Читать книгу: «Леди в бане»

«Нечистых слов нет, есть только нечистые представления».

Сергей Есенин.

ЛЕДИ В БАНЕ

Который год отдаюсь я любимому делу хлебопашества на необъятных полях родного колхоза «Красный спец». Однако, бороню ли я яровые, или перепахиваю озимые, поднимаю ли зяби, или просеиваю пары, но всегда нахожу неурочное время для пополнения своего носимого багажа знаний через прессу или изустно. А иначе нам, механизаторам широкого профиля, просто нельзя, ибо так давно служим жизненным примером для остального местного жителя и малолеток, что даже выцвели на районных «Досках почёта» и засиделись до мозолей на сценах с краю президиумов. Поэтому и набираемся мы в любых полевых и погодных условиях новостями до краёв, невзирая на аппарат и систему, так что к вечерней дойке всегда готовы поучить уму-разуму любого, будь ты хоть здешний политик, хоть другой какой сват и кум.

Помню, как-то раз в посевную, сразу после начатой нами с партией перестройки недоделок, мы с другом Петькой, тоже механизатором широкой души, разложились около сеялки кой-чем закусить перед началом ударного труда и бдения на родимых просторах. Надо сказать, что всегда уважительно относимся к любому народному обычаю и не можем начать день без бодрого почина, а иногда и призывной песни. Вот тогда-то и сказал мне Петька с горечью в сердце, разглядывая газету под съестными припасами:

– И тут опередила нас с тобой гидра капитализма, дышло ей в рынок!

Читаю я бегло и в охотку, а потому тут же ухватился за печатный лист и, прищурившись для верности восприятия на один глаз, стал рассматривать указанный другом материал. И то, что я вычитал, навсегда запало мне в душу, прокатившись волной возмущения по устойчивости сознания, но с оттенком обиды на нашу нерасторопность.

А напечатано было там, что моральный устой за границей загнил окончательно, и тамошние леди и джентльмены, отбросивши нормы приличия, с целью помывки ходят в общие бани, не разбирая дней половой очерёдности и не таясь друг от друга. Нас так возмутила эта копеечная экономия ресурсов и времени, а ещё более – их наглое безразличие к природному разделению человечества на два лагеря, что мы уже в тот день полновесно трудиться не смогли, а развернулись в бурную дискуссию. Лишь к вечеру, наложив на всё резолюцию, правда, с посильной помощью бригадира, пришли к единому выводу, что совместное это мероприятие, хотя и рискованное для баб, но вполне подошло бы и для наших краёв. Тем более, что ты всякому друг, товарищ и брат, поэтому особо стесняться один другого не приходится. Это был бы для любого члена общества широкий шаг вперёд на правах человека, закрепляющий наши завоевания, как на пути неминуемых побед, так и по дорогам привычных потрясений.

Но как далеки оказались наши светлые мечты от грубой правды жизни родных подворий!

Оказалось, что не все обыватели способны так глубоко проникнуться нуждами народонаселения, как мы, механизаторы. Даже моя супруга и жена, Анна-Роза-Мария, прозванная в деревне так за мою слабую память на женские имена в первые годы нашей счастливой совместной жизни, и та месяц не пускала меня на порог жилища после того, как я в тот же вечер претворил в жизнь свой почин по совместному обмыванию с близлежащей соседкой в её же бане. А наше начинание было разогнано заборной доской и неприличным словом, едва успев зародиться. И я до сенокоса приволакивал правую нижнюю оконечность, хотя и левая действовала слабо, не говоря уже о муках при исполнении сидячих работ.

Так и остались бы эти неиспользованные знания в моей голове мёртвым грузом, да только грянуло время демократических реалий, и народ получил полную свободу в шествиях и волеизлияниях в толпе. Это меня сильно обрадовало, но ещё больше весть, которую привёз Петька из райцентра.

По его словам выходило, что в связи с бережливым отношением к природным богатствам и падением кой-какого производства, в нашем городишке баня стала работать раз в неделю по пятницам, и, кто успевает, моется так без внимания на свой возраст и пол.

Я тут же смекнул, что цивилизация докатилась и до нас, а потому в ближайшую же пятницу, пока слухи не потревожили устои моей Анны-Марии, наладился в райцентр по своим техническим делам, хоть и налегке, но с поллитровкой для храбрости.

Помывочное хозяйство я нашёл сразу, но париться не поспешил, а засел в кустах при дороге с умыслом самоличной проверки Петькиного донесения.

Так как время было обеденное, то примерно с час никакого продвижения на объект не наблюдалось. Затем стали появляться мужики, и лишь к вечеру, с неясной для меня пока целью, в баню стали проникать женщины. Не сказать, что их было густо, но и этих хватило бы надолго. Поэтому я, для большей самоуверенности и успокоения нервов, на скорую руку хватил из бутылки, вылез из кустов и смелой походкой, как будто тут полощусь с пелёнок, направился на этот пункт общего сбора.

Билет я купил, не глядя на кассиршу, так как совестился своего не банного вида, и поскорее протиснулся в раздевалку. Тут вдоль стен, как и положено, стояли шкафчики и скамейки, но народу, кроме двух замшелых долгожителей, не было. Старые пни вольготно располагались на низкой лавке, развесив, как на смотринах, обессиленные прежними трудовыми годами свои мудейные реликвии почти до пола, и, важно беседуя, отдыхали.

Оглядев такой неприкрытый натурализм срама, я сильно запереживал за городских дам, если они и впрямь окажутся поблизости и смогут нечаянно увидеть этот древний износ шатунов. Однако бабами в предбаннике и не пахло. Поэтому я не стал разбираться с ветеранами домашних очагов, а смело разделся до трусов и стал ждать дальнейшего разворота событий, опустившись у шкафчика на лавку. И минут через десять, прополоскав горло своим питьевым запасом, я стал было развлекаться игрой воображения ума о совместной с бабьим полом парилке. Вот как-то раз в этот момент в раздевалку и вошла особа другой статьи устава, но моих лет, с высокой причёской на голове и полной пазухой всякого женского добра. Сердце у меня стукнуло где-то под подбородком, по спине побежали знакомые муравьи, а глаза от непривычной действительности сошлись на переносице.

Женщина же, уверенно и ни на кого не глядя, подошла к шкафчику напротив меня, поставила сумку на лавку и стала раздеваться. Стоя ко мне спиной, она стащила через голову своё лёгкое платье, а затем, выгнувшись и расстегнув на спине лифчик, скинула и его. Когда же она, сначала подняв руки и разбросав причёску по плечам, принялась стягивать с себя не по-деревенски мелкие трусы, показывая мне пышную и белую, обхватом в два передних крыла «Москвича» первой модели, свою кормовую часть, я вдруг отрезвел до звона в ушах.

А женщина, тем временем, развесив одежду, взяла сумку и нагнулась, чтобы поставить её в шкафчик. И в тот же момент её задний борт вырос прямо на глазах до нестерпимых для моего ока размеров и плавно округлился двумя путеводными прожекторами, а меж ног, дай тебе, Петька, бог здоровья, где они вверху сходятся, прорвалась на волю, сжатая бёдрами, а потому растянутая, прямо-таки маслосъёмная манжетка с мелкой стружкой волос по краям, и с едва выступающими двумя розовыми прокладками по центру. Видение этих с виду малоизношенных деталей и узлов женского организма длилось всего какое-то мгновение, но его в самый раз хватило на то, чтобы мой Григорий, головастый заместитель по бабьей части, враз осатанел и так дёрнулся вверх, что мои семейственные трусы должны были треснуть, не успей я перехватить неуёмного зама рукой и загнать его под лавку, сжав после этого ловкого манёвра свои крепкие ноги.

Едва я провёл эту операцию, как женщина повернулась и с банным пакетом в руке независимо проследовала в помывочное отделение. И я едва не поздоровался с ней, потому как узнал в этом голом чуде Анну Ивановну, культурного руководителя при районном клубе. Я пару раз возил на спевки нашу самодеятельность, поэтому ещё тогда обратил на культпросвет своё неослабное внимание. Анна Ивановна мне и в платьях смотрелась, а тут ангелы сподобили увидеть её и вовсе без облицовки. Нет, чтобы там ни говорила моя жена, а всё-таки Петька – наипервейший друг, может даже брат после такого наглядного подарка.

Долго я сидел в тупом одиночестве, уговаривая Григория быть человеком и вылезти из-под лавки в потребном виде. Уже и ветераны жизни ушли домываться, и два новых девичьих и плоских недомерка, раздевшись, что, правда, их нисколько не украсило, убежали полоскаться, а я всё сиднем сидел на лавке в угрюмом напряжении, словно кот перед закрытой банкой со сливками.

И лишь когда одним духом опростал все остатки в поллитровке, заместитель унялся и принял вполне сносный и сонливый вид.

В тот же миг я быстро скинул остатки одёжки и сунулся в отделение для мытья, а там, не пяля глаза по сторонам, схватил ближайшую свободную шайку, налил воды и пристроился в укромном закутке, поставив, на всякий случай эту лохань прямо себе на колени. И лишь после этих мер техники безопасности позволил себе расслабиться и оглядеть окрестности.

Народу было не ахти, и все поодиночке заняты привычным банным делом.

Стал плескаться и я, но без мыла и мочалки, вроде как бы привыкая к жаркой обстановке в привычном кругу действующих лиц.

Почти против мен мылась здоровенная, пудов до восьми, бабища. Но тут ничего интересного не было, потому как обвислый животина надёжным капотом прикрывал передок этого телесного агрегата.

Зато поодаль, лицом ко мне и поставив одну ногу на лавку, шампунилась молодая деваха, при которой всё было такое упругое и ясно различимое, что я начал беспричинно волноваться. А уж когда она стала намыливать свою разомлевшую горлицу, да ещё теребить её пальчиками, вылизывая ими каждое телесное крылышко, то мой Григорий с такой силой упёрся головой в дно шайки, что чуть не скинул её с коленей на пол. Поэтому мне снова пришлось отправить его под лавку, чуть не переломив неразумного пополам.

«Какое уж тут к чертям собачьим мытьё. Мне, новобранцу, до греха рукой подать, а старожилы как побитые градом ходят. Выходит, один в поле не воин, а шуму наделать могу надолго. И потому придётся мне сидеть гагарой на яйцах пока не закроется заведение. Причём, с шайкой на коленях и с Григорием под лавкой» – горько думалось мне посреди голого пассивного народа.

В это время из парилки к душевым кабинкам, вся розовая и блестящая, прошла Анна Ивановна. И две полуокружности её кратера, скользя друг о друга и плавно перекатываясь в такт шагам, прямо-таки потянули меня за собой в пропасть грехопадения помыслов. Я утратил бдительность и рассупонился. Воспользовавшись моей минутной слабостью, Григорий выпростался из-под лавки и, со всего размаху ударившись своею глупою башкой о дно шайки, потерял остатки слабого сознания.

Это и помогло мне.

Пока Гришка не успевал опамятоваться, я вскочил со своего насеста и опрометью кинулся в душ, чтобы малость обмыться, да и удрать отсюда без позора души и со спокойствием во членах.

Кабинки были без дверей и почти все свободные, но едва я залез под холодные струи, как услышал:

– Молодой человек! Будьте любезны, потрите спину.

Я обернулся. Передо мной, вся в мыле и пене, стояла Анна Ивановна с мочалкой в руке. Сердце у меня провалилось в живот, язык прилип к зубам, а поэтому я лишь молча кивнул и взял протянутую мне банную ветошь.

Анна Ивановна вошла в мою кабинку и, опёршись о трубу с холодной водой, наклонилась. Я же, стоя с боку и уперев глаза в потолок, стал елозить мочалкой где-то выше её лопаток.

– Что же вы мне всё шею-то мылите? – пробился до разума недовольный голос женщины.

Я опустил глаза на широкую спину Анны Ивановны и, крепко взяв себя в руки раздумьями о будущих урожаях на колхозных нивах, стал исполнять свои обязанности, согласно банных требований. Но так как исполнять эти самые требования сбоку было не с руки, то я зашёл с тыла далеко отставленной задней части культработницы. Увлёкшись посильной работой и с думой об уборке урожая, я и не заметил, как Григорий, почуяв близкую подружку, воспрял безумным разумом и стал своей упрямой головой исследовать среди мыла и пены пути проникновения в привычную обстановку горячего уюта и скользкой дружбы.

И я не стал ему перечить.

А он, собака, не сбился с пути, даже не заскочил второпях на второй этаж, а сразу с размаха и целиком радостно впёрся во внутренне содержание Анны Ивановны и стал там, во тьме и сырости, суетиться, отыскивая сокровенные, только ему известные тайники щемящего желания.

Посочувствовав Григорию в его безудержном желании отдаться милостям соблазнительницы, я стал механически помогать ему, и очень скоро мы вошли в единый трудовой ритм. Да и сама Анна Ивановна поспешила облегчить нашу упоительную работу. Прогнувшись и двигаясь нам навстречу, а то и от нас в положенный момент двухтактного цикла, она демонстрировала хорошо слаженную работу возвратно-поступательного механизма голого тела.

И вот, когда Гриня уже почти был готов брызнуть слезой умиления от встречи с новой знакомой, а Анну Ивановну начала пронимать лёгкая дрожь, кто-то костлявой лапой ударил меня по спине, и старческий голос засверлил в ухо:

– Прекратите безобразный разврат! Мы, общественность, не потерпим совращения нас и наших внуков!

Я резко повернулся на этот скрип изношенных тормозов и увидел перед собой одного из тех древних старцев, чья безобразная демонстрация распущенного бессилия возмутила меня ещё в предбаннике. Анна Ивановна, потревоженная этим злобным окриком, непроизвольно дёрнулась вперёд, а бедный Григорий, выпав, как желторотый птенец из гнезда, вновь травмировался, ударившись гордой головой о мокрый кафель душевой кабины…

Что было дальше, я вспоминать отказываюсь, но с той поры ни в какие бани не хожу, а зимой и летом пользуюсь речкой. Змей Петька через месяц после меня тоже посетил райцентр, но другой альтернативы не нашёл и был бит прямо в раздевалке старческой общественностью. Так что плохо ещё приживаются в глубинке древние обычаи западных племён и народов.

ДЖЕНТЛЬМЕНЫ НЕУДАЧИ

Океан стонал и метался, придавленный низким небом. Угрюмые волны в безысходной тоске выбрасывались на прибрежные скалы, сгоняя гагар и чаек с насиженных мест, а наша десятипушечная шхуна «Летучий лапландец», закончив кренгование и радуя душу моряка чисто выскобленным днищем и свежепросмоленными бортами от ахтерштевня до форштевня, готовилась к отходу из Тарбека, что на юго-западном побережье Эспаньолы.

Но что может быть лучше плохой погоды для флибустьера? Только гнилая верёвка.

Солонина и ром, абордажные крючья и команда были загружены в трюмы ещё с вечера. Так как наши кошельки были полностью опустошены портовыми притонами на курсе от Тортуги до Маракаибо и требовали пропитания, как ненасытное брюхо кашалота, то с берегом нас уже ничего не связывало кроме горестных воспоминаний, и мы были полностью готовы заступить на привычную трудовую вахту.

Команда прямо-таки рвалась к торговым путям Карибского моря, чтобы вновь наводить ужас на купеческие посудины – от испанских сухогрузов из Кадикса до колониальных кораблей Вест-Индии и китобойцев Нантакета.

– Бром-брам-гол-штанга, – прогремел с мостика голос Однорукого Билли, нашего стойкого капитана, которого не раз протягивали под килем ещё на службе Её Величеству.

Взмыли якоря, кливер и клитор наполнились свежим бризом, и мы отвалились от пирса. «Весёлый Роджер» гордо реял на гроте, сверкая голым черепом, рангоуты и такелаж желали не внушать опасений, а свежезалатанный грот-марсель, даже отчасти зарифлённый, сразу добавил шхуне скорости в несколько узлов.

Раскинув для устойчивости ноги циркулем, я уверенно стоял у штурвала, крепко держась за румпель, и умело управлял ходом «Летучего лапландца» в крутом бейдевинде при западном ветре. Как квартирмейстер и помощник капитана, я был незаменим у руля и при дележе добычи. Знание основ азбуки и счёта позволяли мне не только справедливо поделить приз между членами экипажа, но и не обидеть себя, поэтому прозвище Косоглазый Дьявол я носил с достоинством и честью. Да и мои шесть с половиной футов, облачённые в дорогой тёмно-синий колет из фламандского бархата, внушали корсарам неподдельное уважение и лёгкий трепет…

Близился к концу двадцатый день нашего похода, но горизонт по-прежнему оставался пуст, как ладонь прокажённого. Запасы солонины подходили к концу, анкерки с пресной водой тревожили вышибленными днищами, и лишь только ром ещё поддерживал наши угасающие силы и изредка позволял трезво оценить ситуацию.

Поэтому мы легли в дрейф в десяти милях северо-восточнее острова Ла-Ваш, надеясь в стороне от основных караванных путей неторопливо выверить дальнейший курс шхуны, а заодно позволить команде справиться с плясками святого Витта, трепавшими её уже вторую неделю.

На исходе тридцатых суток запасы рома иссякли, джентльмены перешли в первобытное состояние, а бездействие командного состава начало обеспечивать скорый бунт. И даже всему покорный гальюнщик, рыжий ирландец Пит О’Харя, стал время от времени хвататься за мушкет с целью обустройства в моём черепе кингстона для беспрепятственного пропуска туда забортной воды.

Однако, мы с Одноруким героически сносили подобные оскорбления, отечески призывая подчинённых к долготерпению, лишь изредка вздёргивая на нок-рее наиболее строптивых. Но, в целом же, команда на шхуне подобралась не плохая. Всего лишь трое не имели опыта каторжных работ, да кок, Брюхатый Дик, был излишне начитан и знал грамоту в объёме двух псалмов. Зато остальные самоучки достигли мыслимых высот специфического образования морских бродяг. Но всё же пришлось бы нам с капитаном вскоре прогуляться за борт по не прибитой доске, не ударь в рынду салинга вперёдсмотрящий Глуховатый Остив на рассвете тридцать второго дня плавания, оповещая этим наш сброд о появлении на горизонте незнакомого корабля.

Вскоре на траверсе в нескольких кабельтовых от нас из серого туманного марева одиноко выползла под испанским флагом бригантина «Счастливое избавление». И мы без колебания приняли единственно верное решение, предписываемое законом морского братства, и приготовились к атаке. Тем более, что испанец был плохо вооружён и не имел сопровождения. Видимо, туман поспособствовал рассеиванию каравана по глади океана, тем самым позволив купеческим судам надеяться лишь на слепое Провидение.

Подняв паруса и приблизившись к неприятелю на расстояние пушечного выстрела, мы произвели залп брандскугелями из бортовых кулеврин, а когда бригантина загорелась, взяли её на абордаж. Часть команды с помощью крючьев и багров намертво пришвартовали испанца к шхуне, а остальные, вскарабкавшись на фок-реи, низвергнулись прямо на головы врагов.

Бой был скоротечен и жесток. Противник, в силу своей плохой боеготовности, не смог оказать достойного сопротивления. Правда, ослабевшая из-за нехватки рома команда шхуны понесла значительные потери живой силы, но увеличившаяся по этой причине доля приза в одни руки, скрасила нашу скорбь по убиенным.

Таким образом, под моим разумным руководством с мостика шхуны, бригантина скоро полностью оказалась в руках джентльменов удачи, а незадачливые защитники её согнаны на шканцы и незамедлительно отправлены со шкафута за фальшборт для знакомства с обитателями пучины.

Без суеты закончив это привычное дело, команда во главе со мной бросилась исследовать трюмы захваченного корабля. К нашему огорчению, бригантина оказалась доверху набитой скобяными изделиями и пенькой. И, поскольку этот груз не привлекал моего внимания, то я первым поспешил в каюту капитана, надеясь найти там судовой журнал или, на худой конец, рундук с более ценными документами.

Взломав дверь капитанского апартамента, я обнаружил там сундук, набитый дублонами, пиастрами и прочими луидорами старинной чеканки. И, спеша опечалить команду висельников скорбным известием о скудости золотого запаса испанской посудины, устремился было на палубу, едва успев набить карманы образцами золотых монет. Но вдруг в шкафу с каким-то барахлом раздался подозрительный скрежет.

Мгновенно обнажив шпагу, я открыл дверцу этого гардероба и в неверном свете медной лампы увидел прячущуюся там девушку, а может, и женщину в годах, но по нашим меркам необыкновенной красоты, то ли китайской, а, возможно, и португальской крови, но явно не эфиопку.

В силу своей суровой профессии, я не часто общался с хилыми и обиженными природой существами противоположного пола. Правда, года полтора назад в таверне «Поющий на верёвке», где-то в бухтах Ямайки, я имел дело с недорогой, но хорошего воспитания женщиной. И даже неплохо зарекомендовал себя. С год мурашки по телу и зуд до крови донимали меня воспоминаниями, пока наш кок не помог уксусом и молитвой. Но в этой ситуации я непростительно растерялся и вместо положенного женщине знакомства со шпагой, спровадил этот сомнительный трофей в свою каюту под замок, заглушив ропот команды некоторой частью испанского золота.

Бригантина пылала вовсю, когда мы от неё отвалили.

Флибустьеры мирно занялись дележом скудной добычи, вяло постреливая и изредка хватаясь за ножи. Я же приступил к осмотру напитков и провианта, доставленных с испанской посудины. Однорукий терзался выбором нового курса шхуны, а океан дремал.

И вот тогда, в минуты умиротворения природы и отдохновения экипажа, француз-канонир, Лысый Батист, вдруг некстати вспомнил шестую статью устава нашего братства.

– Всё поровну, – заорал он, явно намекая на мою пленницу.

Я, естественно, был против, так как добыл женщину в одиночку и с оружием в руках. Но капитан, старый пёс, давно завязавший рифы своих обвисших парусов и не желавший дальнейших осложнений с оголтелой бандой пиратов, рассудил нас по-своему. На сутки сеньора отдавалась на милость победителя, а в дальнейшем переходила в собственность команды.

Возражать на виду всего сброда было бесполезно и я, чтобы не терять времени зря, отправился в свою каюту. К тому же и склянки оповещали о приближении вечера.

Спустившись в своё логово, отделанное сандаловым деревом, я застал пленницу вольно возлежащей на моём рундуке, служившем постелью. На ней была лишь лёгкая накидка из кашемира и сандалии на босу ногу. Золотистые волосы, разметавшиеся по жёсткому ложу, такого же оттенка глаза, как фунты стерлингов притягивали возгоревшийся взор, словно шлюпку к берегу во время прилива. Но я одёрнул себя и, не обращая внимания на собственный кнехт, нагло рвущийся из панталон на волю, решил сначала самоутвердиться отбитой у неприятеля малагой.

Лишь осушив добрые три четверти бутыли и почувствовав прилив сил к голове, я смело направился к своей походной постели. Закалённый боями и, знающий толк в обладании собственностью, старый морской волк вознамерился расправиться со своей добычей!

На ходу сорвав с себя лишние одежды, оставляя для приличия лишь колет и на всякий случай оружие, я рванулся на приступ, может быть, испанки. Однако, непонятливая женщина красноречивым жестом охладила мой порыв, чем вызвала в моей крови ураган возмущения, а из уст поток отшлифованных кабаками выражений. И в порыве справедливого гнева я выхватил из-за пояса пистоль. Ещё миг, и душа этого неразумного трофея покинула бы кров гостеприимного «Летучего лапландца», но как раз этой малости и хватило для того, чтобы с сеньоры слетели не только гордыня и накидка, но и сандалии.

Под женским кашемировым одеянием не было ничего, если не считать голого тела, которое мягкой волной струилось по рундуку, вздымаясь двумя белопенными гребнями на груди и плавно стекая к розовым ступням.

Мой взор покорно заскользил за этой волной, пока не прибился к тому месту, где треугольный стаксель женщины, оплетённый рыжеватыми кольцами телесных водорослей, гордо вздымался опрокинутой вершиной в широко раздвинувшемся створе янтарных берегов тугих бёдер. И здесь мой взгляд уже не поспевал за приливом и путался в этих ржавых зарослях, и терял ход, как парусник в южных морях без кренгования. А затем и вовсе лёг в дрейф посреди двух розовых коралловых рифов, упруго окаймлявших укромную лагуну, в которую хотелось броситься вниз головой без пробкового пояса и надежды выплыть. А тут ещё и два белых перста златокудрой богини пошире раздвинули податливые алые створки атолла, как бы указывая курс моему обезумевшему кораблю, уже поймавшему в свои паруса знойный ветер вожделения.

Обратного пути с поворотом оверштаг не было. И я задраил этот росный и пропахший кампешевым деревом иллюминатор, плотно загнав туда с первого же наведения, свой, захиревший было в морских походах, но ещё вполне приличного калибра ствол.

И сражение началось! Словно битва великого Моргана за овладение Порто-Белло.

Мой восставший галион, подняв все паруса, неудержимо рвался вперёд во влажной ночи тропических широт испанской плоти, страстно желая произвести прицельный залп из всех сорока восьми пушек по ускользающей из-под его бушприта заветной илистой банке в недрах извивающегося тела женщины. Но чем ближе подкрадывалось предчувствие победы, тем яснее проступала для меня необходимость отдаления её сладостного мига. Ведь скоро вступит в силу проклятая шестая статья, и мой приз навсегда поглотит пучина мужской голодной неприхотливости.

И я перебрался на барк. Подняв только бушпритные паруса и постоянно меняя галс на малом ходу, я при томительном штиле начал прогулку по слабой волне в пьянящей близости от безоружного неприятеля.

Скоро настала пора сменить манёвр. Я взмок под колетом, да и шпага несколько стесняла в движениях. Пренебрегая условностями нашего сурового быта, я скинул остатки одежды и оружие и уже более проворно стал авралить испанскую палубу, чувствуя собственным телом её шпангоуты.

Трудился я с прилежанием юнги добросовестно и до той поры, пока вновь не возвысился до капитана галиона под всеми парусами при попутном ветре. И теперь уже никакие течения и мели не могли сбить меня с намеченного курса. Мой стойкий флагман уже не только бушпритом, но килем и форштевнем зарывался в заветную отмель, днищем и бортами осязая смыкающиеся своды трепетного мира женского лона. И я дал залп из всех орудий, не пожалев накопленный вынужденным простоем боезапас, а потом ещё несколько раз накатил орудия, как бы в поисках недобитого противника, а не найдя его, вывел свой корабль из тесной гавани, оставляя за ним белесую, кильваторную струю, рвущуюся из кингстона побеждённой…

Грозные удары сапог в дверь каюты оторвали меня от привычной уже работы. Я как раз в очередной момент примеривался твёрдой рукой раздвинуть кожаные фартуки на запальном отверстии испанской мортиры, чтобы прочистить её своим упорным банником. Но труд мой был напрасен. Команда уже врывалась в покои и требовала выдачи остатков трофея. Оказалось, что шхуна бросила якорь у какого-то острова, и подошло время шестой статьи.

Я горевал у бутылок с малагой двое суток и по тому, как без перерыва веселилось на палубе отребье висельников, ясно представлял тяжкую долю моего длинноволосого приза, переходящего из рук в руки по жребию.

На третьи сутки, уняв печаль потери и просветлев разумом, я выполз на корму, чтобы внести свою обычную и посильную лепту в пополнение запасов вод мирового океана. Но не успели первые капли оросить волну, как меня с головы до пят пронзила острая боль, словно в ствол моего мушкета, так славно отстреливающегося пару суток назад, кто-то вгонял раскалённый шомпол.

Тут же прервав необходимое организму занятие, я внимательно осмотрел свой обессилевший линёк, но явных следов порчи и износа не обнаружил. Вторая попытка завершила-таки прерванный обряд очищения, но прошла, как говорится, в родовых муках и с натуральной слезою в глазах.

Надо ли говорить знающему человеку, что страдания мои не прекратились и на следующий день?

Я впал в тяжёлое и мрачное настроение, словно поп перед совершением казни через повешение, и стал подумывать о собственном пеньковом галстуке, но к счастью для моей шеи заметил, что многие мои собратья мучаются тем же.

Эти горестные наблюдения натолкнули меня на мысль о возможной эпидемии на шхуне, и я припомнил, как некогда страдали всем экипажем от Жёлтого Джека. Однако, новая хворь была незнакомой, а потому более пугающей. А когда вся команда, за исключением Однорукого и кока, стала рыдать и метаться по палубе в предрассветное время, я пошёл к капитану за советом в надежде услышать слово мудрого утешения. Однорукий же в ответ, подло трясясь за свою шкуру, собрал на шкафуте всех страдальцев «Летучего лапландца» и скомандовал: «Концы в воду!», тупоголово полагая, что морская соль поможет нашему горю.

Просидев за бортом около суток, мы не почувствовали облегчения. И тогда старый осёл Билли без обсуждения вынес приговор: «Рубить концы!».

Не знаю, чем бы всё это закончилось, не снизойди до наших страданий Брюхатый Дик. Этот чёртов праведник посвятил нас в историю недуга и указал на его источник.

Оказалось, что в своё время кок сам страдал этой немочью и едва избавился от неё у монахов-бенедиктинцев где-то на берегах французской Европы, заодно переняв от них кое-какие лекарские навыки взамен обета непрелюбодеяния. Дик даже согласился поспособствовать нам в излечении, посчитав, что своими муками мы искупили грех блуда. А за это старый канонический сектант и женоненавистник потребовал от нас клятвы безбрачия и полного отказа от женских и питейных утех. И сверх того – увеличения его доли в общих прибылях. А под самый конец своей проповеди он ещё и больно ударил по нашему мужскому самолюбию, повелев высадить на остров сладкотелый источник наших мук, хотя верёвка с петлёй уже болталась на рее.

Мы с овечьей покорностью приняли все условия, согласившись на это под злобным ударом судьбы. Но, дьявол побери! Чем же утешить бушующую плоть после удачного разбоя? Ведь рукоблудием сыт не будешь, как не прокормишься и шпагой в трясущейся руке!

ГРИБНОЙ СЕЗОН В МАЛИННИКЕ

Как-то на днях призадумался я среди производственного досуга: почему это в самый сенокос гриб в лесу полез, словно перед заморозками? До сей поры таился, а тут шагу ступить не даёт, словно навоз в коровнике. И хоть я до гриба большой знаток, но объяснение этому факту в своей голове не нашёл, как ни копался. Хотя ещё тогда подумал, что не к добру это, но к внутреннему голосу не прислушался. Боровиком, видишь ли, соблазнился, как главный специалист во всей деревне по этому продукту лесной жизнедеятельности.

Вот, к примеру, что в грибе самое главное? Простой любитель сразу скажет, что вкусовая категория, а на другой день сам же и отравится этим подарком леса. Потому как хоть и по науке собирает, но простого понятия не имеет, что главное в грибах – это разумное наличие червяка! И чем этого паразита больше, тем категория выше. Иной гриболюб его из продукта выколупывает, словно на рыбалку собирается, а в толк не берёт, что это смирное животное, когда в кастрюле с кипятком за жизнь борется, непременно само на поверхность выныривает. Тут-то его, любезного, хватай голой рукой и за порог. Да ведь если этого слизняка внимательно понюхать, то и с дефектом обоняния можно определить, что перед тобой не опарыш непотребный. И даже если этот червяк заблудится в тарелке, то проскакивает в организм так стремительно, что никакого урона человеку не приносит.

А вот ежели эта беззащитная тварь в грибе отсутствует, то сразу бей тревогу и проходи мимо, избегая соблазна отравления. Я всегда так поступаю, поэтому обхожусь без больничного присмотра почти весь урожайный сезон. Ведь это ушлое насекомое, из-за отсутствия высшей материи сознания, что ни попадя жрать не будет!

Словом, раз гриб полез, то мне на сельских работах особо прохлаждаться не приходится. Да и не рожь молочу. А когда дожди зарядят, на травостое даже работать сподручнее – укос хороший. Так что, как говорится, перо в зад и через Нюшкин брод, только меня и видели. Я уже с утра по чащобам круги нарезаю.

Однако, сбился я тогда с правильного пути, как и внутренний голос предсказать не мог.

Поднасобирался я в тот горький день изрядно и стал лагерем под сосной, чтоб в светлое время не мотаться по деревне и не напрашиваться на лишнюю работу. Только закусил, как на моё становище выперлась баба не нашего уклада. Видать, гостила в наших краях. По годам в меня, не перестарок, а в самом призывном возрасте, до сорока не дотягивает. Да и постороннему глазу есть на что опереться. Что спереди, что сзади не соскальзывает. У меня прямо руки зачесались дойти с ней до полного телесного контакта. Тем более, что языком молоть я мастер. Газету читаю, как псалтырь по покойнику. И если тебе время не жалко, обшелушу любой вопрос до голого ядра. Вот, думаю, возьмусь да и уговорю женщину к склонению, и начал с положения дел на местах. Но не успел дойти до международной обстановки, как она, не клюнув на мой кругозор, перевела разговор на грибные места. Мне-то всё едино, что сбор грибов, что выборы президента – одна надежда на удачу, поэтому сразу переключился на сказки о засилии даров природы на дальних валежниках. Лишь бы, мыслю, молодицу подальше от жилья заманить для своих законных интересов в качестве проводника и охранника. Собеседницу мою лесная жизнь заинтересовала, но, однако, не настолько, чтобы сразу под кусты. Наоборот, она вдруг завела теоретическую беседу про малину.

Тут-то и я сообразил, что ягоду будет собирать повеселее, по причине кучного произрастания, а, значит, и нам гоняться друг за другом по зарослям не придётся. Чтобы даром времени не терять, решил сразу же увлечь ягодницу в какой-нибудь малинник, но подальше от лесных троп. Чувствую, женщина попалась грамотная, поэтому со мной не пропадёт. Однако и тут новая знакомая не загорелась мгновенным желанием сразу же топтать малиновые угодья, а пригласила меня в следопыты на следующий день с утра пораньше. Да и правда, спозаранку-то разгона больше, и до вечера можно столько наворотить, что за год не расхлебаешься. Я и согласился с пониманием момента нашего обоюдного согласия.

На другой день, с первым рассветным лучом, я уже поджидал свою спутницу на краю леса. Весь в волнении, как засидевшаяся невеста или лиходей под следствием. Даже красненького прихватил, чтоб залётную подругу к месту угостить. Словом, ухажёр да и только! Хоть я не крупного помола, но и не поскрёбыш из последних сортов.

И не подвела меня лебёдушка, а даже наоборот, все ожидания превзошла. Явилась к сроку, как ружейный штык, да ещё с сопровождением в виде попутчицы в самом разгуле пенсионных лет. Я, было, тут же разгорячился оглобли назад повернуть, так как на решения скор. Вон, дома, утром как встану – сразу за молоток и по хозяйству порядок навожу, чтоб потом весь день в спокойствии пребывать. Однако, как не раз женатый человек, тут же о прикрытии хвостов подумал. Ведь не зря моя подорожница этого жилистого ветерана прихватила. Тоже, видать, о грядущих последствиях подумала. А затеряться в малиннике всем места хватит. И до чего же бабий ум изворотлив, когда шлея под хвост попадёт или на чужое хозяйство позарится! Прямо иной раз диву даёшься ихней, не к месту для мужика, сообразительной пакостливости.

Словом, так и повёл я свой выводок гуськом по бездорожью подальше от жилья, хоть сам-то и не большой знаток бабьего ягодного промысла. А кругом сосна стеной стоит, птица по кустам в полный голос поёт – иди нетоптаной природой в любую сторону и горя не знай!

Час идём и не знаем, а малинником и не пахнет.

На другом часу собирательницы в сомнение впадать стали. Но я ихнее томление ума, как истинный местный житель, пресекаю на корню, хоть рук и не распускаю. Да и малина не подберёзовик какой-нибудь, где придётся не растёт. Даст бог, со временем и на её злачные места наткнёмся.

А на третьем часу и гриб пропадать стал. Мхи пошли. Даже я призадумываться стал, но вида не подаю, а всей харей в такую позу встал, что и не подступись с глупым вопросом, ну чистый якут на шаманстве. А с другой стороны – не в городе и находимся, блудить особо не приходится. У меня хоть и ориентир в голове с измальства слабый, но наш народ заблудящего никогда в беде не оставит. Ведь в прошлом году даже под снегом нашли, когда я за зайцем пойти отчаялся. А сейчас-то, думаю, чего в волненьи колотиться? До первых заморозков, как до монголо-татарских выгонов. Чёрт-те знает, как далёко.

Однако всё же решил – пока не поздно, надо стать табором и одуматься.

Выбрал место повыше и объявил привал перед скорым сбором обильной ягоды. Девки мои повеселели, но красненького не приняли, в чём я и без них преуспел, перед тем, как умом пошире пораскинуть. Но как ни раскидывай, куда-то двигаться надо. Решил не отступать. День-то длинный.

Идём дальше. Я впереди, как путеводная звезда северного сияния, подруги сзади след в след. Болото, как-никак. Будто на минном поле – головой идёшь, а ноги лишь для опоры тела. Но обратной дороги нет, как и впереди не просматривается.

Правда, мои сударушки пару раз возвернуться нацеливались. Да куда там! Сей путь, считай, во мраке и мне самому не ведом. Так и прошли без памяти топкие места. Слабенькое болотце оказалось. Вот в позапрошлом году меня за клюквой соблазнили. Так потом всей ватагой во мшаннике вылавливали и всю дорогу до дома берегли как кусок золотого запаса, забывши, зачем и в лес-то пошли. Но зато уж, когда мы с нынешними сборщицами на твёрдое место вышли, я и вовсе полным командиром стал. Бабьё самостоятельно и пикнуть не смело, так как совсем в природе запуталось. А я без оглядки вперёд шпарю. Даже интерес взял – куда ещё вопрёмся?

Ближе к вечеру и впёрлись. На этот раз в малинник, хотя я его из головы давно выкинул. А тут и ягода не тронута – собирай, не хочу!

Ну, это я не хочу, а у моих приятельниц глаз загорелся, и вся усталость слетела, как первоцвет в заморозки. Пенсионерка и передохнуть себе не позволила, а как ударница каждодневного труда в малинник трактором въехала, только её и видели.

Тут уж и я, не чаявши узреть таких видов на урожай, гордым индюком перед приотставшей, как оказалось, Лидией, прошёлся. Мол, знай наших, и мы не подведём! Мол, для своего семейства это место припасал, а тут нате вам – задаром отдаю, не считая будущего женского внимания, да ещё и собирать помогу ради ускорения тесного знакомства.

Лидия, видя собственными глазами моё твёрдое слово, тоже развеселилась, мол, за ценой не постоим и, понятное дело, от них не убудет, но сначала урожай снять надо. Оно понятно, куда в глухом месте спешить, тем более, что от старой перечницы я и вовсе ничего убавлять не собирался.

Пошла Лидия в кусты, а я помогать стал и, отойдя в сторону, залез на дерево, чтобы обозреть стороны света и незнакомый горизонт.

Глядел долго, но кроме беспросветной пропасти лесного богатства ничего не увидел. Ни тебе лесоповала, ни другой дороги к человеческому жилью. И окуляра никакого под рукой нет, такой вот кругозор полного затмения. Часа два сидел я, как глухарь на суку, аж сам себе надоел, но так никакой людской жизнедеятельности и не приметил. А когда слез, укрепившись сознанием, что навеки заблудился, мои подруги уже затарились, и даже с расчётом на мою тягловую помощь, о чём при уговоре не было сказано ни слова.

Ладно, пошли домой. Я дорогу прокладываю, вроде, как по старому следу. А со стороны посмотреть, так ни за что не угадаешь, что у меня в голове и по какому плану иду. Иду себе и иду. Так до ночи и двигались без особых происшествий. Конечно, если бы я все бабьи нападки близко к сердцу принимал, то ещё до захода солнца лапти откинул от неестественной смерти, а так выдюжил. К тому же, путешественницы с темнотой малость приструнились, да и я свои потери ориентира ко времени разъяснил повсеместной мелиорацией почв и незаконным самообразованием болот и трясин. А бабам на ночь глядя деться некуда, кроме как поверить моему слову и смириться с природой.

Вскорости стали на ночлег.

Я шалашик разбил, костерок раздул, а на ужин малинки с остатками красненького приготовил. С тем и полегли. Я обочь Лидии. Жду ответной женской благодарности и тёплого слова. Думаю, особо стесняться не приходится, да и ей выбирать не из кого. Условия походные, не до перин с подушками.

Лежим, притаившись. Ночь самая русалочья, месяц сквозь шалашик проглядывает, я звёзды пересчитываю, а мои труженицы бессловесно отдыхают. Утоптались после перехода в пешем строю.

Сколько-то времени прошло, и начал наш старый тетерев переходить на носовое песнопение, да так яростно, словно на все свои воздуховоды осердилась по причине их многолетней непроходимости. Прямо душу рвёт. Я когда сам этим делом увлекаюсь, и то себя осаживаю, до срока просыпаясь. А тут никакого самоконтроля. Редко такой талант и у мужика встретишь. Ежели, думаю, теперь на нас какой зверь и польстится, то, услыхав эту иерихонскую трубу, убежит в страхе прочь, запутавшись в собственных лапах.

Но с другой стороны, в моих условиях выжидания, этот концерт был как раз к месту. И я задремать раньше времени не мог, и понятно было, чем рядом с тобой лишний человек занимается.

Так и спим втроём. Ночи-то короткие. Думаю, пора и честь знать, ведь и Лидия живой человек. Небось, заждалась покушения на телесное знакомство. И начал я ручное дознание её доступных мест. Остался доволен. Везде полный комплект и соответствие наглядной агитации. Главное, никакого гласного сопротивления. А и как иначе, если я с ней уже двое суток как договорился ясным намёком? Вот так, с молчаливого согласия Лидии, да под визгливое переключение изношенной коробки передач носоглотного механизма её товарки, подразделся я всем своим нижним ярусом. А чего, думаю, в подштанниках-то путаться? Ночь тёплая, можно и на босу ногу праздник справить.

В таком готовом виде я к Лидии и подступился, но будить её до конца не стал. Думаю, сначала растелешу, где придётся, а там уж пусть порадуется моей сообразительности, когда полностью в память придёт.

Начал с ближних подступов, и со штанами вволю намучился. Не хватило ей сообразительности юбку напялить. Ведь не картошку шла собирать, могла бы догадаться, какой наряд в лесной глухомани сподручней носить при моём-то сопровождении. Прямо скажу, не с руки незнакомый размер с чужих окорочков стягивать, но всё же осилил ситуацию. Ну, а как всю эту сбрую до колен сволок, так и остолбенел от обрисовавшейся картины, которая и по сей день проносится в моём мозгу лунными ночами и вызывает разносторонние и необъяснимые споры с самим собой.

А увидел я, что на том самом месте, где у порядочной бабы и даже у несмышлёной девки в годах находятся буйные заросли пошире любой ладони, у моей Лидии была лишь полоска в мелкий завиток размером в два пальца по самой посадочной гряде. А кругом сплошная гладь и никакой продуманной природой растительности, словно на лысой голове, так что даже больно глядеть знающему человеку. Я понимаю, под старость всякие места вытереться могут. Но как же постараться надо, чтоб такая плешь в самом расцвете возраста проступила? Я даже засомневался: не иноверец ли какой передо мной лежит? Или, может, какая новая мода до таких глубин опустилась? Вот ведь измывается над собой народ от безделья. На всё идёт, лишь бы себя полезной работой не занимать. А если мужики этого достигнут? Страшно подумать! Вот когда прошлой осенью, в самую распутицу, супружница по недоразумению меня через всю деревню от кумы голиком гнала, так народ с месяц всего и поговорил об этом. А ежели бы я при том же успехе, да с бритым блудом и кисетом навыкате прошествовал? Да мне бы стар и млад до гробовой доски руки бы не подали, не то что в баню пустили! Горькие слёзы, если вникнуть умом в такой факт бритого разврата.

Однако, в тот момент думать мне не приходилось, а надо было скорей доводить дело до разгромного конца. Ведь главное не форма внешности, а содержание внутренней утаённости. Ещё со школы помню. С тем и полез на приступ. Дело знакомое. Это не по лесу скитаться. Попутно думаю, надо и Лидию в чувство привести, а то проспит человек всё царствие небесное.

Только будить подругу не очень-то и пришлось. Едва я свой интерес почувствовал, как Лидия не то что в память вошла, а прямо из ума вышла. Я и слова не сказал, как она, не посоветовавшись со мной, вдруг заверещала недорезанным подсвинком, да и стряхнула меня с себя, словно предмет неодушевлённого значения. И прямиком на отдыхавшую в непорочном сне старушонку. Да ещё огорчила меня кулаком по морде. Я и сопли не успел вытереть, как под моим телом продукт древних цивилизаций пробудился и, подумавши о моём извращённом к нему отношении, одной старческой клешнёй пустила мне юшку со второй ноздри, а другой ухватилась за все мои мужичьи принадлежности, да с полным обхватом, словно заскорузлое путо коровью оконечность. И ведь выдрала бы старая ведьма все мои стебли и побеги, не успей я прытко усохнуть всем телом и вовремя вылететь шелудивым псом из этого гадючьего гнезда прелюбодейства. А карга в догон разродилась такой старорежимной словесной напраслиной в мой адрес, что даже Лидия перестала голосить, уйдя во внимание к нецензурности мата.

До утра сверкал я голым задом среди деревьев и кустарников и кормил оголодавших комаров. И не было мне пути ни назад, ни вперёд. И даже заплакал я, севши ненароком на муравейник, о своей горькой любви к сладкой ягоде. И чуть было не повесился на суку, как герой-полюбовник, несмотря на свой неприбранный вид. Но не успел. С восходом солнца просветлел бабий ум, и стали звать они меня, приглашая в дорогу. Знать, взяли в толк, что без моего сопровождения не выбраться им из лесных завалов, а иначе придётся остаток дней дичать среди осин и берез, отнимая пропитание у лисиц и зайцев. Помягчел я тогда душой и вышел на их печальный зов.

Одевался я уже безо всякого стеснения, словно в кругу семьи. А когда перекусили всё той же ягодой, то снова тронулись в путь. Воспоминаниями, понятное дело, не делимся. Так, молчком, и шли до полудня. Да в штанах-то мне чего не двигаться? Гнус не донимает, и шаг широкий, ничего по колену не стукает.

Пообедали малинкой. Идти стало легче, хоть песни пой на свежем воздухе. Но тут как раз новый бабий бунт подоспел, так как я их к давешнему шалашику вывел. Такая вдруг памятливость во мне объявилась. Шуму, конечно, было много, но до драки дело не дошло. Всё-таки не ночное время, и я им не дался, отбежав на полверсты.

Когда страсти поутихли, бабьё командование на себя взяло. А мне и легче, хоть голова отдыхает от маршрута. Так далее и продвигались. Они путь выбирали, а я ягоду отсыпал, чтоб корзина рук не оттягивала.

Под вечер вышли к знакомым местам. Я шалашик малость подновил. Малинкой, хоть и не лезла, поужинали и спать завалились. Подруги внутри, но и про меня не забыли. Тоже лапок постелили, но снаружи. Ладно, не гордый. Калачиком свернулся и стал строить планы, как Лидию из укрытия выманить. Только слышу, они дежурство устанавливают, чтоб от меня вовремя отбиться как от психически-маньячного паразита. Хотел было в ответ на этот сговор уйти в одиночку куда глаза глядят, но пожалел длинноволосых. Всё-таки не мало дорог вместе пройдено и сколько ещё предстоит.

Утром ягоду пожевали и снова в путь. У баб отношение ко мне хорошее, как к пустому месту. Да и я не нарываюсь на задушевный разговор. Держусь независимо, словно вожак в стае. Правда, они пару раз меня на деревья загоняли, чтоб я ситуацию окрестности прояснил, но я ничего интересного не усматривал, а потому верхолазничать впредь отказался. Как-никак не мартышка шимпанзе, да и силы экономить надо.

Под вечер вышли к шалашику и даже обрадовались знакомому месту. Малинку прикончили да и полегли. Меня под крышу пустили. Ясное дело, ослабели. Тут уж не до игрищ и забав.

Под утро выступили. Налегке идём, но медленно. Командиров нет, достигли полного равноправия в правах. Грибы собираем. Старушка их жарить навострилась, знать не скоро ещё помрём. Малость пообносились и что в мире делается не знаем, а в остальном всё хорошо. Заночевали под ёлкой, как Новогодние подарки. Промазали к шалашику-то.

Днём шли слабо, но сроднились как одна семья. Я старую мамой называть стал. Поём что-то церковное. Полная задушевность и покой. Встретили зайца. Ничего путного ушастый не поведал, да мы и не настаивали. Мало ли без него хлопот…

Нашли нас пожарным вертолётом. Меня прямо с ольхи сняли, яблоки рвал.

Сейчас уже родную речь понимаю и свояков признаю, но не всех, а кто поближе. Жена объявилась. Говорит, что последняя, но я не верю. Больно рука лёгкая и язык придерживает. А может, пока ещё хворь мою уважает? Пердикулёз у меня с выгинальным синдромом. Правда, синдром-то я уже дома подцепил, когда в подпол свалился, спасаясь от куриной нечисти в виде стаи. Однако, надежда на выздоровление есть. Уже картами интересовался. Аж в целых тридцать шесть листов. Хороший знак.

Спутниц моих самоблудящих тоже по родственникам разобрали. Но мы связей не поддерживаем. Кто старое помянет, того и с глаз долой.

РИМ, СЕРЕДИНА ШЕСТИДЕСЯТЫХ

Благодатное солнце Рима уже перешло на сторону храма Юпитера Капитолийского и стало глядеть на Форум искоса. Зной спадал, и в воздухе разливалась бодрящая прохлада наступающего вечера.

По пространству Форума и примыкающим к нему площадям Цезаря, Веспасиона и Августа величественно следовали носилки со знатными горожанами Вечного Города. Этот поток, вливаясь в улицу Аполлона, устремлялся к Палатину – дворцу божественного императора Нерона. Рабы, нёсшие носилки, в основном, чёрные нумидийцы с кольцами в ушах, невольники и невольницы, следовавшие рядом: лугийцы и свбы с севера, серы с далёкого востока, парфяне и эфиопы с юга, а также эллины с запада – ступали босыми ногами по священной земле Рима осторожно, количеством своим предполагая степень знатности хозяев. Многие носилки сопровождали почётной стражей ликторы с топориками в связках прутьев, что говорило об особой важности их господ.

На носилках со скучающими взглядами полулежали августины и трибуны, консулы и сенаторы, знаменитые поэты и философы, жёны знатнейших граждан и признанные красавицы Рима. Весь цвет города неспешно вливался в Палатин на очередной пир императора.

Миновав внутренние галереи и дворцовую площадь, окаймлённую колоннадой из нумидийского мрамора, гости, сойдя с носилок, направлялись в большой триклиний, где должно было состояться пиршество. Огромных размеров низкий стол с яствами из языков фламинго, жареных рыжиков, саранчи в меду и других изысканных блюд уже готов был насытить прибывших, а бутыли кефалленского и филернского вин в вазах со снегом и наполненные ими мурринские чаши из плавикого шпата обещали веселье и забвение скуки унылого дня. Мягкий и неназойливый свет серебряных и золотых ламп на стенах триклиния неярко отражался от драгоценных ваз с вербеновым настоем для омовения, а густой запах цветов и аравийских курений так плотно заполнял зал, что, казалось, мешал падать лепесткам роз, которые сыпали с потолка, укрытые от взглядов рабы.

Гости свободно возлежали вокруг стола в ожидании Нерона. Женщины, в белоснежных пеплумах из дорогой ткани с острова Кос поверх вышитых пурпуром туник, с волосами, присыпанными золотой пудрой, томными взорами окидывали присутствующих, выбирая себе мужчин на эту ночь. И хотя их ножки, в вышитых серебряной нитью туфельках и удерживаемые закреплённой на лодыжках крест-накрест золотой тесьмой, уже влекли не только взгляды, но и очищенные от волос и с золотыми браслетами руки мужчин, никакого игривого сближения не происходило. Все боялись нарушить заведённый грозным императором порядок пиршества. Даже самые нетерпеливые щёголи, в тончайших туниках без рукавов, уложенных рабами красивыми складками, и со свежими венками на ещё трезвых головах, возлежали спокойно, изредка перебрасываясь малозначительными фразами.

Нерон, в тунике аметистового цвета, появился в триклинии со своей новой любовницей, вольноотпущенной гречанкой Эвникой, и возлёг с нею во главе стола. Сразу же зазвучали кифары и лютни, рабы поднесли гостям первые чаши с вином, и пир начался.

По мере того, как опустошались чаши с вином, в триклинии всё смелее звучали мужские голоса и призывной смех женщин. И вот уже стареющий наместник Вифинии, седой Сеницион, возлежащий рядом со знатной патрицианкой Кальвией, женой претора Ватиния, начал искать в складках её пеплума на груди якобы обронённый перстень, чем вызвал недовольство императора, не позволяющего нарушать традиции пиршества.

Когда же наступило первое опьянение, Нерон приказал поэтам и философам показать своё искусство в стихосложении и диалогах. Победу одержал молодой ритор Виниций, за что был удостоен права находиться рядом с императором.

Затем выступили мимы, изображая приключения возлюбленной Зевса Ио, дочери Инаха. Своими бесстыдными жестами и телодвижениями комедианты вызвали бурное одобрение гостей, а когда рабы-корибанты, наряженные фавнами и сатирами, и юные сирийские невольницы, представляя нимф и дриад в накинутых на голое тело зелёных сетках, начали исполнять вакхические пляски, многие знатные женщины обнажились до пояса, демонстрируя совершенство груди, не уступающее ещё непорочной красе бюстов рабынь.

Чаши без устали наполнялись вином, голоса и смех звучали всё громче и развязнее, а когда, окончив пляски, сирийские девушки и, допущенные к столу полуобнажённые рабыни со всех концов света разместились среди гостей, пир начал вливаться в привычное русло оргии.

Тем временем рабы внесли украшенные бараньими головами бронзовые сосуды и жаровни с раскалёнными углями. На жаровни рабыни ссыпали измельчённые кусочки мирра и карда, тем самым ещё более облагораживая воздух триклиния, а шафрановым настоем из сосудов обрызгивали пол, не занятый пирующими. Наступало время определения сильнейшего борца этой ночи.

К месту борьбы вышли лапист-наставник гладиаторов Гемелл и пленённый галл Ланкал. Их могучие торсы, словно изваянные богами, вызвали восхищение зрителей, а предстоящая схватка заставила забыть чаши с вином и притягательность разгорячённых доступной близостью тел.

Под звуки музыки противники сошлись в смертельной схватке. Обхватив друг друга могучими руками, они боролись молча и озлобленно, стараясь, сломав рёбра, удушить противника. Пирующие, затаив дыхание ждали исхода поединка. И вот, под чудовищной силы руками Гемелла раздался глухой хруст костей, изо рта Ланкала хлынула кровь, и галл бездыханным рухнул под ноги победителя.

Рёв восторга пронёсся под сводами триклиния. Каждый желал выпить с победителем, указывая ему место с собой, но гигант возлёг рядом с юной весталкой Негодией, отдавая дань её свежести и красоте.

Пир продолжился с новой буйной силой. Звуки кимвал и флейт утратили своё сладкозвучие. Шум и гам не позволяли слышать соседа, женщины манили скорой доступностью, и лишь непорочные весталки, служительницы богини Весты, да охрана из солдат-преторианцев, сохраняли трезвость рассудка и спокойствия.

* * *

– Клянусь бёдрами Киприды, – заплетаясь языком, говорил наместник Сеницион, обращаясь к Кальвии и ощупывая её обнажённую грудь. – Ты достойна изваяния в мраморе, а твои сосцы, подобные двум нарождающимся бутонам розы, ввергают меня в священный трепет желания.

И он, продолжая одной рукой шарить по груди Кальвии, другой уже рылся под подолом её туники, находя там ласкающий пальцы пушок плотно сомкнувшейся раковины с пухлыми и мягкими створками.

– Сеницион! А ты ещё способен на любовные подвиги? – со смехом спрашивала красавица, переворачиваясь на спину и раздвигая ноги.

– Да, моя божественная, – уверял наместник, пытаясь взгромоздиться на женщину.

Когда же ему это удалось, он к своему искреннему огорчению обнаружил, что его надменная палица, бывшая угрозой для всех жительниц Вифинии, не готова к схватке, а презренным червяком укрывается в редких зарослях межножья. Тем не менее, Сеницион начал не забытые ещё мужские движения, упираясь остатками былой роскоши в ждущее лоно прелестницы. Но желаемого результата не последовало, поэтому Кальвия, возгоревшись от знакомого трения, но не чувствуя пользы в поддержании огня от старого истопника, непочтительно сбросила его с себя и повернулась спиной.

Перед ней, утомлённый вином, раскинувшись на ложе лицом вверх, спал молодой воин-всадник Авл. Кальвия бесцеремонно задрала его тунику и руками начала исследовать свежий и упругий даже во сне побег воина. Ещё не вполне готовый к действию, он выглядел так соблазняюще аппетитно, что женщина решила попробовать его на вкус. Начав от корня, она, перебирая губами по стеблю, достигла его вершины, а затем, погрузив его до половины в рот, начала языком щекотать и гладить эту круглую, отполированную природой вершину, наполненную жизненными соками отдыхающего всадника. Одновременно, скользящими движениями руки вдоль горячего стебля, она заставила его окрепнуть до твёрдости древка копья. И тогда, сорвав с себя мешающую ткань, стала медленно садиться на это копьё спиной к лицу Авла. А когда мужская плоть полностью утвердилась внутри женского лона, Кальвия начала упоительную скачку на ещё дремавшем воине, лишь иногда сдерживая прыть, чтобы продлить очарование этой верховой езды.

Старый наместник со слезами на глазах наблюдал это действо, правой рукой пытаясь расшевелить свои поникшие под бременем лет чресла, а левой вливая в себя вино. Но бывшая гроза Вифинии не подавала признаков жизни, выскальзывая угрём из-под пальцев. Сенициону ничего не оставалось, как утопить горе в одной из чаш с вином и впасть в сон, предварительно исторгнув из себя изрядную порцию рыжиков и саранчи.

В это время достойный муж Кальвии Ватиний, лёжа головой к ногам на голой рабыне-нумидийке, ртом исследовал, чёрные снаружи и ярко-красные внутри, мало изношенные временем и хозяевами тайные прелести негритянки. Она же, гибкими движениями бёдер, усердно помогала более глубокому проникновению языка Ватиния внутрь своего естества и так преуспела в этом, что даже губы свободного гражданина Рима стали полностью заползать во влажный и широко открывшийся зев меж её длинных ног. Да и сама она все ртом наслаждалась тугой мужской плотью и вкусом семени.

Знатный трибун Петроний, освежившись в струях одного из фонтанов триклиния, сбросил мокрую тунику и на четвереньках, для большей устойчивости, продвигался вдоль стола, отыскивая своё место рядом с прекрасной Поппией.

– Клянусь светом Гелиоса, – бормотал он, вглядываясь в свободные или уже занятые и почти сплошь обнажённые задницы гостей, – среди этих разноцветных холмов не сыскать мне Поппии.

Окончательно поняв тщету своих поисков, он остановил свой взор на двух белых полушариях, соблазнительно покачивающихся из стороны в сторону призывными стараниями их обладательницы.

Петроний, не раздумывая направился между предусмотрительно разошедшимися ногами к вожделённому объекту исследования. А уже лёжа на спине женщины, он уверенно вонзил своё жало в ждущую и широко развёрстую плоть соблазнительницы. Слившиеся тела пришли в движение, посильно помогая друг другу. Петроний благодарно целовал плечи и шею женщины, а когда та полуобернула к нему лицо, узнал в ней свою жену Рубрию.

Столь неожиданная встреча мигом охладила их пыл, а соединившиеся части тел замерли, ожидая решения супругов.

Бросив, далёкий от восхищения, взгляд на мужа, Рубрия произнесла:

– Петроний, я даже не стану напоминать тебе о том, что ты уже не в первый раз забываешь всякие приличия и ведёшь себя как варвар. Ты что, не можешь найти себе хотя бы рабыню? Мне порядком надоели пробелы в твоём воспитании.

– Но не станут же меня каменовать за этот промах? – резонно вопросил Петроний. – Закидать путника камнями лишь за то, что он в полутьме сбился с пути? Да мне сейчас легче стать брадобреем или лудильщиком, нежели прекратить наши игры до срока. Ведь я уже готов оросить твоё чрево! Лучше не привлекай общество очередным скандалом и опусти голову.

Рубрия не посмела возражать этим справедливым словам, сама готовая взлететь к вершине наслаждения, а потому покорно опустила голову. И супруги с ещё большим рвением принялись за единственно любимую ими разновидность работы.

Да и кому было обращать внимание на такую мелочь семейного недоразумения? Ночь давно перевалила за свою половину, пир уверенно перешёл в оргию, а гости удовлетворяли свои прихоти по своему усмотрению и сообразно желаниям.

Эвника, оскорблённая невниманием Нерона, а более, по причине беременности, давно покинула пирующих. Сам же император, соблазнившись невинностью мальчика-раба, увёл его на удобное ложе в свой отдельный кубикул для отдохновения.

Уже все присутствующие, кроме весталок и стражников, полностью обнажились. Голые тела, за исключением уснувших, двигались и сплетались во всевозможных комбинациях и сочетаниях. Женщины, постоянно меняя партнёров, порой завладевали двумя, а самые проворные и пятью мужчинами. Молодые воины-всадники с криками гонялись за сирийскими танцовщицами и рослыми, искусными в любви, нумидийками, которые грациозно убегали, принимая игру, но и вовремя останавливались, боясь слишком испытывать терпение солдат. Обилие обнажённых тел, вынесенное на всеобщее обозрение, откровение разврата, аромат плоти, умащённой аравийскими маслами, розовая полутьма триклиния, смешанный запах цветов и результата любовных утех, обилие вина и изысканной пищи – всё это вливало новые силы в разгорячённые тела гостей, воспаляя в сознании болезненную страсть к вошедшему в привычную потребность наслаждению.

Даже суровые стражи порядка и безопасности, не покидая своих постов, но не в силах вынести пытку соблазном, самостоятельно развлекались доступной лаской собственных рук. Да кое-кто из более пылких весталок, украдкой просунув руку между складок обрядового одеяния, горячими пальчиками теребил своё, не распустившееся в непорочности, нежное соцветие.

– Клянусь белыми коленями Харит, – говорил, стоя у стены триклиния, сорокалетний претор Друз юной Хрисотемиде. – Твоё тело, сотканное из жемчуга и роз, омываемое по утрам молоком ослиц, достойно богини. Но когда я представлю, как твой стан, подобный телу Дианы Эфесской, и украшенный гирляндами цветов и трав, по вечерам в публичном лупанарии обвивает мерзкими руками какой-нибудь квирит, а его ядовитый червь точит твой благоуханный плод, то готов схватить острую сику и пронзить своё страдающее сердце. О, великолепная! Я изойду слезами, если твоё великодушие не утолит моей печали.

И с этими словами Друз, тайно слагавший по ночам жалостливые поэмы, вместо того, чтобы за несколько сестерций посетить Хрисотемиду в лупанариях притонов Субура и давно утолить свою страсть, наконец-то добравшись до бесплатного угощения, немного присел и начал рукой вводить свой, восставший как родосский колосс, родопродлевающий орган в ещё не очень потрёпанное житейскими ураганами уютное гнездо юной жрицы продажной любви. Девица, привычная к такому роду занятий и не понимающая просительной робости клиента, лишь поудобнее расставила ноги и для напускной скромности, выдернув шпильки из волос, распустила и прикрылась ими словно плащом.

А Друз наконец-то проник в желанный приют мышиной норки своего кумира и начал прытко разрушать её своею сикой до достижения сладких судорог тела и колотья в ногах от неудобства позы.

Тем временем Кальвия, несколько раз доскакавшая на Авле до вершин блаженства, отдохнувшая и уже утомлённая одиночеством, заметила пробегавшую мимо стройную рабыню-фриглянку и, жестом подозвав её к себе, указала на свою, уже славно потрудившуюся и помятую баловницу. Рабыня поняла госпожу и, опустившись между разведёнными и согнутыми в коленях ногами Кальвии, начала вылизывать языком слегка привядшие лепестки и падкий на нежности пестик пышной орхидеи патрицианки.

Возбуждение не заставило себя долго ждать. И тогда Кальвия, повернувшись на бок и уложив фригиянку рядом, но ногами к своей голове, сама уткнулась лицом в её, с жёсткой порослью лоно и, как сразу поняла, никем ещё не востребованное в эту ночь.

Рабыня словно ждала этого и, обхватив пышный зад партнёрши и погрузив голову в пространство между её бёдрами, начала с упоением целовать соцветие Кальвии, полностью обхватывая его губами и проникая языком глубоко вовнутрь.

Римлянка не оставалась в долгу. Лишь когда перехватывало дыхание от слишком долгого и глубокого погружения ртом и отчасти носом во влажные глубины сбережённого в эту ночь заповедника рабыни, она отстранялась от ароматного источника, давая себе передышку, и тут же начинала холёными, с золотыми перстнями пальчиками рук скользить по нежным створкам грота негритянки, и, чувствуя такую же ответную ласку, вновь устремлялась к высотам телесного наслаждения.

Сеницион, пробудившись от стонов и телодвижений развлекающихся женщин, но ещё не вполне пришедший в себя, вдруг обнаружил, что его Вифинийская гроза, его зачахший родовой корень, покоившийся в руке, начал подавать признаки жизни и приобретать вполне осязаемые размеры. И чтобы полностью восстановить не только в помыслах, но и в теле затухшее желание, наместник с величайшим усердием принялся мять и дёргать взбодрившуюся плоть.

Достойное похвалы прилежание не пропало даром, и скоро капли влаги оросили трудовую длань, однако, не вызвав привычного сладкого трепета тела. Эта досадная поспешность любимого органа повергла Сенициона в такое злобное уныние, что с трудом приподнявшись на ложе, он готов был тут же оторвать виновника. Но, взглянув в направлении натруженной ладони, он с печалью и болью обнаружил, что доставил сомнительное удовольствие вовсе не себе, а претору Ватинию, не вовремя оказавшемуся под рукой и уже пресытившемуся спящей подле него девочкой-парфянкой. Сей скорбный факт поверг старика в такое отчаяние, что он, тут же залив в себя две чаши кефалленского, вновь уснул, спрятав под себя блудливые руки.

У лаписта Гемелла общение с весталкой Негодией не переходило границ незначимых разговоров. Её правильные черты лица и фигура танагтской статуэтки околдовали гладиатора почтительной робостью восхищения совершенством. Но с разгулом пиршества, выпитое вино и царящий вокруг хаос грехопадения начали толкать его к посягательству на непорочность весталки и нарушению тем самым всех мыслимых запретов для смертного. Привычный более к действию, нежели к размышлениям, всегда надеясь на силу и всепрощение победителю, Гемелл схватил на руки слабо сопротивляющуюся весталку и устремился с нею во внутренние покои дворца, но на беду, на выходе из триклиния, столкнулся с возвращающимся к гостям Нероном.

Ярость императора не знала границ. Оргия была прервана, а немедленная казнь Гемелла в последний момент заменена на смертельный бой со звероподобным и непобедимым лигийцем Уртом. Да и то лишь потому, что сам Нерон любил кровавые зрелища и потчевал ими плебеев при всяком удобном случае. Вот как раз такой случай и подворачивался.

* * *

Предвечерней порой весь Рим спешил к Большому цирку, что находился за домом Августа у стыка Остийской и Аппиевой дорог.

Все знали, что кроме обычной программы зрелищных развлечений, на сей раз ещё и состоится смертельный поединок двух непобедимых спектатов – Гемелла и Урта, до сих пор не встречавшихся друг с другом на арене.

Ворота амфитеатра были открыты, и свободные граждане Рима неспешно занимали места, согласно знатности и общественному положению.

Цирк, заново отстроенный после недавнего пожара, поражал размерами и великолепием. Даже поручни вдоль скамей зрителей были отделаны золотом и панцирями заморских черепах, а около рядов проложены канавки для поступающей с гор воды, несущей прохладу. Пурпурный веларий над зрителями защищал их от солнечных лучей. Стоящие между рядами курильницы с благовониями заглушали запахи пота и крови. Специальные устройства над зрительскими местами и управляемые замаскированными рабами, кропили на публику настойками шафрана и вербены. Гирлянды роз и анемонов украшали арену, посыпанную цветами и листьями благоухающих деревьев.

Амфитеатр давно был заполнен, когда в центральном проходе показались носилки с императором и сопровождающей его знатью. Под многоголосое приветствие толпы Нерон и свита не спеша расположились на специальных местах рядом с ареной.

Вскоре префект города подал сигнал к началу представления, и человек, наряженный Хароном, перевозчиком умерших через реки Аида, трижды стукнул в противоположные от входа ворота, которые распахнувшись, впустили на арену андабатов – бойцов в глухих шлемах без отверстий для глаз.

Они являли не очень захватывающее зрелище, так как размахивали мечами вслепую и беспорядочно, и не столько разили насмерть, сколько калечили один другого, выходя из-за этого раньше времени из боя. И если бы не мастигофоры, направляющие и подталкивающие андабатов длинными вилами друг к другу, зрелище затягивалось бы до неприличия, нагоняя на зрителей тоску и скуку. Правда, черни это побоище нравилось, и она громкими криками помогала направлять удары бойцов, бурно приветствуя каждое смертельное попадание. Но знати этот вид программы не нравился своей безликостью.

После боя андабатов, из которых мало кто уцелел, рабы убрали с арены трупы, засыпали кровь свежим песком и вновь украсили арену цветами и листьями. Рабыни в это время разносили прохладительные напитки и угощения по рядам, а зрители ударяли по рукам, делая ставки на победителя предстоящей смертельной схватки.

Но вот прозвучали трубы, и из ворот появились шеренги гладиаторов. В этот раз выступали галлы и фрикийцы. Они двумя шеренгами выстроились по бокам арены, а на середину выступили лапист Гемелл в высоком шлеме с забралом и тяжёлом панцире, прикрывающем его спереди и сзади, вооружённый мечом и щитом, и ретиарий Урт в одной набедренной повязке с сетью и трезубцем в руках. Они громко прокричали императору: «Привет тебе, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!» и сошлись в беспощадном поединке.

Гемеллу, в его тяжёлых доспехах, было нелегко увёртываться от кружащего по арене и всегда готового набросить свою сеть Урта. Но всё же в одном из удачных выпадов лаписту удалось поразить руку ретиария, который в свой черёд нанёс несколько ударов трезубцем по Гемеллу, но не поймав в сеть, так и не сумел пробить панцирь.

Смертельный поединок продолжался довольно длительное время. Оба противника были столь искусны, что не раз сумели обмануть собственную смерть, но с истечением крови из раны на руке, всё заметнее убывали силы Урта. И, наконец, Гемелл сбил ретиария на песок. Приставив к горлу поверженного меч, победитель посмотрел на императора. Нерон держал вытянутую вперёд руку большим пальцем вниз. Тогда лапист, подчинясь воле богоподобного, надавил на своё оружие и отправил душу Урта к праотцам.

Последовавший за этим бой рядовых гладиаторов был по обыкновению кровав и беспощаден, что доставило народу Рима много приятных и волнительных минут.

Гемелл по приказу Нерона всё же был изгнан из Рима. Тем более, что император сам давно присматривался к Негодии и, в конце концов, сделал-таки её своею наложницей. Но кто может перечить власть предержащим на любом витке истории?