Цитаты из книги «Чапаев и Пустота», страница 9

– Я вот думаю, – сказала она, – плеснуть вам шампанским в морду или нет?

– Даже не знаю, – ответил я. – Я бы на вашем месте не стал. Мы пока еще не настолько близки.

При первом взгляде на эту бутылку Сердюк ясно вспомнил одно забытое утро из юности: заставленный какими-то ящиками закоулок во дворе института, солнце на желтых листьях и хохочущие однокурсники, передающие друг другу бутылку такого же портвейна (правда, с чуть другой этикеткой – тогда еще не были поставлены точки над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что в этот закоулок, скрытый со всех сторон от наблюдателей, надо было пролезать между прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным во всем этом был не портвейн и не решетка, а на секунду мелькнувшие в памяти и отозвавшиеся печалью в сердце необозримые возможности и маршруты, которые заключал в себе тогда мир, простиравшийся во все стороны вокруг отгороженного решеткой угла двора.

А вслед за этим воспоминанием пришла совершенно невыносимая мысль – о том, что мир сам по себе с тех пор совсем не изменился, просто увидеть его под тем углом, под которым это без всяких усилий удавалось тогда, нельзя: никак теперь не протиснуться между прутьев, никак, да и некуда больше протискиваться, потому что клочок пустоты за решеткой уже давно заполнен оцинкованными гробами с жизненным опытом.

-- Кто вы такой? -- спросил я.-- Моя фамилия Чапаев, -- ответил незнакомец.-- Она ничего мне не говорит, -- сказал я.-- Вот именно поэтому я ей и пользуюсь, -- сказал он. -- А зовут меня Василий Иванович. Полагаю, что это вам тоже ничего не скажет.

Так уж устроен этот мир, что на все вопросы приходится отвечать посреди горящего дома.

- Еще один хамский пассаж, и я полностью потеряю к вам интерес, Петр.

Человек чем-то похож на этот поезд. Он точно так же обречен вечно тащить за собой из прошлого цепь темных, страшных, неизвестно от кого доставшихся в наследство вагонов. А бессмысленный грохот этой случайной сцепки надежд, мнений и страхов он называет своей жизнью.

Очень мало кто готов признать, что он такой же в точности, как и другие люди. А разве это не обычное состояние человека – сидеть в темноте возле огня, зажженного чьим-то милосердием, и ждать, что придет помощь?

Крупными печатными буквами под рисунком было написано:БОЙ НА СТАНЦИИ ЛОЗОВАЯ. Рядом другой рукой было добавлено: ЧАПАЕВ В БУРКЕ, А ПЕТЬКА В ДУРКЕ.

- У интеллигента, - сказал он с мрачной гримасой, - особенно у

российского, который только и может жить на содержании, есть одна гнусная

полудетская черта. Он никогда не боится нападать на то, что подсознательно

кажется ему праведным и законным. Как ребенок, который не очень боится

сделать зло своим родителям, потому что знает - дальше угла не поставят.

Чужих людей он опасается больше. То же и с этим мерзким классом.

- Не вполне успеваю за вашей мыслью.

- Интеллигент, как бы он ни измывался над устоями империи, которая

его породила, отлично знает, что в ней все-таки жив был нравственный

закон.

- Вот как? Отчего?

- Да оттого, что если нравственный закон в ней был бы мертв, он

никогда не посмел бы топтать ее устои ногами. Я вот перечитывал недавно

Достоевского, и знаете, что подумал?

У меня непроизвольно дернулась щека.

- Что? - спросил я.

- Добро по своей природе всепрощающе. Подумайте, всех этих нынешних

палачей раньше ссылали в сибирские села, где они целыми днями охотились на

зайцев и рябчиков. Нет, интеллигент не боится топтать святыни. Интеллигент

боится лишь одного - касаться темы зла и его корней, потому что

справедливо полагает, что здесь его могут сразу отлюбить телеграфным

столбом.

- Сильный образ.

- Со злом заигрывать приятно, - горячо продолжал Котовский, - риску

никакого, а выгода очевидна. Вот откуда берется огромная армия

добровольных подлецов, которые сознательно путают верх с низом и правое с

левым, понимаете? Все эти расчетливые сутенеры духа, эти испитые

Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные

Кибальчичи, все эти...

... именно мысли мчат к спасению или гибели, потому что и спасение, и гибель – это тоже, в сущности, мысли. Кажется, Упанишады говорят, что ум – это лошадь, впряженная в коляску тела…