что если он приедет со мной, наш Гуамикина подарит ему церковный колокол Ла-Изабеллы. Я обещаю, что именно так и будет.

Охеда знал, какой невероятный восторг испытывают местные по отношению к колоколу. Индейцы совершали многодневные переходы даже из самых отдаленных уголков острова только для того, чтобы, спрятавшись в лесу, услышать громовые раскаты и перезвон металлической чаши. А поскольку они видели, как затем бледнолицые направляются в церковь, то были уверены, что колокол – говорящий, и все испанцы подчиняются его словам.

Всему тому, что, по их мнению, имело небесное происхождение, индейцы давали имя турей и, считая колокол чем-то сверхъестественным, его называли так же, впрочем, как и белых людей.

– Турей, колокол, – сказал Охеда Каонабо, подкрепляя свои слова выразительными жестами и обаятельной улыбкой. – Если поедешь со мной, то наш Гуамикина тебе его непременно отдаст.

Жадность и радость сверкнули в глазах кариба. Множество раз во время своих тайных набегов он слышал в окрестностях города белых перезвон колокола и надеялся увидеть его, но ни разу этого сделать не удалось. Когда он понял, что этот маленький непобедимый герой обещает в качестве символа примирения подарить ему колокол, он с ликованием принял предложение. Толмач, переводя ответ Каонабо, выказывал не меньше радости, хотя и пытался скрыть это от Охеды.

– «Властелин дома из золота» говорит, что завтра на восходе солнца отправится вместе с вами в ваш город на побережье, чтобы нанести визит твоему Гуамикина.

С наступлением следующего дня Охеда и его девять товарищей оседлали своих коней, чтобы сопровождать кортеж касика. Чуть погодя они с удивлением увидели, что напротив образуется целая толпа в несколько тысяч мужчин, снаряженных как для военного похода: все с луками, стрелами и деревянными дубинами.

Охеда обеспокоенно спросил через переводчика, зачем Каонабо ведет с собой столь большое войско для простого дружественного визита, на что касик с определенным налетом высокомерия ответил, а переводчик повторил его слова:

– Каонабо говорит, что такой великий правитель, как он, не может ехать без своей небольшой свиты.

Дон Алонсо, скрывая свою тревогу, прошептал Фернандо, который был рядом:

– Хитрость – главное оружие этих людей. Кто знает, не смеется ли он над нами и не сопровождает ли нас лишь для того, чтобы ловко захватить Ла-Изабеллу, адмирала и всех нас?

Но он уже не мог пойти на попятную, отказавшись от своего обещания. Нужно было продолжать путешествие. Часть краснокожих воинов уже выдвинулась вперед в авангарде войска Каонабо. Осторожный касик знаками показал железным кентаврам отправляться следом, явно опасаясь, что испанцы могут атаковать со спины его самого и основные силы его войска.

– Ну, поехали, – тихо произнес дон Алонсо, – да не оставит нас Пресвятая Богородица. Пусть до заката она подскажет мне, что делать.

Всю дорогу они двигались неспешной рысью, чтобы попасть в ногу с тысячами пеших воинов, а идальго продолжал шепотом высказывать свои сомнения и тревоги. Он даже развернулся в седле, чтобы ехавший за ним Куэвас мог лучше слышать его.

– Ну да, я доставлю Каонабо к адмиралу… но со всем его войском. Вместо того чтобы устранить опасность, я сделаю ее еще больше. До этого он сидел себе в центре острова, а теперь я веду его прямо в город… Дон Христофор стремился захватить этого человека, но не хотел прибегать к открытой войне… Что же мне делать, Пресвятая Дева? Как мне обхитрить этого индейца?

На ночевку они встали лагерем неподалеку от большой реки, пересекающей Королевскую долину; на следующее утро, перед тем как снова двинуться в путь, Охеда пошел повидаться с Каонабо и принес ему комплект стальных наручников, отшлифованных так тщательно, что они казались сделанными из серебра.

– Они – турей, – сказал он, – турей, дар неба под названием Бискайя¹⁰.

Куэвасу, привычно следовавшему за ним, пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать улыбку, когда он услышал, как идальго в столь критический момент позволил себе шутку, намекавшую на железо Бискайи, из которого были сделаны наручники.

Затем через переводчика дон Алонсо объяснил касику, что такие браслеты из сверкающего металла монархи Европы используют в грандиозных церемониях, и потому он привез их в дар столь могущественному вождю. Эти дары неба – украшения такой важности, что короли никогда не надевают их, не очистившись перед этим; и Охеда предложил Каонабо пойти искупаться в реке, а, уже выйдя из воды, нарядиться в них, и добавил, что потом он позволит касику проехать на его скакуне вместе с ним. И тогда вождь мог бы предстать перед своими подданными со всей помпезностью короля Испании, вызывая у них удивление и восхищение.

Вождь дикарей был впечатлен блеском украшений. К тому же его переполняли отвага и гордость от того, что он сможет ехать верхом на одном из тех животных, которых так боялись и уважали соплеменники и на которое до сей поры не взбирался ни один индеец. Позабыв об осторожности, он направился вместе с Охедой и его девятью всадниками к берегу реки, захватив с собой лишь несколько самых доверенных людей из свиты. Ведь горстка чужеземцев, окруженная целым войском индейцев, не вызывала ни малейшего страха.

Куэвас, с которым Охеда обговорил все детали еще до рассвета, дрожа от волнения, наблюдал за этой авантюрой, придуманной отчаянным идальго. Ему не верилось, что такая дерзость может увенчаться успехом. Наверняка не пройдет и часа, как он, дон Алонсо и остальные испанцы будут разорваны на куски толпой краснокожих.

Касик вышел из реки, и спешившийся Куэвас помог ему сесть верхом на боевого скакуна за спиной дона Алонсо.

– А теперь – наручники, – коротко приказал Охеда.

И Фернандо застегнул два блестящих стальных кольца на могучих запястьях индейца, который как честь воспринял тяжесть металла, сковавшего его руки.

Затем Охеда галопом проскакал сквозь толпу краснокожих, которые с восхищением наблюдали за своим вождем в сверкающих королевских украшениях верхом на одном из этих жутких существ. Куэвас вскочил в седло и вместе с остальными восемью всадниками образовал своеобразный эскорт для Каонабо, важного и напыщенного от такой чести, и они стремительно понеслись вслед за боевым скакуном дона Алонсо.

Индейцы вопили от восхищения, завидев своего вождя, но при этом, напуганные этими скачками, пятились, избегая столкновения с лошадьми. Словно в какой-то странной игре, конный отряд продолжал скакать по кругу, с каждым разом все более широкому, а несколько тысяч краснокожих воинов зачарованно наблюдали за их движением.

Во время одного из этих маневров они въехали в ближайший лес, и как только скрылись среди деревьев, дон Алонсо крикнул:

– Все ко мне! Фернандильо, веревки!

В то время как часть всадников нацелила на изумленного Каонабо острия копий и мечей, демонстрируя готовность убить его, если он окажет сопротивление, Куэвас, как самый легкий из них, соскочил с седла, держа в руках веревки, которые ему еще утром передал дон Алонсо. Грозный индеец не мог даже пошевелить скованными руками, и Куэвас быстро связал его ноги под животом у лошади, а еще одной петлей вокруг пояса крепко притянул его к корпусу Охеды.

Тот сразу же пришпорил своего скакуна; остальные последовали его примеру, а Фернандо, неожиданно обнаружив, что остался один, поспешил вскочить в седло и помчался вслед за ними по лесной тропе.

Куэвас был ошеломлен легкостью, с которой удался этот отчаянный план его командира. Однако им еще нужно было проделать путь длиною в шестьдесят лиг, преодолевая немало преград: дорога пролегала то по пустынным местам, то по густонаселенным долинам, через большие поселения индейцев. Сбежать Каонабо не мог, его ошеломленное войско, оставшееся где-то за спиной, тоже не имело возможности настичь их, но им предстояло пересечь земли, на которых их могли атаковать другие касики.

Впоследствии Куэвас всегда вспоминал возвращение в Ла-Изабеллу как одно из самых невероятных приключений в своей жизни: это был длинный и тяжелый поход, в котором в течение недели они были вынуждены страдать от голода, усталости и отсутствия сна, переходить вброд бесчисленное количество рек, избегать проторенных троп, чтобы не попасть в какое-нибудь индейское поселение, а если не удавалось, то нестись через деревни галопом с копьями наперевес; но они все-таки старались большую часть пути пробираться сквозь джунгли или среди скал, чтобы не обнаружить себя.

Наконец отважный идальго триумфально въехал в Ла-Изабеллу, а к его спине, словно они были братья-близнецы с одним телом на двоих, был крепко привязан грозный вождь карибов. Колумб был поражен подвигом рыцаря Пресвятой Богородицы и с неподдельным интересом разглядывал врага, который сохранял спокойствие и невозмутимость, словно его совершенно не впечатляли никакие перипетии его жизни, ни хорошие, ни плохие.

Вождь карибов держался с адмиралом высокомерно, не проявляя и признаков покорности, а на все угрозы расправы за убийства испанцев в форте Ла-Навидад отвечал презрительным молчанием. А когда заговорил, то принялся похваляться тем, что разрушил этот форт и истребил его гарнизон, уверяя, что в итоге сделал бы то же самое и с Ла-Изабеллой, если бы «маленький белый вождь» его так не одурачил.

Но по отношению к Охеде Каонабо не проявлял ни малейшей злобы за ловушку, которую тот расставил, чтобы захватить его. Те изобретательность и отвага, с которыми все это было проделано, казалось, лишь усиливали его восхищение, поскольку использование хорошо подготовленных засад было основным способом ведения войны на острове. Человек, который всего лишь с девятью товарищами смог на глазах у целого войска захватить их вождя и вывезти его закованным в цепи, несомненно, был героем.

Опасаясь, что важный пленник может сбежать, адмирал поместил его в одной из комнат своего собственного дома, сковав руки индейца все теми же блестящими кандалами, которые сослужили такую хорошую службу в этой западне. Дом был не слишком просторным, поэтому каждый, кто наносил визит адмиралу, через дверь замечал вынужденного находиться у всех на виду пленного касика. Куэвас получил задание не отлучаться от пленника на протяжении всего дня. Благодаря знанию большого количества индейских слов, которое неуклонно росло, он мог послужить и толмачом в отсутствие переводчика Диего Колумба. Пока Фернандо находился в карауле, его посещали колонисты, не занятые на срочных работах, которым хотелось непосредственно из первых уст услышать подробности захвата касика, в то время как закованный в наручники краснокожий герой продолжал хранить презрительное молчание, сидя на деревянном чурбане, служившем ему скамейкой.

Иногда мимо комнаты, где сидел Каонабо, проходил адмирал. Тогда все испанцы приподнимались в знак почтения, поскольку дон Христофор имел немало званий и титулов, требовавших соблюдения определенных церемоний. При его появлении каждый должен был встать и снять шляпу, что они и делали.

Каонабо же при виде адмирала оставался неподвижным, а если и поднимал на него взор, в глазах его сквозило презрение.

Однажды с визитом к Колумбу пришел Охеда. Фернандо, продолжая разговор с другими испанцами, даже и не сразу признал его, поскольку дон Алонсо был довольно субтилен, и к тому же одет по-простому, без оружия и каких-либо украшений; вдруг внимание юноши привлекло то, что Каонабо встал, на свой манер выражая почтение, и улыбнулся вновь вошедшему.

– На самом деле, наш Гуамикина – адмирал, – заметил Куэвас, – и он – главный вождь среди нас, а дон Алонсо обязан подчиняться ему.

Тогда молчавший Каонабо соизволил заговорить и сделал это с таким выражением героического пафоса, что в итоге каждый смог понять его слова и без переводчика.

Сам адмирал никогда бы не осмелился пойти на земли касика, чтобы захватить его. Только отвага Маленького Гуамикина, стоящего сейчас перед ним, которым он так восхищается, привела к тому, что Каонабо схвачен.

И значит, такого приветствия заслуживает Охеда, а вовсе не Колумб.