Читать книгу: «10 глава», страница 2
Глава 2
Подъезд встретил привычно: запах мочи, пыльный свет и звук капающей из трубы воды, как будто кто-то тайно отсчитывал последние секунды твоего спокойствия. Валентин поднимался медленно, нога за ногой, как будто каждый шаг был вопросом – а надо ли вообще домой? Но куда ещё идти, если ты больше нигде не свой?
Он уже почти прошёл третий этаж, когда это услышал.
Глухо. Сдавленно. Сквозь щель или стену.
– Папа… не мучь меня…
Он остановился.
Ощущение – как будто изнутри кто-то положил руку на сердце и сжал. Не больно. Но так, чтобы ты понял: дальше будет хуже.
Он замер. Слушал. Но тишина, как сговорившийся палач, снова натянула мешок на голову всему живому.
– Показалось, – сказал он себе. Но голос прозвучал фальшиво даже для него.
Он поднялся ещё на полпролёта. Посмотрел на дверь соседа – та самая, за которой ночью орали, как в кинотеатре. Старый козёл с телеком, который храпит матами и живёт, судя по звукам, с тараканами и ненавистью.
Валентин подошёл. Позвонил. Разок. Второй.
– А пошёл ты нахуй, – раздалось изнутри. – У меня утро. Не твоё дело.
Он прижался лбом к косяку. Вдохнул. Закрыл глаза.
И стоял так. Долго.
Мир снова стал тихим. Слишком.
Он спустился на пару ступеней вниз, достал сигарету. Закурил. Курил, как будто этим можно было оттянуть момент, когда нужно решать. Дым щипал глаза, но не от него – от мысли, что если он уйдёт сейчас, то станет таким же, как они. Прошёл мимо. Знал – и промолчал.
Полчаса. Или вечность. И он снова подошёл к двери.
Позвонил.
Ждал.
Пауза.
И тогда сказал спокойно, как будто сообщал погоду: – Пенсия пришла.
Замок клацнул. Щелчок цепочки. Скрип.
И тут же – удар.
Не тот, от которого хруст, а такой, от которого хрустит мир.
Валентин вмазал чётко, привычно, не как герой – как человек, которому больше нечего терять.
Сосед пошатнулся, завыл. Валентин оттолкнул его в сторону, как мешок с говном, и вошёл.
Запах был первым ударом.
Моча. Гниль. Что-то железное и старое, как нож, забытый в теле.
Света – почти нет. Только от щели в кухне.
Он шёл медленно. Руки дрожали, но ноги – шли сами.
И в ванной он её увидел.
Девочка.
Связанная. Склонённая. В крови, но живая.
Руки за спиной, синяки, кожа в ссадинах.
Глаза – как у зверя, которого били слишком долго, чтобы он ещё мог бояться. Она не кричала. Просто смотрела. В никуда.
Он бросился. Развязал. Слова не шли, язык был бетонным.
– Тихо… Всё, всё, тссс… я тебя… я уже тут…
Она шевельнулась. Не сказала ни слова. Только всхлипнула. Один раз. И тут он получил удар по затылку.
Жестко. Тяжело. Без пафоса.
Мир поплыл. Звук исчез. Всё – как под водой.
Он упал. Не на пол – в тьму.
Падая, он слышал только:
– Моя. Она моя. Господь сказал. Я очищу.
Последнее, что он увидел перед тем, как ушёл в темноту, – глаза девочки.
Она смотрела на него, как смотрят на тех, кто опоздал.
Темнота была как в гробу – липкая, тёплая, без воздуха. Валентин очнулся на полу, затылок гудел, как будто кто-то внутри долбил молотком по железу.
Пахло кровью. Чужой.
Он открыл глаза.
Перед ним стоял сосед. В трусах и майке, в которых уже не жил человек. Весь перекошенный. Рот до ушей, глаза – стеклянные, не моргают.
– Идиот, – сказал он. – Герой, блядь.
Засмеялся. Беззвучно сначала. Потом громко. Почти с наслаждением.
– Ты думаешь, ты спасаешь?.. Ха! Да ты просто не хочешь быть как я. Но ты уже, сука, как я.
Он шёл ближе. Валентин пытался встать, ноги дрожали, как у алкоголика в три утра.
И тут – она.
В коридоре. Возле стены.
Бабушка. В чёрном. Стоит. Смотрит. Молчит.
Рот открыт, губы двигаются – без звука.
Слов нет. Только… мысль. Прямая. В голову.
"Батареи – то старое… Внутри всё сгнило."
Он глянул туда, куда она смотрела.
На трубу. Ржавая. Старая, как этот дом. Как память.
Медленно поднялся.
Мужик подошёл ближе, наклонился.
– Ну что, пророк, проснулся? Что теперь? Крестить меня будешь?
И вдруг – из-за спины Валентина, будто воздух сжался, как будто в комнате стало тесно:
– Здрасьте.
Мужик резко обернулся. На долю секунды.
Пусто.
И этого хватило.
Валентин ударил.
Ногой. С силой. В угол трубы.
Хруст железа. Брызги ржавой воды – в лицо, в потолок, на пол.
Он просунул руки сквозь прутья трубы, как в танке, дёрнул. Связанные руки – через металл. Потянул.
Валентин дёрнул ещё – и вырвался. Бросился.
Вцепился в грудки. Схватил. Глаза в глаза.
– Это тебе за крик. Это тебе за девочку.
Мужик вылетел, как мешок с гнилью, пробил стекло балкона. Падал не крича – падая, он улыбался.
Потому что он уже умер раньше.
Дверь балкона была разбита.
Осколки стекла – в проходе, на полу, в воздухе.
Валентин шагнул через них, не чувствуя ног.
Сосед лежал, раскинувшись, как выброшенный манекен. Один глаз смотрел в небо. Второй – уже в никуда. В горле торчал осколок стекла, длинный, как осколок льда, и из него хрипело. Не кровь – пена, как будто легкие пытались выкашлять грех.
Он пытался говорить. Рот двигался.
Но звук был не голосом, а предсмертной кашей.
Валентин смотрел.
Без победы. Без облегчения. Просто – смотрел.
И тут – заметил.
В углу балкона, где обычно хранят старые ведра, пакеты, сраные лыжи времён СССР – лежало что-то завёрнутое. Плотно. В белые мусорные пакеты, перевязанные скотчем.
Слишком плотно. Слишком правильно.
Он подошёл. Опустился. Протянул руку. Коснулся.
Ткань – промокшая. Пакет – порван. Изнутри – запах гнили и… чего-то ещё.
Он отдёрнул один край. Потом другой.
И увидел.
Старуха.
Та самая.
Бабушка. В чёрном. Та, что стояла в коридоре.
Только теперь – сухая, коричневая, как высушенная кожа.
Смотрела. Сквозь плёнку. Без глаз.
Горло сдавлено чем-то – может, ремень, может, просто пластик.
Волосы слиплись. Руки – сжаты.
Труп давно мёртвый. Не вчера. Не неделю назад. Месяц.
И Валентин понял:
– Это она была в подъезде. Это не глюк. Это – она. Уже мёртвая. Уже сказавшая всё, что могла.
Он сел на корточки.
Смотрел на неё.
Потом на соседа, который всё ещё хрипел.
Хрипел, как будто знал, что бабушка дошла до него. Даже после смерти.
До него дошло, как удар током.
Девочка.
Блядь. Девочка в ванной.
Он сорвался с места – пролетел коридор, задел стену, чуть не упал.
Дверь в ванную – приоткрыта. Свет тусклый, будто сам не хочет светить на то, что там.
Он толкнул дверь.
И замер.
Вся ванна – полная крови.
Не пятна. Не следы.
Как бассейн. Густой. Тёплый. Красный.
И она там.
Сквозь воду виден силуэт. Маленький. Сложенный.
Как будто легла отдохнуть – только руки – надрезаны. Длинно. Глубоко. Вертикально.
Он нырнул в воду, как в грязь.
Вытащил. Она – лёгкая, как птица. Но уже холодная.
– Нет-нет-нет… не так. Не сейчас. Я же… блядь! Я же тебя спас!
Он тряс её. Сжал руки.
На полу – его ботинки чавкали по лужам.
Кровь лилась, как из кранов, которые не выключили.
Он достал телефон. Мокрыми пальцами. Дрожащими.
Набрал.
– Скорая… Алло. Тут… тут… блядь…
Голос – как сквозь сон.
– Много. Трупов.
Он оглянулся на балкон.
– Маньяк… остановил. Адрес… – и продиктовал.
Потом просто выронил трубку.
Она упала в кровь. Пискнула.
Красный экран – смешался с настоящим красным.
Он прижал её руки к себе. Пытался зажать. Пальцы скользили.
Тряпки не было. Только его куртка. Он сорвал с себя рукав. Давил.
– Держись… сука, держись! Я тут. Я здесь!
Девочка не двигалась.
Но дыхание – было. Едва. Как ветер за стеной.
Он рыдал. Молча. Не звуком – телом.
Плечи тряслись. Челюсть сводило.
На полу – кровь смешивалась с криком, который он не выпускал.
И где-то в голове, очень тихо, очень не к месту, словно откуда-то сверху:
"Ты её не спас. Ты просто отложил смерть.
Но иногда – этого достаточно."
Кровь была везде.
На руках. На лице. В глазах. В горле. Он захлёбывался ей, как будто пытался вырвать смерть из чрева самой жизни.
Девочка не дышала.
Сначала.
Он смотрел на неё – и что-то внутри вело руки.
Не разум. Не знание. Что-то другое.
Он наклонился, открыл ей рот, резко сжал грудную клетку.
– Раз… два… вдох.
Опять.
– Раз… два… вдох!
Он никогда этого не учил. Никогда не пробовал.
Но тело само знало. Как будто кто-то шептал изнутри: "Сейчас. Здесь. Ещё раз."
Он закрыл глаза.
Слушал.
Давил. Дышал в неё. Ритмично. Без истерики.
Каждое нажатие – как удар сердца, которого пока нет.
Каждое вдувание – как попытка вернуть её из пустоты.
И вдруг – лёгкий подрагивание.
Ресницы. Дыхание – еле заметное, как ветер среди пожара.
Он замер.
– Ещё… немного…
Он прижал ухо к её груди.
Сердце – молчит.
Секунда.
Другая.
Третья.
Тук.
Он услышал это.
Один удар. Слабый.
Тук.
И в этот момент – сзади хруст пластика, крик, руки.
– На пол! Немедленно! Руки за голову!
Его отрывают. Грубо. Без объяснений.
Он орёт, не голосом, а нутром: – Она жива, блядь! НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЁ!
– РУКИ!
– ОНА ЖИВА!!!
Кто-то бьёт его лицом об пол. Пульс в ушах гремит, как взрывы.
Сознание возвращается, как похмелье: внезапно и больно.
Боль – сразу. Не раскачиваясь.
Рёбра – горят.
Спина – как будто её били трубой.
Тошнота – как язык на батарее: металлический привкус крови и химии.
Он пытается вдохнуть – и не может. Только стонет.
Где-то рядом – гудит лампа.
Свет – белый, мертвенный.
Пахнет – уксусом, старым бельём и страхом.
Он в кровати. Закованный ремнями.
На руках – катетеры.
На теле – бинты.
На лице – ничего. Даже выражения.
Он поворачивает голову – еле-еле.
Стены – серые. Без окон.
На двери – стекло. Через него – камера. Кто-то смотрит.
И в голове – не мысль, а ощущение:
"Ты сделал, что должен. И вот – плата.
В этом мире ты не герой. Ты – аномалия."
Он закрыл глаза.
Не потому что уснуть.
А потому что открывать – больше невыносимо.
Он проснулся не от света. От тишины.
Такой, что будто выскребает изнутри.
Ни звука. Ни гула улицы. Ни случайного хлопка двери.
Он открыл глаза.
Потолок – матовый. Не старый, но без признаков времени.
Свет – не тёплый и не холодный. Безэмоциональный.
Пахло – не хлоркой. Пахло отсутствием всего.
Он попытался встать.
Тело – не слушается. Как будто им управлял кто-то другой – и ушёл.
На руках – бинты.
На правой – след от капельницы. Уже пожелтел. Значит, давно.
Он в комнате. Одна кровать. Один стул. Стены – без гвоздей, без рисунков, без надежды.
Дверь – с окошком.
За стеклом – ничего. Пустота, затянутая светом.
Он понял, где он.
Не в больнице. В отсеке.
Где не лечат – наблюдают.
В комнату вошёл человек.
Не врач. Не санитар. Просто человек в одежде без лица.
Сел.
Достал блокнот.
Ничего не говорил.
Валентин ждал.
– Вам снится… одно и то же? – наконец спросил. Спокойно. Слишком.
Он не ответил. Смотрел в угол. Там, где раньше – в жизни – могли быть ботинки. Или стакан. Или кот.
– У вас в анамнезе – травма. Утрата. Развод. Алкоголь. Агрессия.
Пауза.
– Когда вы впервые услышали голос?
Валентин повернул голову.
– Я не слышал.
– Но вы сказали, что кто-то вел вас. Что "что-то" помогало вам делать реанимацию.
Он заглянул в блокнот.
– "Руки знали сами." Так вы сказали. Это из стенограммы.
Валентин усмехнулся. Губами. Глазами – нет.
– Вы когда-нибудь… не знали, вы ли это? – спросил он. Не врачу. Себе.
– Я, может, вообще не тот. Может, тот – умер. А я тут лежу. Остаток. Шум. Запись от тела.
Врач ничего не ответил. Только сделал пометку.
Валентин снова в полудрёме. Кровать скрипит даже от взгляда. В углу – ещё одна койка. На ней – мужчина, возраст неопределённый, лицо – как будто его рисовали из памяти, забывая детали.
– Ты линию нарисовал? – спрашивает он, будто продолжает вчерашний разговор.
Валентин не отвечает. Только смотрит. Тот продолжает:
– Линию надо. Белым. Или мысленно. Прямо у изголовья. Чтобы знали: нельзя. Нельзя на территорию. Нельзя мазать. Понимаешь?
– Кто?
– Ну они. Кто ночью приходит. Мажет. Говном. От души. Не из злобы – из воспитания. Так положено.
Он улыбается. Совсем чуть. Как человек, который уже давно знает, что смеяться можно только в одиночку.
– А ты не веришь, да? Ты новенький. Думаешь, тут лечат. Ха. Тут смотрят. Записывают. Сортируют. Если ты им не подходишь – тебя вниз. Не на этаж. Ниже.
Валентин молчит. Мужик склоняет голову.
– Ты думаешь, ты здесь потому что с ума сошёл? Нет. Ты здесь потому что знаешь. Потому что почувствовал. А такие не должны просто жить. Им нужно… оформление. Присмотр. Контроль.
Он вдруг резко замолкает. Смотрит на стену. Потом говорит, почти шёпотом:
– Тихо. Слышишь?
Валентин не слышит. Но ему кажется – он начинает.
Шестой день. Или восьмой. Или первый.
Во времени здесь не было смысла. Всё одинаковое: каша как замазка, таблетки без объяснений, серый свет, который не греет, не злит – просто есть.
Валентин проснулся от того, что нечего было чувствовать. Ни холода, ни тепла, ни раздражения. Только лёгкий зуд в мозгах, как будто кто-то шептал где-то у затылка: "вставай. не спи. оно близко".
Он сел. Кровать заскрипела, как будто пожаловалась.
На прикроватной тумбочке – миска. Всё ещё теплая. Каша в ней была серой. Не в смысле цвета – в смысле смысла. Её нельзя было есть. Её нужно было принимать, как наказание.
– Постройтесь на осмотр, – раздалось из динамика. Голос без пола, без интонации.
– Медикаменты через пятнадцать минут.
На соседней койке – псих.
Тот, что рисовал «линию». Сейчас он сидел на корточках, почти касаясь пола носом. Шептал:
– Сегодня граница тоньше. Сегодня они могут прийти. Прямо. Без маски.
На полу – схема. Похожа на план метро, только все линии ведут в никуда. Он чертил её ногтем, иногда облизывая палец, как будто от этого чернила появятся.
– Где медсестра? – спросил Валентин. Не к нему, в воздух.
– Не придёт, – ответил псих, не отрывая взгляда. – Сегодня не день ухода. Сегодня приход.
Валентин посмотрел на кашу. Потом – на дверь. Потом – в потолок.
Свет мигнул. Не сильно. Не зловеще. Просто… не вовремя.
Он встал. Медленно. Проверил ремни на запястьях – остались следы. От последней ночи.
Голова гудела. Не от боли – от тишины, которая давила, как вода в ванной.
И тут – шорох.
Не стук. Не шаги. Не крик.
Шорох. Как если бы кто-то ползал. Но не по полу. А внутри стен.
Псих поднял голову. Резко. Улыбнулся.
– Они пришли. Новый год. Ура.
И тогда – из-под койки, не его, не Валентина, из той, что давно пустует – выползло.
Сначала – просто тень. Потом – нечто. Руки, но не руки. Суставы в обратную сторону. Кожа – то ли обгоревшая, то ли изнутри наружу вывернутая. Глаза – чёрные, как забытая сажа.
Оно двигалось так, будто не знало, как устроены кости, но хотело быть похожим на человека.
Валентин замер. Сердце не билось – оно наблюдало.
Монстр не рычал. Не визжал. Он смотрел на Валентина, как будто узнал его.
– Блядь, – выдохнул Валёк. – Ну вы чё, совсем?..
Оно прыгнуло.
Молча. Без разгона. Как кошмар, которому не нужны правила гравитации.
Валентин не думал. Не кричал. Просто встретил удар.
Они врезались в кровать. Рамка хрустнула. Кашу смело на пол.
Монстр начал рвать. Валентин – бить.
Локтем. Коленом. Что попало. Глаза. Горло. Под подбородок.
Без плана. Без отчаяния. Просто, чтобы остановилось.
Крик раздался не от него. От психа.
– УРАААА! НОВЫЙ ГООООД!!
Он хлопал в ладоши. Подпрыгивал. Хохотал.
Монстр захрипел. Валентин схватил что-то – то ли кусок койки, то ли поднос, то ли железную миску – и вбил в череп твари. Один. Второй. Третий.
Череп треснул. Мозги – на пол.
Псих уже прыгал по комнате, разбрасывая куски каши и кровищи.
– Салют, нахуй! Салют из мозгов! С новым счастьем! С говном и удачей!
Валентин откинулся от трупа. Дыхание срывалось. Руки дрожали. Глаза – пустые.
Тварь больше не шевелилась.
На полу – мясо. Жидкость. Обломки. Запах будто вывернули кишки старого холодильника.
Псих сел рядом с телом. Схватил кусок мозга. Слепил из него что-то похожее на снежок. Улыбнулся.
– На ёлку повесим, Валёк. Вон ту. Которая в башке.
Валентин встал. Без резкости.
Подошёл к тумбочке. Открыл.
Там – металлическая утка. Такая, что для лежачих.
Протянул психу.
– На. Доделай праздник.
Псих взял, прижал к груди.
– Спасибо… настоящий ты, Валя. Ты настоящий. Не фальшивка. Не зеркало.
Валентин ничего не ответил. Пошёл в сторону душа. В крови. В грязи. Без обуви.
Каждый шаг – шлёп. Каждая капля – за ним.
Он не оборачивался. Не потому что не хотел – потому что не имело смысла.
Было ли это демоном?
Или человеком?
Был ли это бред?
Или правда, которую все просто боятся назвать?
Он не знал.
Но сейчас – было тихо.
А в этом месте тишина – значит, ты победил. Или проиграл. Но всё равно – ты один.
Он мылся быстро. Холодной водой, как будто не отмывался – гасил остатки агонии.
Не было смысла кричать. Объяснять.
Если он скажет, что прибил монстра, которого никто не видел – тут же запрут.
Надолго.
Навсегда.
Он вышел из душа – и сразу понял: по полу – следы. Его.
Кровь. Мазки. Следы босых ступней. Всё ведёт к палате.
– Блядь… – выдохнул. – Надо обогнать.
Он свернул в коридор, нащупал поворот, нашёл пост.
Медсестра стояла у шкафа, перебирала бумажки, ещё не в курсе.
Валентин зашёл с лицом, как у того, кто видел автокатастрофу – не жертва, а свидетель.
– Там… – голос чуть дрожал, как надо. – Он. Снова.
Этот псих… с “Новым годом”… он… напал. На другого.
Я проснулся – он весь в крови, прыгает по палате.
Орал “с новым счастьем” и вмазал тому в голову чем-то… железным…
Он опустил глаза. Паузу сделал ровно на нужную секунду.
– Я попытался оттащить. Он бросил… убежал. Я в душ – кровь с себя смыть. Мне страшно стало.
Я ни при чём. Я просто… очнулся.
Медсестра смотрела, не перебивая. Профессионально. Лицо – стекло.
– Где он сейчас? – спросила.
– Я… не знаю. Он мог куда угодно. Но там всё в крови. Это… ад.
– Подождите здесь. – она взяла рацию.
– Санитары на третий. Срочно. Осмотр палаты 307. Возможное ЧП.
Валентин сел на лавку. Руки сжал в кулаки.
Не дрожали – держались.
Через пару минут пришли двое. Один со щитом. Другой – с лекарствами.
Не на него.
Уже не он – объект. Это теперь “тот другой”.
Он выдохнул.
И только тогда позволил себе – чуть-чуть – всхлипнуть. Не театрально. Просто по-человечески.
Чтобы еще чуть-чуть добавить доверия.
– Я же… просто хотел поспать.
Дверь палаты за поворотом открыли. Через несколько секунд донёсся крик санитара:
– Ебать твою мать!.. Зовите главного!
Валентин улыбнулся. Внутри.
Жить можно. Пока – жить.
Валентин сидел в комнате ожидания, которую здесь называли “переговорной”.
Кресло – жёсткое. Стены – с подтеками, но свежей краской. Свет – будто нормальный, но на грани мигнуть.
Час. Или два. Никто не говорил. Никто не приходил.
Окно под потолком. Решётка.
Тишина не была полной. За дверью где-то катили тележку. Иногда – переговаривались коротко, чужим, больничным языком.
– Третья.
– Сдача.
– Подпиши.
Валентин думал. Не о том, что произошло.
О том, что можно сказать.
Свалить на психа – сработало.
На один шаг.
Но потом появятся вопросы:
– Почему ты не позвал сразу?
– Почему пошёл в душ?
– Почему у тебя кровь на спине, если ты “не при делах”?
И тогда враньё станет петлёй.
Правда – тоже петля.
Но если говорить её не от себя…
Если рассказать, как будто про кого-то…
Как будто наблюдал, видел, запомнил, но не участвовал…
Это не ложь. Это – перекладка вектора.
Не “я”, а “он”.
Псих.
В дверь вошёл человек.
Не в белом халате. Не в форме. Просто – куртка, рубашка, тетрадь.
Сел. Положил блокнот.
Главврач. Или зам. Или просто тот, кто имеет право спрашивать.
– Валентин. Вы в порядке?
– Уже да.
– Я не спрашиваю, как вы себя чувствуете. Я спрашиваю – в порядке ли вы.
– А это не одно и то же?
Мужчина не улыбнулся. Просто открыл блокнот.
– Расскажите, что произошло. С самого начала. Подробно.
Валентин кивнул.
Помолчал.
Глянул в стену. Потом – на свои пальцы. Потом – в пустоту.
И сказал:
– Он… странный был с начала.
Этот, с “новым годом”. Я сначала думал – чокнутый. Потом – понял: он, сука, знает, когда тонко.
Он не совсем псих. Он как будто помнит то, что ещё не случилось.
У него был план. Не формальный – на уровне ощущения.
Я проснулся – он уже не спал.
Он стоял в углу, смотрел под койку.
Говорил сам с собой: “оно пришло. сегодня. в нас.”
А потом…
Он сделал паузу. Не драматичную – рабочую. Чтобы голова подогнала слова.
– Под койкой было… нечто. Я не знаю, как это назвать. Оно было живым. Двигалось. Кричало без голоса. Оно не человек…
А он радовался.
Он… смеялся. Прыгал.
Потом схватил поднос – и начал бить того, кто на соседней койке.
Я не успел. Я… смотрел. Пытался понять, где мы – и кто из нас с ума сошёл.
Главврач не перебивал. Записывал. Молча.
– Когда он закончил, он… вылепил из его головы… игрушку. И сказал: “с новым счастьем, Валя”.
Он это сказал мне.
Я пошёл мыться. Не потому что боялся – потому что всё пропахло этим.
– И вы утверждаете, – сказал врач ровно, – что это не вы убили пациента?
Валентин пожал плечами.
– Я рассказал, что видел. Если бы я был убийцей – я бы не пришёл. Я бы не вылез. Я бы… не мылся.
Врач поднял глаза. Смотрел долго.
Не на лицо. Вглубь.
– Вы сами себе верите?
Пауза.
– Я себе – нет. А вот тому, кто всё это сделал… вполне.
– Расскажите ещё раз, что произошло. Без давления. Просто по порядку. – Голос главврача сухой, но не жестокий.
Валентин смотрит в стол. Не из вины – из усталости.
– Я проснулся от крика. Резкого, истеричного. Этот, псих с "Новым годом", прыгал по палате, руки в крови, что-то кричал, не по делу – просто шум.
На полу… лежало… тело.
Не человек. Точнее – человек, но уже не… не такой. Изломанный. Кривой. Лицо – будто выдавили.
Я не сразу понял, что вижу. Я просто… смотрел. Стоял.
А потом пошёл в душ.
– Почему не позвали персонал сразу?
– Потому что в голове было: "Это не со мной".
Ну, типичный бред свидетеля. Думаешь – сейчас проснёшься. Или кто-то другой зайдёт, разрулит.
Я не полез, не трогал.
Кровь на мне – от пола. Я мимо прошёл, капало с его рук, с носа… Да всё в ней было, если честно.
– Вы были в шоке.
– Ну а как вы это назовёте? Я, простите, не каждый день вижу, как кто-то кого-то размазывает. Особенно под “праздничные вопли”.
Главврач записывает что-то. Не глядя.
Валентин ждёт. Потом сам добавляет:
– Я, честно, до сих пор не уверен, что там было.
То есть да – теперь, когда вы мне говорите "это был человек" – наверное.
Хотя выглядел он так, что и в кино бы не взяли.
Но вот я думаю… если бы я действительно среагировал, ударил, полез – я бы не помнил?
Может, это было, а я вытеснил?
И если я не помню – значит, соврал?
А если не соврал – тогда получается, я стоял и просто смотрел, как кто-то кого-то убивает?
Ну и кто я после этого? Свидетель? Псих? Соучастник по бездействию?
Главврач поднимает глаза. Долго смотрит.
– Вы сомневаетесь в собственной памяти.
– Я сомневаюсь в себе. И в том, что вообще реально.
– Но вы уверены, что не вы убили пациента?
Валентин молчит. Потом сжимает челюсть.
– Я не помню, чтобы я кого-то бил.
Но я не стану говорить, что "точно не мог". Я был в ауте. Может, и мог.
Может, просто выжил, как сработало.
А может, вообще не я.
Пауза.
– А может, это всё не так было. Не так, как я рассказываю, и не так, как вы себе представляете.
И правда где-то между – в том месте, где уже не отличить кровь от бреда.
Главврач смотрит на него, как на уравнение, у которого нет знака равенства.
– Ладно. Мы пока остановимся.
