Читать книгу: «Сквозь бурю к тебе»

Предисловие автора

Мне хотелось написать не просто историю любви, а рассказ о доме, который люди находят друг в друге.

О доверии, которое вырастает медленно.

О близости, которая становится силой.

Если в этих страницах вы узнаете себя — свои страхи, свои надежды, своё желание быть нужным и услышанным — значит, эта книга нашла своего читателя.

Спасибо, что открыли её.

И что позволили этой истории быть рядом с вами.

© Виктория Луне, 2026 год

Все права защищены.

Любое использование текста, включая полное или частичное воспроизведение, распространение, публикацию, озвучивание, создание аудиокниг, запись подкастов, перевод или адаптацию в любой форме — электронную, механическую, аудио-, видео- или иную — без письменного разрешения автора запрещено и преследуется в соответствии с законодательством об авторском праве.

Глава I

Имя, принесённое ветром

Париж, середина XVIII века.

Изабель сидела у окна своей комнаты, поджав ноги под себя, и смотрела во двор. Стекло было прохладным, и она машинально касалась его кончиками пальцев, будто могла через него почувствовать ту жизнь, что разворачивалась внизу.

Во дворе играли мальчишки — сыновья их кухарки Марибель. Они носились по траве, сбивая друг друга с ног, кричали, смеялись, бросали яблоки, а потом падали прямо в клумбы и хохотали так громко, будто весь мир принадлежал им одним. Они были босыми, колени у них были в ссадинах, руки — в грязи, а лица сияли беззаботной радостью.

Их звонкий смех резал тишину двора, быстрые движения были неловкими и искренними, а в каждом жесте чувствовалась свобода — та, которой у Изабель не было. От этого внутри всё сжималось от тихой, почти детской зависти. Эти дети ничего не боялись: ни резкого окрика хозяина, ни тяжёлых взглядов взрослых, ни того, что их вдруг одёрнут или поставят на место.

Марибель с семьёй, как и многие в те годы, эмигрировала во Францию, спасаясь от голода и нужды. Их жизнь в поместье семьи Дюваль была скромной: тесный домик для прислуги, тяжёлая работа с утра до вечера, простая еда. Но в этой маленькой жизни было больше радости, чем в роскошных покоях Изабель.

Для неё это место давно перестало быть домом. Оно стало клеткой — красивой, украшенной кружевами, бархатом и позолотой, но всё равно клеткой, где каждая дверь знала своё место, а каждый шаг — свою меру.

Ковры заглушали звук шагов, стены хранили тишину, а высокие потолки словно давили сверху, напоминая о том, кем она должна быть.

Когда-то Изабель умела смеяться так, что звенел весь сад.

Тогда ей было всего четырнадцать, и жизнь казалась длинной дорогой, где всё возможно, где за каждым поворотом обязательно ждёт что-то новое, светлое и настоящее.

В те годы она почти каждое утро проводила у своей лучшей подруги — Клотильды де Лорен.

Её дом стоял всего в миле от поместья Дюваль. Несмотря на строгие правила и постоянный надзор, девочки находили десятки способов выбраться туда незаметно: то якобы «на прогулку по лугу», то «к священнику за книгой». На деле же их ждал целый мир — сад с грушевыми деревьями, старый сарай с покосившейся дверью, где они прятали свои «сокровища», и бесконечные разговоры, которые начинались с рассветом и заканчивались, когда солнце уже клонилось к закату.

Клотильда была полной противоположностью Изабель — пухленькая, румяная, со светлыми, почти золотыми волосами. Каждое утро горничная завивала их в безупречные локоны, которые Клотильда терпела с мученическим видом. Глаза у неё были большие и живые, и когда она удивлялась, казалось, будто она видит мир впервые.

— Если бы красота измерялась количеством завитков на голове, ты была бы королевой, — смеялась Изабель, расплетая себе косу и стряхивая с неё пыль после очередного побега.

— А если бы по количеству веснушек, — тут же парировала Клотильда, — ты бы давно правила Францией!

Они обе учились музыке у мадам Рено — женщины с бесконечным терпением и совершенно бесстрастным лицом. Изабель играла на клавесине легко, будто пальцы сами находили нужные клавиши, а музыка текла свободно и уверенно. Клотильда же старалась изо всех сил: каждая нота у неё выходила с таким усердием, что мадам Рено иногда тяжело вздыхала и поправляла очки.

— Если бы музыка зависела от усердия, — сказала как-то Изабель, закрывая крышку инструмента, — ты бы стала новой Бахом.

— А если бы от таланта, — фыркнула Клотильда, — то ты давно бы зазналась, и я перестала бы с тобой дружить.

После уроков они сбегали на задний двор, где отец Клотильды хранил старый лук. Девочки тайком научились натягивать тетиву, пальцы после этого долго болели, а стрелы чаще попадали в землю, чем в цель.

— Когда-нибудь, — мечтательно сказала Клотильда, целясь в корзину, — я стану лучшей стрелой Амура. Буду поражать сердца мужчин без промах.

— А я, — ответила Изабель, отпуская стрелу, — научусь поражать цели поважнее. Например, улетать подальше от скучных приёмов.

Стрела застряла в стволе дерева, и они обе прыснули от смеха, согнувшись пополам.

Иногда они устраивали пикники в зарослях жасмина: приносили фрукты, сладости и кувшин с лимонадом. Там, сидя на пледе, они представляли, какими будут через десять лет.

— Я выйду замуж за барона, — говорила Клотильда, подперев щёку рукой. — У нас будет три экипажа, двадцать платьев и шляпы с перьями.

— А я не выйду ни за кого, — смеялась Изабель. — Сяду на первый корабль и уплыву туда, где никто не знает, как меня зовут.

— О, нет! — ужасалась Клотильда. — Там же солёный воздух! Волосы испортятся!

— Зато сердце будет целым, — серьёзно отвечала Изабель.

Они смеялись до слёз. И казалось, что это лето не кончится никогда.

Теперь всё это казалось сном — далёким, почти нереальным, таким, что иногда Изабель сомневалась: было ли оно вообще.

Сейчас было начало осени, и Изабель уже исполнилось восемнадцать. Тёплые лучи солнца ещё согревали, но уже не обжигали кожу. Ветер с реки, что текла внизу по склону, приносил прохладу и запах влажной земли. Сквозь высокие окна особняка мягкий утренний свет ложился на полированный стол, отражался в зеркалах и замирал на белом мраморе камина.

Всё в доме говорило о богатстве и власти: ковры из Персии, хрустальные люстры, золочёная резьба на дверях. Поместье было выстроено из белого кирпича и имело два этажа. На первом располагались большая столовая, кухня с кладовой, небольшой салон, где Изабель часто играла на клавесине, и кабинет отца. Второй этаж был разделён на два крыла: в правом — спальня родителей, теперь пустующая; после смерти матери отец переселился в соседнюю комнату. В другом крыле находились три более скромные спальни. Одна принадлежала самой Изабель, в другой когда-то жила Луиза — старшая сестра, вышедшая замуж два года назад сразу после того, как отец выбрал для неё «подходящую партию».

Возле поместья стоял домик для прислуги, который, по просьбе Катрин Дюваль, был возведён, когда Марибель вышла замуж за Этьена. Поблизости — конюшня и амбар, где хранились зерно и провизия; ферма находилась в миле от дома, чтобы скот мог пастись на зелёных просторах и не мешать жителям шумом и запахом. Во дворе был большой сад с розами и лилиями — любимыми цветами покойной госпожи. За домом тянулся вечнозелёный лабиринт из можжевеловых кустов, где когда-то гости гуляли и наслаждались свежим воздухом.

Теперь Изабель снова вспомнила мать.

Запах жасмина, густые чёрные волосы, лёгкий смех, тёплые руки — всё это мелькало в памяти, будто отражения в зеркалах. Когда-то в этих стенах звучал смех, а теперь — лишь тяжёлый голос отца. Когда-то он был добр и нежно смотрел на жену. Изабель помнила, как в детстве они танцевали друг с другом, даже когда музыка в салоне умолкала. Теперь те взгляды не повторялись.

Жан Дюваль был высоким, красивым и крепким мужчиной пятидесяти восьми лет. Его ясные голубые глаза когда-то сияли, но в последнее время оживали лишь при виде лошадей — этих стройных, горячих существ, которые, казалось, понимали хозяина лучше любых людей. Он любил разводить скот и особенно лошадей; его жеребец по кличке Блэк приносил ему гордость и немалую прибыль на скачках, и в этом, возможно, была единственная искра радости в его жизни.

Он был властен и суров: одно его слово не вызывало сомнений, а воля считалась законом. В доме хватало одного его взгляда, чтобы разговор обрывался на полуслове. Люди будто физически ощущали этот взгляд — как ладонь, лёгшую на затылок и мягко, но настойчиво заставляющую склонить голову. После двух засушливых годов, когда урожай почти не давал прибыли, граф Дюваль расширил доходы, завезя крупный рогатый скот — и поместье вновь стало процветать. Его доверенным помощником и другом был Этьен, который часто заменял отца в делах и всегда был добр к Изабель.

К дочери он требовал особой выправки: каждый её шаг, каждое слово должны были соответствовать его представлению о «достойной женщине из рода Дюваль». Для неё он выбирал путь так же расчётливо, как выбирал лучших жеребцов для конюшни — выгодный брак, выгодный союз, выгода для семьи. Изабель же всё яснее ощущала, как с каждым днём её душа задыхается.

* * *

Вечером за ужином подали овощное рагу и сливовый пирог. Тёплый аромат заполнил столовую. Отец пил вино, делая короткие, размеренные глотки. Изабель держала чашку с горячим шоколадом — густым, ароматным, как в детстве.

— На следующей неделе у нас состоится приём в честь окончания сбора урожая, — произнёс господин Дюваль, не поднимая взгляда от тарелки, нарезая куски пирога и кладя их в рот маленькими кусочками. — Придут семья Море и графиня Люмбрэ со своим братом Кристианом.

Изабель отложила вилку.

— Хорошо, отец. Может быть, пригласим ещё кого-то? — спросила она осторожно, стараясь звучать нейтрально.

— Да, — кивнул он после короткой паузы. — Думаю, стоит сделать приём более представительным. Пусть будут де Лорены, виконты Лефевры и баронесса де Шартр. Я хочу, чтобы весь округ видел, что дом Дювалей живёт и процветает.

Он сделал глоток вина, облокотился на спинку стула и добавил:

— А главное — чтобы все знали о нашем будущем союзе с семьёй Море.

— Союзе? — тихо повторила Изабель, чувствуя, как что-то холодное опустилось в грудь.

— Да. Виконт Море уже выразил согласие. Его сын Клод — достойный молодой человек, хорошо воспитан, знает, как управлять землёй. Через месяц вы обручитесь.

Изабель подняла глаза.

— Вы шутите….

— Я никогда не шучу в делах семьи, — ответил он ровно. — Этот брак принесёт процветание нашему дому.

— А моё мнение? — её голос дрогнул, но взгляд остался твёрдым. — Меня опять никто не спрашивает?

Он отставил бокал.

— Твоё мнение, Изабель, формируется моим воспитанием. Ты — дочь рода Дювалей. Наш долг — укреплять связи, а не разрушать их ради капризов.

— Это не каприз, отец, — в голосе прозвучала отчаянная сдержанность. — Я не хочу быть частью сделки. Я не вещь.

— Ты не вещь, — кивнул он медленно. — Но ты часть семьи. А семья — это долг.

Молчание растянулось. За окном завывал ветер, и в камине треснуло полено.

Изабель с трудом удержала слёзы.

— Мама бы не позволила….

— Мама слишком часто позволяла чувствам управлять разумом, — резко оборвал он. — И где она теперь?

Она побледнела. После этих слов в комнате стало по-настоящему холодно.

Господин Дюваль налил себе ещё вина, будто разговор был окончен.

— После объявления о помолвке прибудут портнихи. Твоё платье должно быть достойным нашей фамилии. И я не желаю больше слышать возражений.

Изабель не ответила.

Она смотрела на чашку с шоколадом, где отражалось пламя свечи, и думала, что именно в этот момент в её сердце всё решилось.

* * *

В ту ночь она не спала. Ветер трепал занавески, луна бледно освещала письменный стол.

Когда свеча почти догорела, Изабель достала с полки старую коробку с личными вещами и письмами матери. Там лежали её серьги и браслеты, которые отец дарил ей на каждую годовщину. В коробке они блестели яркими пятнами, и свет свечей и огонь в камине отбрасывали на них отблеск, заставляя сверкать, как звёзды на ночном небе. На письмах бумага пожелтела, чернила выцвели, но они всё ещё пахли тем прошлым, которое было утеряно.

Среди аккуратных конвертов, перевязанных голубой лентой, она заметила один, отличавшийся от остальных: плотная бумага, не французская, немного шероховатая, с чужим, неровным почерком.

На сургучной печати стояло имя, которое Изабель не узнавала:

Элспет МакЛеод.

Имя звучало грубо, чуждо — словно ветер с севера, которого она никогда не чувствовала, но почему-то узнавала. Кто она была? Старая подруга матери? Знакомая из юности? Может, гувернантка? Или кто-то, кому мать когда-то помогла? Обратный адрес был указан — Шотландия. Что маму связывало с этой страной? Она никогда не слышала, чтобы её родители были там.

Изабель провела пальцем по строкам.

«Моя дорогая Катрин,

жизнь полна перемен, но я верю, что ты нашла своё счастье там, где судьба велела тебе быть. Я часто думаю о тебе, о твоей смелости и о той весне, когда ты уехала. Береги себя и своих дочерей. Когда они подрастут, пусть знают, что в мире есть уголок, где их всегда ждут.

Твоя Элспет.»

Эти слова задели её сердце.

Почему мать никогда не рассказывала о ней?

И почему в письме такая грусть, словно за этими строками скрывалась боль расставания?

Изабель перечитала письмо несколько раз. С каждым разом в груди поднималось странное чувство — будто кто-то зовёт её негромко, но настойчиво, как ветер, который невозможно увидеть, но нельзя не услышать, откуда-то издалека, из мест, где она никогда не была, но которые почему-то казались знакомыми.

Она долго сидела, держа письмо в руках, пока в окне бледно не занялся рассвет.

Потом достала чистый лист бумаги и, почти не раздумывая, начала писать.

«Дорогая мадам Элспет.

Я нашла Ваше письмо среди вещей моей матери. Простите, что пишу. Мне захотелось сказать, что её память жива во мне. В Ваших словах я почувствовала тепло и доброту, которых мне сейчас так не хватает. Если судьба позволит, я хотела бы увидеть Вас.

С благодарностью,

Изабель Дюваль.»

Чернила ещё блестели, когда она отложила перо.

Она не знала, почему написала это письмо. Наверное, потому что сердце искало хоть какую-то опору — а имя Элспет прозвучало как зов.

Может, просто хотелось поверить, что где-то есть человек, который знал её мать не как «госпожу Дюваль», а как женщину, жившую чувствами, мечтами, любовью.

Ветер за окном стал сильнее, трепал занавески, заставляя их колыхаться, будто крылья.

Она поднялась и подошла к окну. В саду стояли тени — вытянутые, зыбкие, как воспоминания.

Изабель представила, что где-то далеко, в стране, где вечерами поют ветра и горы стоят, укутанные в туман, живёт женщина по имени Элспет — та, что знала её мать другой.

И, может быть, там, среди этих гор, кроется ответ на то, почему её мама всегда смотрела в окно, когда ветер нёс дождь с севера и небо было окутано тьмой.

Она прижала письмо к груди.

Весь день её мысли были не здесь — не в Париже, а где-то далеко, за морями. Там, где, возможно, начинается свобода.

Она знала, что, возможно, скоро поедет туда.

Не из любопытства, а потому что многое не позволяет ей остаться.

Глава II

Под светом люстр

Неделя пролетела так быстро, что Изабель всё время казалось — она живёт на полшага позади собственных дней. Утро сменялось вечером без ощущения завершённости, ночи проходили тревожно, и каждое пробуждение начиналось с одной и той же мысли: времени всё меньше.

На следующий день после тяжёлого разговора с отцом она начала готовиться к побегу. Делала это тихо, без суеты, словно речь шла не о бегстве, а о простой хозяйственной необходимости. Под предлогом покупок и визитов в город Изабель постепенно приобретала всё нужное — тёплую накидку, прочные башмаки, дорожный мешок. Она выбирала вещи без излишеств, такие, что не бросаются в глаза и не задают лишних вопросов.

Каждый раз, возвращаясь домой, она ловила себя на том, что прислушивается к звукам в доме — будто стены могли услышать её мысли.

Однажды вечером, когда она поднималась по лестнице, Марибель остановила её. Кухарка стояла, вытирая руки о фартук, и смотрела на Изабель слишком внимательно — не как слуга, а как женщина, вырастившая ребёнка. Щёки у Марибель были розовые от жара плиты, от неё пахло свежей выпечкой и тёплым молоком — запахом дома, в котором всегда найдётся место для утешения. Тёмные волосы выбились из-под чепца мягкими прядями, и она машинально поправила их, словно смущаясь собственной несобранности.

В её осанке не было ни строгости, ни чопорности — только простота и доброта женщины, которая привыкла заботиться о других так же естественно, как дышать.

— Девочка моя… — сказала она тихо. — Ты в последнее время сама не своя. Неужто это из-за приёма?

Изабель почувствовала, как внутри всё сжалось. На миг ей показалось, что воздух стал плотнее.

— Милая тётушка, — ответила она, заставив себя улыбнуться. С детства она так называла Марибель — та заменила ей мать: терпением, заботой, добротой. — Просто на этот раз все приготовления поручили мне, и я немного устала от непривычного ритма.

— Я и сама удивилась, — покачала головой Марибель. — Господин обычно не доверяет такие хлопоты никому, кроме меня.

— Отец хочет подготовить меня к будущей жизни, — сказала Изабель и отвела взгляд. — К замужеству с виконтом де Море.

Марибель охнула, словно обожглась.

— Да ты же совсем ещё девчонка… — прошептала она. — Зачем такая спешка?

— Это его решение, — ответила Изабель. Голос прозвучал ровно, почти чуждо. — А решения отца не обсуждаются.

Марибель перекрестилась.

— Может, он передумает… Говорят, этот де Море — человек тяжёлый. Холодный. Да к тому же повеса.

— Я тоже на это надеюсь, — сказала Изабель так тихо, что сама едва расслышала.

— Пусть Господь услышит наши молитвы, — прошептала Марибель, перекрестившись.

* * *

В день приёма дом чем-то напоминал улей. Слуги в чёрных ливреях и белых перчатках сновали по коридорам, серебро звенело, как тонкий дождь, в воздухе стоял густой запах утки, специй и свежего хлеба. Полы натирали до блеска, зеркала протирали по второму разу, словно боялись, что отражения окажутся недостаточно почтительными.

Изабель выбрала платье из мягкого зелёного шёлка. Оно ложилось по фигуре спокойно, без вызова, подчёркивая цвет глаз. Материнское жемчужное ожерелье холодило кожу, и этот холод почему-то придавал ей устойчивость. Гребень с жемчугом — подарок отца — она заколола машинально, не думая.

К пяти вечера начали съезжаться гости. Первой прибыла семья де Лорен — соседи и давние партнёры семьи Дюваль. Маркиз Арман де Лорен — статный мужчина, которому было чуть больше шестидесяти лет. У него была густая шевелюра поседевших волос, где изредка пробивались чёрные пряди, украшавшие в молодости его длинное узкое благородное лицо с глубоко посаженными бледно-голубыми глазами.

Его супруга, маркиза Элоиза, — женщина острая на язык и осведомлённая обо всех тайнах высшего общества — выглядела, как всегда, безупречно, несмотря на пышные формы. Её золотистые волосы были аккуратно уложены в замысловатую причёску, слегка схожую с гнездом для птиц. Щёки были нарумянены, а голубые глаза, чуть ярче, чем у мужа, и сверкающие интересом от предвкушения сегодняшних сплетен, казались большими и окружёнными пышными ресницами.

С ними была Клотильда — подруга Изабель. В этот день она надела голубое платье с глубоким декольте, подчёркивающим её пышные, женственные формы. Светлые волосы мягкими завитками лежали на плечах и были украшены тонкими нитями жемчуга, перекликаясь с блеском в её глазах. Румяные щёки, большие выразительные глаза и пышные губы придавали ей сходство с маленьким, чуть лукавым ангелом.

Проходя мимо, Клотильда легко сжала руку Изабель — жест был коротким, но полным поддержки. Она посмотрела на подругу с тихой жалостью и пониманием: усталость от бесконечных приготовлений к празднику читалась в каждом её движении. И всё же во взгляде Клотильды было не только сочувствие, но и радость за неё — та самая радость, которую испытывают те, кто искренне любит и желает счастья.

Следом объявились виконты Лефевр — супруги, чьи имена в округе неизменно всплывали в разговорах о выгодных сделках, земельных соглашениях и удачных вложениях.

Сам виконт Лефевр был сухощавым мужчиной лет пятидесяти, аккуратным до педантичности. Тёмные волосы, уже тронутые сединой у висков, были тщательно зачёсаны назад, а узкое лицо с острым подбородком и тонкими губами производило впечатление человека расчётливого и осторожного. Он держался сдержанно и почти незаметно, словно намеренно избегал лишнего внимания, однако его внимательные карие глаза подмечали всё — от расстановки столов до выражений лиц собеседников.

Виконтесса Лефевр была ему под стать — высокая, стройная женщина с безупречной осанкой и сдержанными манерами. Тёмно-синее платье сидело идеально, без излишних украшений, а немногочисленные драгоценности подчёркивали вкус, но не стремление выделиться. Лицо её оставалось спокойным, почти бесстрастным, однако при внимательном взгляде можно было заметить цепкий, оценивающий взгляд — такой бывает у женщин, умеющих вести дела не хуже своих мужей. Их вежливые улыбки казались отточенными годами — улыбками людей, умеющих быть полезными и оставаться ровно настолько заметными, насколько это выгодно.

Затем внимание присутствующих невольно привлекла графиня Люмбрэ. Она была молода, не старше тридцати лет, и в её облике ощущалась отточенная, почти изящная печаль. Чёрное платье подчёркивало тонкую фигуру, не неся в себе открытого траура — скорее сдержанную элегантность, словно утрата уже стала частью её самой. Светлая кожа резко выделялась на фоне тёмной ткани, а в каждом жесте сквозила мягкая, плавная грация. В серо-зелёных глазах скользила тень воспоминаний, и казалось, что мыслями она всё ещё наполовину остаётся в прошлом. По слухам, графиня питала нежные чувства к господину Дювалю, и внимательный наблюдатель мог заметить, как при виде хозяина дома её губы тронула едва уловимая, почти невольная улыбка.

Её сопровождал младший брат — виконт Кристиан Люмбрэ, которому совсем недавно исполнилось двадцать шесть лет. Высокий, широкоплечий офицер, он держался прямо, как человек, привыкший к строю и приказам. Тёмные волосы были коротко острижены, а черты лица — резкие, но не грубые. В чуть усталом взгляде читалось больше, чем светская скука: дороги, лагеря, бессонные ночи и сражения, о которых не принято рассказывать за ужином. Его уверенность не была показной — она казалась выстраданной, той, что приходит лишь к тем, кто видел слишком многое и научился молчать.

Последними появились виконт де Море и его сын Клод. Их присутствие словно охладило воздух в зале — или так показалось одной лишь Изабель.

Виконт де Море держался размеренно, с достоинством человека, давно уверенного в своём положении. Седые волосы были аккуратно уложены, а суровое, замкнутое лицо почти не выражало эмоций. Приветствия хозяев он ограничивал короткими, точными поклонами, словно каждый жест был заранее выверен и не допускал вольностей.

Клод сопровождал отца — высокий, безупречно одетый, с холодным, почти мраморным лицом. Каштановые волосы были тщательно уложены, фрак сидел идеально, подчёркивая стройную фигуру. Черты его лица казались слишком правильными, будто отточенными без участия живых чувств. Серые глаза скользили по гостям равнодушно, задерживаясь лишь на мгновения из-за вежливости. В нём ощущалась уверенность человека, привыкшего к тому, что мир сам подстраивается под его желания и не сомневающегося, что так будет всегда.

Зал постепенно наполнялся жизнью — словно большое сердце начинало биться всё быстрее. Музыка разливалась по всем уголкам дома, смех перекликался с приглушённым звоном бокалов, а шёлк и бархат шуршали при каждом движении гостей. Пары уже кружились в танце, и свет люстр дробился в хрустале, рассыпаясь бликами по стенам.

Изабель стояла у колонны, стараясь сохранять безупречную осанку, когда к ней подошла Клотильда.

— Признавайся, — шепнула она с лукавой улыбкой. — Твой отец наконец решил вернуться к жизни? Сегодня он выглядит удивительно оживлённым.

Изабель чуть склонила голову, словно поправляя прядь волос, и ответила тихо:

— Увы, причина не в этом. Он решил выдать меня замуж.

— Что?! — Клотильда вздрогнула и поспешно понизила голос. — Но ты же даже не была представлена обществу как положено! И потом… ты так молода.

— Для него важна не моя молодость, а выгода союза, — уголки губ Изабель дрогнули в горькой усмешке.

— И кто же этот счастливчик? — Клотильда прищурилась. — Может, виконт Кристиан? Он красив и, говорят, редкостно благороден.

— Нет. Клод де Море.

— Mon Dieu… — выдохнула подруга. — Он же высокомерен и холоден, как зимний рассвет.

— Я слышала то же самое. Но мнение дочери для моего отца — пустой звук.

К ним подошли баронесса де Шартр и маркиза Элоиза де Лорен. Баронесса — тонкая, словно вытянутая струна, с острым взглядом и безупречной улыбкой — бросила быстрый, оценивающий взгляд в сторону господина Дюваля..

— Ах, мадмуазель Дюваль, — пропела она сладким голосом, — ваш отец сегодня просто ослепителен. Парижская знать могла бы позавидовать.

Изабель ответила учтивой улыбкой, но внутри почувствовала раздражение. Баронесса де Шартр уже более пяти лет оставалась вдовой — её муж сгорел в горячке, оставив после себя лишь титул и пустой дом. С тех пор она с завидным упорством искала новое положение. Интерес баронессы был слишком очевиден: её взгляд мягко задерживался на отце Изабель, словно примеряя возможное будущее. Господин Дюваль был лакомым кусочком для многих одиноких дам округа — состоятельный, уважаемый, всё ещё привлекательный. Однако после смерти жены он не обращал внимания ни на одну из них, словно закрыл для себя эту часть жизни навсегда.

Музыка стихла. Распорядитель зала объявил ужин, и гости медленно потянулись к столу. Шелест юбок, тихие переговоры, перестук приборов — всё это вдруг стало для Изабель спасением.

Она заняла место по правую руку от отца. Напротив сидели виконт де Море и его сын. Господин Дюваль выглядел довольным — на его лице играла тень улыбки человека, уверенного, что вечер складывается именно так, как он задумал.

Клод де Море был высоким и статным мужчиной двадцати пяти лет. Серые глаза — холодные, как зимнее небо, — скользнули по Изабель без тени интереса. Он вежливо кивнул и снова обратился к бокалу вина, будто всё происходящее было лишь формальностью.

Изабель взяла ложку и медленно размешала суп. Вкус ускользал от неё. Мысли были далеко — в письме, что ждало ответа, и в стране, где, как ей казалось, можно было наконец дышать полной грудью.

После третьей перемены блюд господин Дюваль поднялся. Его голос, глубокий и властный, мгновенно заставил зал замолчать.

— Друзья мои, — начал он, — я рад видеть вас сегодня в моём доме. Урожай в этом году был щедрым, а здоровье и дружба — самые ценные плоды. Но есть и ещё один повод для радости.

Он сделал паузу и посмотрел на дочь.

— Я счастлив объявить о будущем союзе между нашим домом и домом виконта де Море. Моя дочь, мадмуазель Изабель Дюваль, станет супругой молодого виконта Клода де Море.

Мир словно отступил. Звуки стали глухими, будто доносились из-под воды. Изабель смотрела на бокал вина, не в силах поднять глаза. Слово «супругой» звучало чуждо и холодно.

По залу прокатилась волна одобрительных возгласов и шёпотов. Клотильда, сидевшая рядом, бросила на подругу полный тревоги взгляд. Изабель же застыла с бледным лицом, не в силах ни улыбнуться, ни ответить.

Клод встал, слегка поклонился отцу Изабель и затем самой виновнице объявления. Его лицо оставалось непроницаемым, словно всё это касалось не его судьбы, а кого-то другого.

Изабель подняла глаза на отца — тот выглядел гордым и удовлетворённым. И в этот миг она поняла, что дорога назад для неё закрыта и дома у неё больше нет.

Когда гости вновь наполнили зал, музыка зазвучала с новой силой. Весёлый менуэт сменился спокойным вальсом, пары закружились под светом люстр. Изабель сделала вид, что слушает разговор маркизы де Лорен и баронессы де Шартр, но на самом деле не слышала ни слова. Слова отца, как камень, лежали у неё на сердце.

Почувствовав, что дыхание стало неровным и она вот-вот прольёт слёзы у всех на глазах, она тихо вышла из зала. Терраса, залитая лунным светом, встретила её прохладой. Воздух был свеж, пахло жасмином и ночными лилиями. Сад застыл в полумраке, а где-то вдали слышался плеск воды из мраморного фонтана. Изабель облокотилась на перила и закрыла глаза. Мысли путались — она ещё не знала, как именно сбежит и куда направится, но внутри уже не оставалось сомнений: если она останется здесь, то просто задохнётся. Этот дом, эти стены, этот вечер — всё медленно сжималось вокруг неё, как петля.

— Печальный вид для такой юной мадемуазель, которая совсем скоро выйдет замуж, — раздался за спиной спокойный, низкий голос.

Изабель вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял мужчина в военном мундире — тёмные волосы, внимательный взгляд и мягкая, но уверенная улыбка. Кристиан Люмбрэ. Брат графини. Тот самый, что недавно вернулся с военной кампании.

— Простите, месье… я не заметила, что вы здесь, — сказала она, слегка смутившись.

— Вы хотели побыть одна. Я понимаю, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Но иногда одиночество опаснее любой битвы.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Сегодня ваш отец выглядел гордым. А вы… словно пленница, с которой забыли снять оковы.

Его голос был ровным, без упрёка и без жалости. И именно это заставило сердце Изабель болезненно сжаться. В его взгляде не было ни любопытства, ни светской игры — только странное узнавание, будто он видел в ней не послушную дочь и не будущую невесту, а живого человека.

— Возможно, вы слишком внимательны, месье, — ответила она, натянуто улыбнувшись.

— Возможно, — тихо согласился он. — Но глаза редко ошибаются.

Он поклонился и отошёл, оставив её в лёгком смятении. Его слова задели что-то внутри. Может, сочувствием, а может ощущением, будто кто-то впервые увидел то, что она чувствует.

Музыка из зала становилась всё громче, и шум веселья давил на Изабель. Она решила пройтись по саду. Мягкий свет фонарей освещал дорожки, а ночной воздух приятно холодил щёки. Она шла, не замечая, что рядом раздаётся тихий шорох шагов.

— Мадмуазель Дюваль, — раздался за спиной ровный голос.

Она обернулась — Клод де Море стоял на дорожке, с лицом, не выражающим никаких эмоций. Впрочем, как всегда.

— Месье, — холодно произнесла она, делая лёгкий книксен.