Читать книгу: «Метемпсихоз»

Виктор Рымарев

Метемпсихоз

Роман

1

– Вы верите в метемпсихоз?

Иван Сергеевич вздрогнул и тоскливо посмотрел на соседку. Увы, он не ошибся. Вопрос явно относился к нему. Об этом красноречиво говорили большие серые глаза, устремлённые на него в ожидании ответа.

Началось. И эта туда же.

Иван Сергеевич растерянно огляделся. Застолье достигло того градуса, когда никому ни до кого нет дела, когда все говорят, но никто не слушает. Ирина Николаевна вообще отсутствовала. Видимо, отлучилась на кухню. Нашла время.

Господи, когда всё это кончится?! Ведь клялась, обещала, что больше не повторится. Как ему надоело…

Но пора объяснить столь необыкновенную беспомощность тридцатидевятилетнего мужчины, кандидата наук, перед элементарным вопросом, который способен поставить в тупик разве грудного младенца, да и то потому, что он не умеет говорить. Кого, спрашивается, испугался? Не злобный «Князь мира сего» восседает рядом с пером и пузырьком красных чернил в лохматых руках, а молодая и… очень даже симпатичная женщина. В чём дело?

В нём.

Семь лет назад Иван Сергеевич Свиридов был счастливейшим представителем рода человеческого. Это не преувеличение. Он был молод, здоров, полон сил и творческой энергии. У него была любимая жена, десятилетний сын, интересная работа (Иван Сергеевич преподавал математику в университете), была квартира, машина, дача. И была уверенность в завтрашнем дне.

Что ещё человеку надо? Кто посмеет утверждать, что это не есть настоящее человеческое счастье? Я, во всяком случае, не берусь.

Итак, Иван Сергеевич был счастлив. До 9 мая 1988 года. В этот день, точнее, вечер, его жена, его сын, его тесть, его тёща, возвращаясь на машине с дачи, попали в автокатастрофу. Не имеет значения, по чьей вине она произошла, важно то, что его близкие погибли. В общую могилу закопали обугленные кости и ошмётки горелого мяса. Всё, что удалось найти.

Так, в один день Иван Сергеевич Свиридов лишился всего. Всего, что тысячами прочнейших нитей связывало его с Жизнью, делало её осмысленной и полнокровной. В бензиновом пламени (их шестёрка на скорости 120 врезалась в бензовоз, обе машины взорвались) сгорели почти все нити, а немногие оставшиеся обуглились так, что грозили оборваться при малейшем натяжении.

С того дня Иван Сергеевич жил чисто механически, по инерции. Он ел, пил, спал, аккуратно ходил на работу, получал зарплату, исправно платил за пустую трёхкомнатную квартиру. Но ел и пил Иван Сергеевич, не ощущая вкуса еды, спать он мог лишь при свете, пусть слабеньком, а работа стала нудной и тягостной обязанностью.

Иван Сергеевич ушёл из университета. Он устроился учителем математики в среднюю школу. В результате этого обмена Иван Сергеевич потерял в зарплате, но деньги теперь меньше всего интересовали его. Постоянно видя перед собой смышлёные лица детей, слыша их звонкий, жизнерадостный смех, Иван Сергеевич на какое-то время оживал, заряжаясь ребячьей энергией, распрямлялся внутренне и внешне.

Но стоило ему выйти из школы, как плечи его понемногу опускались, и ничего, кроме бесконечной усталости нельзя было прочесть в его глазах.

Зато учитель из Ивана Сергеевича получился превосходный. Нельзя сказать, чтобы дети боготворили либо так уж сильно любили его. Иван Сергеевич и не добивался их любви, но его ум, прекрасное знание предмета, а отсюда простота и доходчивость изложения в сочетании с беспредельным терпением импонировали ученикам. Правда, завистники утверждали, что успехам на педагогическом поприще Иван Сергеевич обязан исключительно своей знаменитой «партизанской» бороде, которая удивительно быстро и буйно начала отрастать у него с 9 мая 1988 года. Мол, дети панически боятся Ивана Сергеевича, особенно его громадной чёрной бородищи, а потому так хорошо учатся. Как бы то ни было, но именно его ученики последние пять лет занимали первые места на всех городских и областных олимпиадах.

Ещё с довоенных времён в их школе существовала одна нерушимая традиция: ежегодно, в день основания школы всем педагогическим составом встречаться за соответствующе накрытым столом. Поначалу собирались в актовом зале, но после того как в результате одного из подобных мероприятий чуть не сгорела родимая школа, была внесена первая поправка: местом встречи стала квартира директора школы. Менялись директора, менялось место сбора. Затем жизнь внесла ещё одну поправку: один из директоров совместил день рождения школы со своим собственным днём рождения, благо два этих события совпали у него по времени. Следующий директор поддержал своего предшественника. Так и пошло. Поскольку Ирина Николаевна родилась 28 марта, то именно в этот день и собирались у неё на квартире.

Иван Сергеевич очень не любил данное мероприятие. Не любил за то, что каждый раз по соседству с ним оказывались молодые незамужние женщины, зачастую не имевшие к их школе ни малейшего отношения. Иван Сергеевич прекрасно знал, откуда дует ветер, чьим неусыпным заботам обязан он такому соседству и ужасно злился на Ирину Николаевну. Он неоднократно умолял Ирину Николаевну оставить его в покое и не морочить головы бедным женщинам, иначе: «ноги его не будет в этом доме». Ирина Николаевна всякий раз тяжко вздыхала, слёзно каялась и торжественно клялась, что: «это последний раз и больше такое не повторится», но, разумеется, всё повторялось сначала.

Возникает деликатный вопрос: а кто, собственно говоря, заставляет тебя таскаться на эти «мероприятия» коли они тебе как кость в горле? Не ходи, раз не нравится. С работы не выгонят, тем более давно не собирались полным составом. Тот же физик, Игорь Анатольевич, ни разу не был у Ирины Николаевны, хотя в «Обществе трезвости» вроде не состоит. Ничего, работает. И в нормальных отношениях с Ириной Николаевной.

Столь непоследовательное поведение Ивана Сергеевича объясняется просто. Дело в том, что фамилия Ирины Николаевны по мужу – Свиридова, и муж её, Валерий Сергеевич, доводится родным братом Ивану Сергеевичу.

Был в этой истории ещё один немаловажный аспект. У Ирины Николаевны и Валерия Сергеевича не было детей, и, учитывая возраст Ирины Николаевны (пятьдесят четыре года), можно уверенно предполагать, что и не будет. Таким образом, род Свиридовых находился под угрозой полного исчезновения, допустить чего Ирине Николаевне не дозволяло чувство собственной вины. Именно этим объяснялась поразительная настойчивость Ирины Николаевны в устройстве личной жизни Ивана Сергеевича. Увы, её старания были бесплодны. Иван Сергеевич всякий раз упорно отклонялся от малейшего сближения с очередной «невестой».

Но Ирина Николаевна не собиралась сдаваться. Она и на этот день рождения подготовила кандидатку на «руку и сердце» Ивана Сергеевича – учительницу математики из соседней школы. Но у математички перед самым днём рождения Ирины Николаевны внезапно заболел сынишка, и впервые за последние пять лет Иван Сергеевич остался без «невесты». Пришлось усадить его рядом с учительницей литературы Нелидовой Светланой Викторовной, замужней, матерью двоих детей.

Светлана Викторовна всего второй месяц работала в их школе. До этого она жила в Грозном, но в результате известных событий вынуждена была бежать оттуда вместе с детьми. Поселилась она у своих родителей. Её брат, работник городской администрации, устроил Светлану Викторовну в школу на место скоропостижно скончавшейся перед Новым годом учительницы русского языка и литературы. На жадные расспросы коллег о том, что, собственно говоря, происходит в Грозном и где её муж, Светлана Викторовна отвечала, столь неохотно, так скупо и односложно, а глаза её при этом блестели так странно, что новую учительницу оставили в покое. До лучших времён. Отойдёт, сама всё расскажет. Но обручальное кольцо Светлана Викторовна носила на правой руке.

Было ей двадцать восемь лет. То, что она красива, с большей или меньшей охотой признавали все. Правда, Игорь Анатольевич находил её излишне тощей, но это дело вкуса, о котором, как известно, не спорят. Её мальчику было пять лет, девочке – три годика…

– Вы верите в метемпсихоз?

Нет. Не отстанет. Вон как уставилась. Иван Сергеевич тяжко вздохнул.

Ирина Николаевна уже вернулась на своё место и с тревогой наблюдала за Светланой Викторовной. Она корила себя за то, что не предупредила молодую женщину о своеобразном характере Ивана Сергеевича. Как бы он не поставил её в неловкое положение, приняв за очередную «подсадную утку».

Светлана Викторовна непроизвольным движением правой руки поправила непослушный локон, и перед глазами Ивана Сергеевича блеснуло обручальное кольцо. В голове его что-то щёлкнуло.

И кольцо, и непонятный вначале предостерегающий взгляд Ирины Николаевны недвусмысленно говорили о том, что он круглый идиот, помешавшийся на том, что все женщины мира только и мечтают о том, как бы прогуляться с ним под марш Мендельсона.

Господи, какого дурака чуть было не свалял!

Иван Сергеевич сразу вспомнил, как звали соседку. Светлана Викторовна. Их новая учительница литературы. Беженка. Из Грозного. У неё там остался муж. Воюет. Правда, неизвестно на чьей стороне.

Но тогда для неё это не праздный вопрос.

– По-моему, – раздумчиво сказал Иван Сергеевич, – этот метемпсихоз – чушь собачья. Не более. Вот вам простейший пример. По моему гороскопу я родился в 725 году в Германии и был ювелиром, то есть более тысячи лет тому назад в Германии жил человек, душа которого перешла ко мне. Прекрасно. А теперь давайте считать. Каждые сутки на планете Земля рождается 240 тысяч человек. В сутках 24 часа, следовательно, каждый час появляются на свет 10 тысяч человек. И, если душа того ювелира оказалась моей, то как нам быть с остальными 9999 новорожденными, которые имели несчастье родиться в один день и час со мною и имеют точно такой же гороскоп? Они что, остались без души?

– Но гороскоп, о котором вы говорите, – Светлана Викторовна тряхнула головой, длинные пряди светлых волос рассыпались по плечам, – неточен. Он даёт весьма приблизительное представление. У каждого человека свой индивидуальный гороскоп.

– Хорошо. Взглянем на проблему с другой стороны. Ежедневно, как мы с вами подсчитали, появляется на свет порядка двухсот сорока тысяч человек. Умирает значительно меньше, несмотря на голод, эпидемии, войны и нашу перестройку. Где прикажите набраться душ на всех новорожденных?

– Но в людей переходят души животных.

– А в животных – души растений. Но одновременно идёт обратный процесс. Во-вторых, у растений и животных точно такой дефицит свободных душ, как у людей. Умирает зерно, зарождается колос. Во всех формах жизни рождаемость значительно превышает смертность. Это универсальный закон природы. Иначе наша планета давно превратилась бы в грязную каменную глыбу.

– Но часть живых существ может получить новые души. По-моему, Господу это вполне по силам.

– Господь всё может. На то он и Бог. – Иван Сергеевич задумчиво пожевал губами, едва видными сквозь дремучие чёрные заросли. – Но как тогда быть с пресловутой кармой? За чьи грехи расплачиваются люди, получившие новенькие, только что с конвейера души? Или вы считаете, что на планете Земля найдётся хотя бы один человек, который счастливо, не страдая, прожил свою жизнь? Сомневаюсь, был ли такой человек за всю многовековую историю человечества. А как быть с дегенератами? Как могут они исправить свою карму? Для чего, спрашивается, их создавать? Превращали бы сразу в зверей, всё меньше мороки. А как быть с Хиросимой? Там что, у тысяч людей, стариков и младенцев была одна карма? Их что, специально собрали всех вместе? Позвольте усомниться. Стоило ли Господу трудиться в поте лица, создавать столь сложные живые существа, вдыхать в них разнообразные души (ибо нет в мире двух абсолютно похожих людей, то есть людей с одинаковой кармой), чтобы тут же всех уничтожить? А как быть с беременными женщинами и не родившимися младенцами, которые также сгорели в этом адском пламени?

Иван Сергеевич внезапно замолчал, свирепо насупил брови, затем так же неожиданно заговорил снова.

– Нет, не верю я ни в какой метемпсихоз. Безнравственно заставлять людей страдать за грехи тысячелетней давности, совершённые неизвестно кем неизвестно при каких обстоятельствах. Смысла в этой теории ничуть не больше, чем во всех остальных. Ведь её создавали обыкновенные земные люди. А люди бормочут о небесах, но религиозные догматы подгоняют под существующие экономические отношения.

Жили когда-то славяне более-менее спокойно, никакое христианство не было им нужно, а потребовалось укрепить великокняжескую власть – христианские догматы и пригодились. Говорят: христианство – религия бедных. Наглая ложь! Это продукт рабовладельческого общества. Что составляет его основу? Терпение. Терпи, раб, и не рыпайся. Не зарься на имущество господина, не убий его, не воруй у него (лучше сдохни с голоду!), не прелюбодействуй с его женой и т.д.

Вот раб и терпел тысячу лет, а лопнуло его терпение – живо поменял попов на парторгов. Ведь что такое ленинизм? Это новая религия, религия будущего. Почему она возникла? Потому что стало невозможным дальнейшее мирное сосуществование разнообразных религий. Православные, католики, протестанты, мусульмане, буддисты, евреи и целая куча всевозможных сект. И все воюют (открыто или скрытно) друг с другом. То есть, все религии разъединяют людей. И вот вместо них появилась одна – ленинизм. Которая объединила православного и еврея, католика и мусульманина. А вместо попов, мулл, раввинов, пасторов и прочих деятелей появились парторги. Которые выполняли ту же самую функцию. А их основной постулат: человек человеку – друг, товарищ и брат. В той или иной форме он присутствует во всех религиях. Но, в отличие от них, он объединяет, а не разъединяет людей всех рас и национальностей.

Смотрите, что получилось, когда вместо парторгов нам опять навтыкали попов. Какой бардак развели. И это ещё цветочки. То ли ещё будет. А почему? Потому что нельзя повернуть историю вспять.

– Вы что, коммунист?

– Никогда не состоял ни в какой партии. Я реалист. Дело не в словах, а в том, что кроется за ними.

– Но ленинизм вводился кровью. Сколько безвинных людей погибло.

– Всякая новая религия рождалась в крови и муках. Не так просто переменить мировоззрение народа. Вспомните Раму, Кришну, Моисея, Пифагора, Мохаммеда. Сколько кровушки они пролили, огнём и мечом насаждая свои учения.

– Что, и Пифагор?

– У старца руки по локоть в крови. Не даром его сожгли вместе с его вертепом. А как прикажете быть с фразой Христа: «Не мир, но меч я вам принёс»? А Варфоломеевская ночь, а крестовые походы, а казни старообрядцев, а инквизиция, наконец? На их фоне ленинизм смотрится совсем неплохо. Беда в том, что мы не доросли до него.

– Вы считаете: Бога нет?

– Бог, разумеется, есть. Но он – на небе, а мы с вами – на земле. И жить мы, соответственно, должны по земным законам. По небесным ещё наживёмся. Когда попадём туда.

Для наглядности Иван Сергеевич задрал бороду вверх, указывая, куда именно они попадут, и выжидающе посмотрел на соседку.

Светлана Викторовна, опустив голову, задумчиво чертила пальцем по скатерти, не проявляя интереса к продолжению разговора.      Иван Сергеевич сник. Зря он так набросился на женщину. Кто он такой, чтобы столь безапелляционно осуждать чужое мнение? Может его рассуждения, высказанные с таким апломбом, не стоят выеденного яйца. Может ей легче жить, сознавая, что страдает она за грехи чужого дяди, откинувшего коньки лет двести тому назад. Действительно, что есть лучше такого взгляда на вещи: в тюрьму я попал вовсе не за то, что перерезал горло соседу, изнасиловал его жену и ограбил квартиру, а за то, что моё предшествующее «Я» было не очень хорошим человеком. Вот и сажайте его в тюрьму, когда он снова воплотится. Правда, это может произойти через пару тысяч лет, но так ли это важно для космического правосудия?

Иван Сергеевич мысленно одёрнул себя. Совсем зарапортовался, какая ерунда лезет в голову. Его грызло раскаяние. Надо извиниться. И немедленно.

Но он не успел воплотить в жизнь столь благое намерение.

Светлана Викторовна взглянула на часы и тихо сказала что-то учительнице химии. Та согласно кивнула головой. Светлана Викторовна встала.

– Извините, пожалуйста, – обратилась она к Ирине Николаевне, – мне надо домой. Мои «чебурашки» не лягут спать без меня.

– Какой может быть разговор, – радостно откликнулась Ирина Николаевна, довольная, что всё обошлось благополучно. – Идите, если надо. Вас проводить? А то сейчас время такое…

– Спасибо. Не надо. По сравнению с Грозным… К тому же мне недалеко. На Тургенева.

– На Тургенева? – встрепенулся Иван Сергеевич. – А номер дома, если не секрет?

– Пятнадцатый.

– Пятнадцатый? А я живу в семнадцатом. Оказывается, мы с вами соседи. Тогда, пожалуй, я составлю вам компанию, если не возражаете.

Светлана Викторовна равнодушно пожала плечами.

– Как хотите…

Весна выдалась ранняя, и снег на улицах давно растаял. Лёгкий морозец очистил асфальт от грязи, и шагать по нему было одно удовольствие.

– Странно, – сказал Иван Сергеевич, посчитав, что идти молча не совсем прилично. – Живём в соседних домах, работаем в одной школе, а я ни разу не встретил вас. Вы какой дорогой ходите на работу?

– Той же, что и вы. Несколько раз я пыталась поздороваться с вами, но вы проходили мимо, даже не взглянув на меня. Я, было, обиделась, но затем мне сказали…

Светлана Викторовна прикусила язык.

– Что вам сказали? – недоумённо поинтересовался Иван Сергеевич.

– Так. Ничего, – смешалась Светлана Викторовна. – Какой в этом году март чудесный выдался. Если б вы знали, как я соскучилась по нашему городу. Ведь я здесь родилась, в нём прошло моё детство. Бывало, целыми днями пропадали на Волге. Как всё было легко и просто. Никаких проблем. А если обидит кто, прибежишь в бабуле, она приласкает, приголубит и обязательно утешит. Как мне теперь её не хватает.

Светлана Викторовна грустно улыбнулась.

– Что же вам всё-таки сказали? – повторил свой вопрос Иван Сергеевич.

Светлана Викторовна искоса глянула на плотно сжатые губы Ивана Сергеевича и ничего не ответила.

– Нетрудно догадаться, – усмехнулся Иван Сергеевич. – Вам сказали, что после того как погибла моя семья, у меня поехала крыша, что учитель я неплохой, но общаться со мной не рекомендуется.

– Что вы! – более горячо, чем требовалось, возразила Светлана Викторовна. – Вы абсолютно нормальный человек. Просто вы излишне замкнуты, что вполне естественно в вашем положении.

Иван Сергеевич отрицательно покачал головой.

– Вы напрасно пытаетесь утешить меня. Я, конечно, не кусаюсь и не воображаю себя Наполеоном, но, тем не менее, я веду совершенно не нормальную с точки зрения современного обывателя жизнь. Поэтому я и сам ненормальный. Говоря иначе, сумасшедший. Так что вас правильно информировали. В тот день, когда я своими глазами увидел то, что осталось от них, внутри меня, – он ткнул пальцем себе в грудь, – словно какая-то стена выросла, наглухо отгородившая меня от остального мира. Слышали такую поговорку: жить как за каменной стеной?

Светлана Викторовна согласно кивнула.

– Вот я и живу за этой самой стеной. И нет у меня ни малейшего желания выбраться оттуда. Конечно, – помолчав, добавил Иван Сергеевич, – сейчас не то, что семь лет назад.

– Я прекрасно понимаю вас, – тихо сказала Светлана Викторовна. – У меня самой три месяца назад погиб муж.

– Муж? – удивился Иван Сергеевич. – Но…

– Вы имеете в виду кольцо? – Светлана Викторовна вздохнула. – Наверное, нехорошо при мёртвом человеке. Не знаю. Но так мне легче. Меньше пристают. Если б вы знали, что мне пришлось там вынести. Смерть уже не казалась каким-то пугающим словом. Она просто была рядом каждый день, каждую ночь, каждую секунду.

Первое время в действиях бандитов превалировал антисемитизм, однако настоящих евреев в республике практически не осталось. В 1989 их было менее трех тысяч, хотя в свое время в Чечне проживала одна из крупнейших в СССР еврейских общин.

      После стал главенствовать откровенный антирусский мотив: «Не покупайте квартиры у Маши, они всё равно будут наши!» «Русские не уезжайте, нам нужны рабы!» – характерное «стихийное народное творчество» тех лет. А старейшины сидели на лавочках и улыбались: "Пусть русских побольше уезжает"».

      Вечерами, когда мы съезжались с “работы”, обменивались новостями и слухами. Несмотря на то, что в мирное время в городе было 470 тысяч населения, всё равно каким-то боком мы все были знакомы. Имели общих знакомых, работали на тех или иных заводах, учреждениях или знали кого-то с них. Начиналось как всегда невесело, впрочем, так же и заканчивалось.

– Такого-то знаете? Там-то работал?

– Да, знаем.

– К нему ночью вломились…. Его, жену, детей – всех под нож…. А такого-то? Помните?

– Его тоже…. На днях…

Нас запросто могли грязно обругать, толкнуть и даже избить, причём ударить русскую многим чеченцам, судя по всему, доставляло удовольствие. Но с конца 1991 года, когда у власти оказался Дудаев, жить стало просто невмоготу. Зарплату ни мне, ни мужу почти не платили, вечером на улицу выйти было нельзя, могли запросто убить. Днём по городу ходили грязные, небритые чеченцы с оружием, и если кто-нибудь из русских им не нравился, могли втроём – впятером затащить в какой-нибудь подвал и там спокойно убить.

В августе девяносто первого создается подчинённая Дудаеву «национальная гвардия», начавшая свою деятельность со сноса памятников. Не только и не столько советских, как по всей стране: борьба с коммунистическим прошлым началась почему-то с памятника Алексею Ермолову, царскому генералу XIX века.

Параллельно изгоняется и советское руководство, в сентябре, принимаются за парламент. Потом телецентр, почта, телеграф, МВД. К октябрю добираются до КГБ. Я как раз проходила мимо и видела всё своими глазами. Двери в здание распахнуты настежь, тротуар усеян какими-то бумагами, из нескольких окон свешиваются зеленые шакальи тряпки. Рядом со ступеньками лежит чьё-то тело, прикрытое тряпьем, а в довершение всей картины на крылечке на стуле сидит шакал в папахе, с пулемётом на коленях.

      Бойня в КГБ имела характер национального погрома: единственный раненый сотрудник-чеченец, Аюбов, был немедленно доставлен в больницу, от его родственников потом откупятся. А, например, русского майора Толстенева забивают до смерти, затем, демонстрируя труп по телевидению, поясняют для общественности, что покойный «при попытке провокации … сам перерезал себе горло».

      В меня стреляли, пытались избить, бросали гранату, пытались задавить машиной, но к этому времени я уже научилась очень многому. Я умела, не поворачивая головы, видеть на 360 градусов, с одного взгляда определять какие намерения у идущих или едущих мне навстречу и совершенно точно знала, как следует поступить. Как прыгнуть в канаву от гранаты, как уклониться от выстрела из пистолета.

В Чечено-Ингушском Нефтяном институте имени академика Миллионщикова генерал встречался со студентами Нефтяного института и Государственного педагогического Университета. Я присутствовала на встрече. Валентина Верольская, преподаватель института, осмелилась спросить у Джохара:

– Генерал, вы действительно хотите блага чеченскому народу?

– Да, я хочу блага, – ответствовал растерявшийся генерал.

      Валентина Васильевна начинает говорить о необходимости грамотности для молодого поколения, но он морщится:

– Вы так считаете? … Я считаю, что мальчикам надо дать четыре класса образования, а девочкам – два.

– Ну и что у вас получится? Солдат и родильный агрегат.

Ночью бандиты врываются в университетское общежитие и выбрасывают в окна тех, кто не успевает бежать сам. Ректора, Виктора Канкалика, похищают и убивают где-то в пригороде Грозного. Убит проректор Ибрагим Исраилов (чеченец), попытавшийся помешать бандитам. Исчезают так же многие преподаватели, а в университетских коридорах то и дело слышны выстрелы.

Затем принимаются за частный сектор: захватывают частные дома и квартиры. Люди начинает получать от соседей-чеченцев «письма радости»:

«Если тебе дорога твоя жизнь и жизнь твоих детей, забирай свои вещи и убирайся подобру-поздорову, а квартиру оставь… Иначе, пулю получат твои дети».

      Многие же просто – исчезали, гибли или, оставив дом и имущество, спешили покинуть вспыхнувшую под ногами родную землю.

      Моя подруга, Рая Афанасьева, была изнасилована в третьей городской больнице группой подростков-чеченцев. Потом её под угрозой ножа заставили совокупляться с собакой. Другая подруга, Наталья Колесникова была похищена вместе с тремя другими девушками и пять месяцев в качестве рабыни провела в отряде боевиков. Один из них, насилуя, всегда прижигал её сигаретами, чтобы та стонала. «Для страсти». Позже всех троих пленниц убили под Ведено: вывели на реку и расстреляли. Пуля попала Наташе в голову по касательной и лишь контузила её. Наталья упала в воду, и её унесло вниз по течению, где девушку подобрала колонна российских войск.

      В 1992-м в Грозном было совершено нападение на нашу школу. Детей (седьмой класс) взяли в заложники и удерживали в течение суток. Было совершено групповое изнасилование всего класса и трёх учительниц… Я была одной из трёх…

      А затем погиб мой муж. Единственное, о чём я не жалею.

– ???

– Я рано вышла замуж. Не вышла, выскочила. Любила мужа безумно. Первые три года – сказка, сплошной золотой сон. Я была счастлива, как Золушка. Увы, мой принц оказался заурядным алкоголиком. Не буду лгать, начиналось всё красиво: длинные витые свечи, хрустальные бокалы, золотистое шампанское, мой любимый грильяж в шоколаде… Как скоро развеялся романтический дым, и ритуальный бокал шампанского превратился в банальную стопку водки перед обедом, точнее перед закуской. Затем отпала надобность и в закуске. Последние два года он практически не просыхал. А как опустился. Оказывается, нет предела падению человека. Его даже скотом назвать было неудобно. Стыдно перед животными за такое сравнение. Но какой апломб! Какое самомнение…

Светлана Викторовна замолчала. Несколько минут они шли молча. Лишь тонкий ледок похрустывал под ногами.

– Я была на грани. Ещё месяц – другой такой жизни, и… не знаю, чем бы всё кончилось. И вдруг всё круто изменилось. Его внезапная смерть. Похороны. Война. А затем к нам пришла компания чеченцев и заявила, что наша квартира теперь принадлежит им, и чтобы утром нас здесь не было. Мы уехали, вернее бежали. Буквально в том, в чём были. Удалось взять лишь немного детских вещей. Всё, что было нажито и не пропито за десять лет совместной жизни пошло прахом. Сейчас мы нищие. Самые натуральные голодранцы. У нас нет ни-че-го. Ни жилья, ни мебели, ни посуды, ни одежды. Даже платье на мне Маришкино. Это жена моего брата. Они нас приютили, хотя и без того жили вместе с родителями, шесть человек в трёхкомнатной квартире. Сейчас нас девятеро на сорока пяти метрах полезной площади. Пятеро взрослых и четверо детей в одной куче. И никакой перспективы. Вот что самое страшное. Просто выть иногда хочется. Села бы на снег, как собака, задрала голову вверх и выла бы, выла… Если бы не Маришкин золотой характер, не знаю, что бы с нами всеми было. У меня нервы никуда, дети только-только стали приходить в себя. Саня должен молиться на свою жену. Но их тоже надо понять: они ещё молоды, а с ними в комнате спят двое больших мальчишек. Долго так продолжаться не может. Нужен какой-то выход. А выхода нет. Я, во всяком случае, не нахожу.

Светлана Викторовна безнадёжно качнула головой. Зябко поёжилась и засунула руки в карманы старенькой куртки.

Иван Сергеевич мысленно проклял себя за длинный язык. Дёрнуло его забраться в чужую душу. Мало своих проблем… Хотя… Какие у него сейчас проблемы? При его-то растительном существовании.

– И вот гложет меня неотвязная мысль, – похоже, Светлана Викторовна решила выговориться до конца, – за что мне выпали такие страдания? Неужели за то, что вышла замуж за человека, которого безумно любила? Не слишком ли суровая расплата за любовь? Но как быть с детьми? Они здесь при чём? Или я действительно расплачиваюсь за грехи своей прежней жизни?

Иван Сергеевич вздохнул.

– Всё-таки человек сам закладывает своё будущее. Как и будущее своих детей. В этом меня никто не переубедит. Вот пример. Восьмого мая 1988 года я напился самым безобразным образом. Так получилось. Впервые в жизни, кстати говоря. Ночь я провёл в туалете, склоняясь над унитазом. Утром, едва живой, рухнул в постель. Пришлось жене везти родных на дачу. Результат известен.

Иван Сергеевич замолчал. Никто не делал попытки возобновить разговор. Они медленно брели по безлюдной улице, и мысли их, подобно Евклидовым параллельным прямым не пересекались в бесконечном пространстве.

Откуда-то сбоку, из-за торгового, ларька вынырнул худой долговязый подросток с сигаретой в руке.

– Мужик, дай прику,.. – развязно начал мальчишка, но, разглядев Ивана Сергеевича, испуганно хрюкнул и мгновенно испарился.

Светлана Викторовна нервно рассмеялась.

– Когда я впервые увидела вас, страшно испугалась. Идёт по коридору здоровенный бородатый мужик. Вылитый чеченец. Мне стало плохо. Еле добралась до учительской. Спасибо, Роза Александровна просветила.

– Неужели я такой страшный? – поморщился Иван Сергеевич.

– Борода у вас очень уж… злодейская. Во всех фильмах актёры с такой бородой играют законченных негодяев.

Иван Сергеевич неопределённо хрюкнул. Его мало интересовало, как он выглядит, и свою реплику он бросил из элементарной вежливости. Думал он совсем о другом.

Почему наши математики не уделяют внимания истории религии? Сколько тёмных мест можно объяснить, применив теорию вероятности и теорию массового обслуживания. И это дело нельзя откладывать в долгий ящик. Ожидается приход нового мессии, который даст людям новую религию. Как важна в этой связи промелькнувшая недавно в печати заметка из Казахстана о беспорочном зачатии семнадцатилетней девушки от инопланетянина…

– Вот мы и пришли. Спасибо, что проводили.

– Что? – Иван Сергеевич с трудом заставил себя переключиться на «нужную программу». – Ах, да. До свидания.

Он подождал, пока стихли её торопливые шаги, и направился к своему подъезду. Медленно поднялся на четвёртый этаж. Открыл дверь, вошёл в комнату. Опустился в кресло. Долго сидел в нём, задумчиво разглядывая большой цветной портрет молодой красивой женщины, который висел на противоположной стене.

Ещё день прожит… А сколько их впереди…

Слава Богу, Ирина, кажется, оставила его в покое.

Иван Сергеевич покачал головой. Чуть было не опростоволосился с Нелидовой. Но ей не позавидуешь. Остаться одной с двумя детьми… Впрочем, это её проблема. Чем он может помочь ей?

Иван Сергеевич зевнул и поплёлся в туалет. После туалета, намыливая в ванной руки, внимательно посмотрел на себя в зеркало и недовольно поморщился. Действительно, безобразие. Просто чёрт знает что! Как ещё дети не разбегаются с уроков.

Взял ножницы и принялся равнять бороду. Но то ли он устал, то ли рука была непривычна к подобной работе, но борода, вместо того, чтобы приобрести благопристойный вид, становилась всё кривее и страшнее. Иван Сергеевич выругался и принялся яростно кромсать всё подряд. Затем, не переводя дыхания, взял в руки кисточку, густо намылил остатки волос и энергично заработал бритвой.

2

Третьего апреля началась последняя четверть. Утром, как обычно, Иван Сергеевич отправился на работу. Выходя из подъезда, он едва не столкнулся со Светланой Викторовной. Скользнув по соседу равнодушным взглядом, она прошла мимо.

– Светлана Викторовна, – окликнул коллегу Иван Сергеевич.

Она остановилась. Полуобернувшись, удивлённо посмотрела на незнакомого мужчину.

– Светлана Викторовна, – укоризненно повторил Иван Сергеевич.

Иван Сергеевич прекрасно добрался бы до школы и один, но за выходные в его голову пришла замечательная идея, которой он решил, не откладывая, поделиться с беженкой.

Но Светлана Викторовна определённо не узнавала его. Иван Сергеевич недоумённо пожал плечами и машинально поднёс руку к подбородку. Пальцы упёрлись в бритую кожу.

Господи, он без бороды.

– Не узнаёте? – Иван Сергеевич смущённо улыбнулся. – Я Свиридов, преподаватель математики. Мы с вами работаем в одной школе.

– Иван Сергеевич? – неуверенно проговорила Светлана Викторовна.

– Он самый.

Светлана Викторовна замотала головой.

– А, а?…

– Борода? Сбрил я бороду. – Иван Сергеевич махнул рукой. – Бог с ней, с бородой. Но что мы стоим? Идёмте. А то, опоздаем. Ирина Николаевна головы нам свернёт.

Светлана Викторовна повернулась и молча пошла по краю тротуара. Иван Сергеевич пристроился рядом.

– Мне пришла в голову одна идея, – сказал он. – Не знаю, как она понравится вам. Но ничего лучшего придумать не смог.

– Вы о чём? – не поворачивая головы, сказала Светлана Викторовна.

– О нашем прошлом разговоре. Не могу забыть его.

Иван Сергеевич искоса глянул на бесстрастное лицо своей спутницы. Вздохнул.

– Поверьте, мне искренне жаль вас и ваших детей, поэтому я хочу предложить…

– Ради бога, – прижав левую руку к груди, Светлана Викторовна повернулась к Ивану Сергеевичу, – не надо меня жалеть. И если вы собираетесь предложить мне руку и сердце, то,.. – она замолчала и прикусила нижнюю губу, подыскивая нужные слова, – убедительно прошу вас: оставьте меня в покое. Подыщите другой объект.

– Не понимаю, – в его голосе прорезались излишне визгливые нотки; Иван Сергеевич поморщился и постарался взять пониже, – что вы имеете в виду? Не спорю, вы молодая, красивая, обаятельная и… свободная женщина, несколько месяцев без мужа и всё такое, но, извините, я здесь причём? Для меня не секрет, многие считают меня идиотом или близким к нему, но при всём при том я не до такой степени сошёл с ума, чтобы вешаться на шею первой встречной. Вы считаете, я семь лет только и делал, что ждал-дожидался, когда вы появитесь на моём горизонте, чтобы подлететь к вам с объяснениями в пылкой любви?

Светлана Викторовна повернулась к Ивану Сергеевичу, порывисто взяла его за руку.

– Простите, пожалуйста. Не вы, я – идиотка. Забудьте, ради бога, всё, что я вам наговорила.

– Не надо передо мной извиняться. Лучше разрешите всё-таки ознакомить вас с моей идеей. Или проектом, как теперь говорят.

– Пожалуйста.

– Идея весьма нехитрая. Купить жилплощадь вам, разумеется, не по средствам, но почему бы вам не снять квартиру или одну – две комнаты? Поживёте пока у хозяев, а там, глядишь, что-нибудь и переменится.

– Ох, Иван Сергеевич, спасибо за предложение, но я уже говорила вам, что не в состоянии сделать даже этого. Почти вся моя зарплата уйдёт на оплату крохотной комнатушки, а есть-пить на что? Ведь мы ещё и голые: лето на носу, а у меня нет ни одного летнего платья. Так что давайте признаем ваш проект несостоятельным. Долг христианина выполнен вами сполна, переключитесь, пожалуйста, на другую программу.

– Я не так наивен, как вы думаете обо мне. И нынешние цены, и зарплату учителя я знаю не понаслышке. Но ведь я не предлагаю вам снимать квартиру у бабки, которая кормится за счёт своих квартирантов. Её можно снять у хороших знакомых на вполне приемлемых условиях.

– Иван Сергеевич, – устало сказала Светлана Викторовна, – у меня нет таких знакомых, которые имели бы лишнюю жилплощадь. А те, что имеют – не сдают.

– Обижаете, Светлана Викторовна. Разумеется, меня нельзя отнести к близким друзьям, но в хорошие знакомые я гожусь. Как-никак одних обормотов воспитываем. И пустующей жилплощади у меня более чем достаточно.

– У вас?

– У меня. Я живу один в трёхкомнатной квартире. Пользуюсь одной комнатой, остальные пустуют. Но вот пыли там почему-то собираются целые горы. Я сыт по горло уборкой и с удовольствием уступил бы вам пыльную работу.

– Но я не одна. Со мной двое детей, а вы привыкли к тишине.

– Я знаю о ваших детях. Кстати, у Серёжи осталось много игрушек.

– … Вашего сына звали Серёжа?

– Да.

– У меня тоже Серёжа. И Аннушка.

– Аннушка? Так звали мою жену.

Несколько шагов Светлана Викторовна проделала молча.

– И… сколько вы хотите?

– Чего сколько?

– Какая цена?

– Вы о деньгах, что ли?

– О чём же ещё. Сколько вы берёте за комнату?

– Нисколько. Я не собираюсь наживаться на чужом несчастье.

– Большое спасибо, но в милостыне я не нуждаясь.

– Бог ты мой! О какой милостыне вы говорите? Что вы называете милостыней? Элементарную порядочность? Готовность подать руку помощи своему ближнему? Это, по-вашему, милостыня? Не знал. Но уж коли вам так неймётся платить за любое доброе слово, за проявленное к вам участие, бог с вами, платите. Но не обязательно расплачиваться деньгами, я в них не нуждаюсь, можно найти иные, более приемлемые формы оплаты…

– Во-от вы о чём, – презрительно протянула Светлана Викторовна, – во-от что у вас на уме, во-от в какие друзья вы набиваетесь. А я-то, дура, чуть было не поверила.

Она холодно посмотрела на собеседника.

– Иван Сергеевич! Я не намерена устраивать на улице балаган, так что обойдусь без пощёчины, которую обязана залепить вам, но убедительно прошу: отныне, как можно реже попадаться мне на глаза. К величайшему сожалению, я не могу уйти из школы, так как мне надо кормить детей, а податься мне больше некуда; заставить вас сделать это – не имею права, поэтому будем считать, что мы с вами больше не знакомы.

Она передёрнула плечами и пошла быстрее, почти побежала. Но Иван Сергеевич упрямо двигался рядом.

– Светлана Викторовна, а ведь я не побоюсь устроить балаган и сейчас отвешу вам парочку полноценных оплеух.

Он был абсолютно серьёзен. Светлана Викторовна отшатнулась в сторону.

– Подонок! Как вы смеете!

– А вы смеете, – угрожающе надвигался на неё Иван Сергеевич, – оскорблять меня? Кто дал вам такое право? Не нужна моя помощь, так и скажите: не надо. Плакать не буду. Но приписывать мне Бог знает что, извините, непорядочно. Тем более, для такой порядочной дамочки, которую вы столь старательно разыгрываете. Если у вас на почве неудовлетворённого секса глюки пошли, – Иван Сергеевич выразительно покрутил у виска указательным пальцем правой руки, – то это ещё не означает, что и остальные помешались на нём. Я не Ваха, не Вахтанг. Я Иван! И прошу не забывать вас об этом, не путать меня с грозненскими обожателями.

– Вот как, – хмыкнула Светлана Викторовны, – я ещё и виновата осталась.

– Ни в чём я вас не обвиняю, но и вы, прежде чем оскорблять человека, подумайте сначала, заслужил ли он это?

Светлана Викторовна замедлила бег.

– Вы правы. Я действительно поторопилась с обвинениями, не дослушала вас. Извините, пожалуйста. Возможно, у меня и… глюки пошли, но совсем по другой причине. Побыли бы с денёчек в моей шкуре.

– На днях я прочитал в какой-то газете о том, что в Кривом Роге умерли от голода двое детей. Они так голодали, что сосали пальцы друг у друга и грызли ноги. В Москве пятилетняя девочка умерла от голода. Я не хочу предрекать вашим детям подобную судьбу, но то, что вам очень и очень тяжело – бесспорный факт. И не надо вам извиняться, мне следовало выражаться яснее. Просто я постеснялся объяснить всё своими словами. Но раз вы додумались до такого, придётся выкладывать начистоту. Деньги, повторяю, мне не нужны. Но теперь я понимаю, что в таком случае моё предложение приобретает несколько двусмысленный характер. В этом вы правы. Кто я такой и что вы знаете обо мне? Так вот, я не маньяк, но и не бессребреник. В начале нашего разговора я делал кое-какие намёки, но, похоже, вы их не поняли. Выражаюсь яснее. Я бесконечно устал от проклятых уборок, слишком много грязи приходится на одного человека. Нанять домработницу мне не по средствам. Вот я и подумал, что вы могли бы помочь моему горю. Свою комнату я, безусловно, убираю сам. Об этом не может быть и речи. Ну, а если ко всему вы ещё и нальёте мне тарелку щей (продукты, разумеется, мои), то я был бы просто счастлив. Вот о чём я втайне думал, вот о чём мечтал, предлагая вам жить у меня. Но если уборка квартиры для вас непосильный труд, или моё предложение ущемляет ваше достоинство, то я забираю его обратно.

Светлана Викторовна виновато улыбнулась.

– Спасибо. Я… я подумаю над вашим предложением. Если вам будет не трудно, обождите меня после уроков.

– Хорошо. Обожду.

3

– Таким образом, объём исходной пирамиды равен одной трети произведения площади основания на высоту. Теорема доказана.

Андрюша Лисичкин умолк, полуобернулся к столу и вопросительно посмотрел на Ивана Сергеевича.

– Молодец, Андрей. Пять.

Андрюша солидно кашлянул, положил мел, аккуратно вытер руки и степенно отправился на место, но, проходя мимо Юли Егоровой, не удержался и состроил чудесную «козью морду».

Юля – неофициальная «Мисс школы» – презрительно фыркнула и, закатив томные глаза, преувеличенно возмущённо затрясла рыжей гривой.

Иван Сергеевич с трудом сдержал улыбку. Бодро затрещал звонок. Иван Сергеевич захлопнул журнал и вышел из класса.

Едва он переступил порог учительской, к нему обратилась Роза Александровна.

– Иван Сергеевич, вас Ирина Николаевна просила зайти.

– Хорошо.

Иван Сергеевич положил журнал на место и задумался. Светланы Викторовны в учительской не было, а Ирина могла задержать его надолго. Вытанцовывалась не очень приятная ситуация: он выставлялся в глазах Светланы Викторовны пустым болтуном, человеком, не отвечающим за свои слова. В таком важном для неё деле. Попросить Розу Александровну передать Светлане Викторовне, чтобы она обождала его? Но не будет ли он выглядеть в её глазах излишне навязчивым? Да и, честно говоря, не лежала у него к этому душа. Он сам не знал почему. И дело тут вовсе не в сплетнях. Их он как раз не боялся. Не лежала душа и всё! А, в конце концов, сено за коровой не ходит: надо будет – обождёт.

– Она не говорила: зачем?

– Нет.

Иван Сергеевич вышел из учительской и неторопливо зашагал по коридору к директорскому кабинету.

Интересно, зачем он ей понадобился? Ничего сверхординарного в школе сегодня не произошло.

– Вызывала?

– Заходи, – кивнула Ирина Николаевна.

Иван Сергеевич закрыл дверь и под пристальным взглядом Ирины Николаевны подошёл к её столу.

– Садись.

Иван Сергеевич послушно опустился на стул.

Ирина Николаевна молча разглядывала его лицо.

– Хорош, – язвительно заключила она. – Жених. Хоть сейчас за свадебный стол.

– Ты о чём?

– О бороде.

Иван Сергеевич, в который раз за сегодняшний день провёл рукой по голому подбородку. Смущённо улыбнулся.

– Да. Сбрил. Но что случилось? Зачем я тебе понадобился?

– Это я должна тебя спросить: что случилось? Что ты натворил, голубчик?

– Я?

– Ты.

– Не понимаю.

– Ах, не понимаешь?

– Да. Представь себе. Не понимаю. Такой вот я тупой.

– Ах, тупой. Как удобно прикинуться дураком. Делай, что хочешь. Какой спрос с идиота?

– Ирина, перестань издеваться. Говори серьёзно: что случилось?

Ирину Николаевну затрясло от возмущения.

– Может быть, ты хочешь сказать мне, – ехидно произнесла она, – что ничего не знаешь о том, почему это у неё сегодня колечко оказалось на левой рученьке?

Ответ Ивана Сергеевича она выслушала с полнейшим равнодушием. Он мог не трудиться. Недоумение в его глазах было совершенно искренним.

– Какое кольцо? У кого, у неё?

– У Светочки, – устало проговорила Ирина Николаевна.

Зря она это затеяла. Как бы всё не обернулось против. Воистину, благими намерениями…

– Какую Светочку ты имеешь в виду? Андрееву? Или Соколову? Честно говоря, не обратил внимание. Подожди, а разве нельзя носить в школе кольца? Нет, в данном вопросе я полностью согласен с тобой: нечего в таком возрасте навешивать на себя золото. Всему своё время, но…– Иван Сергеевич запнулся. – Я говорю не то?

Ирина Николаевна встрепенулась. Что-то в его последней фразе заставило её насторожиться.

Апатии как не бывало.

– Ах, ты мой херувимчик наивненький, – запричитала Ирина Николаевна, – пай-мальчик со скрипочкой.

Она умильно сложила руки перед грудью.

Иван Сергеевич угрюмо ждал продолжения. До него, наконец, дошло, что или, вернее, кого имела в виду Ирина Николаевна. И он не ошибся.

– Я имею в виду Светлану Викторовну, – жёстко произнесла Ирина Николаевна.

– Если я правильно понял, – медленно заговорил Иван Сергеевич, – тебя интересует, почему Светлана Викторовна, наш преподаватель русского языка, пришла сегодня на работу с кольцом на левой руке, хотя до последнего рабочего дня носила его на правой?

Ирина Николаевна согласно кивнула.

– Вот и спроси у неё, если тебе так неймётся. Я здесь причём? Мне дела нет до того, кто на какой руке носит свои кольца.

– А мне, представь себе, есть дело. И как директору, и как твоей ближайшей родственнице. И меня интересует именно твоё мнение по данному вопросу. А также меня интересует, почему это вдруг ты сегодня заявился на работу под ручку со Светланой Викторовной?

Иван Сергеевич поморщился.

– Во-первых, не под ручку. Тебя неверно информировали. Мы, действительно, сегодня по дороге на работу встретились со Светланой Викторовной. Мы с ней, к твоему сведению, соседи, так что это вполне укладывается в теорию вероятности.

– Как ловко у тебя всё получается. Даже математика на твоей стороне.

– Математика всегда на стороне здравого смысла.

– Даже так? Прекрасно. А по какой теории ты набился в провожатые Светлане Викторовне вечером двадцать восьмого?

– По теории порядочности. По той самой теории, по которой провожал домой всех дам, которых ты столь упорно навяливала мне.

– Чудесно. Случайно встретил, случайно проводил, случайно колечко перекочевало с ручки на ручку. Пой, соловушка, пой. И бороду, наверное, сбрил случайно?

– Пожалуй, что так.

– Ох, Иван, не слишком ли много случайностей? Я, как ты знаешь, не математик, а всего лишь историк, но насколько мне помнится, есть в математике и такой закон (или теория, тебе виднее), что когда происходит очень много случайностей, то это уже не случайность, а закономерность. Тебе не кажется?

– Ирина, мне давно ничего не кажется. И тебе советую выбросить из головы подобную чушь.

– Тебе всё чушь. И то, что я директор этой школы, а ты, мой ближайший родственник, разводишь в ней бардак! А я детям должна смотреть в глаза. И их родителям. И твоим коллегам. Это, по-твоему, чушь?

– Ирина, опомнись! На что ты намекаешь? Как тебе не стыдно? У женщины такое горе, а ты…

– Какое ещё горе?

– У неё муж погиб.

– Когда?

– Три месяца назад.

– И три месяца она носила колечко на правой руке. Не странно ли?

– Ирина!

– Откуда ты узнал об этом?

– Она сказала.

– Когда?

– Двадцать восьмого. Надеюсь, ты удовлетворена? Допрос окончен, я могу идти?

– Нет, Иван. Ещё не всё. Почему именно тебе она сказала об этом? Тоже случайно?

– Я так не думаю. Она знала о моём несчастье. Поэтому, когда Светлана Викторовна сочла себя в силах, она именно со мной поделилась своим горем. Ведь больному человеку легче понять другого больного человека.

– И ты столь великолепно всё понял, что, сломя голову, помчался сбривать бороду. А о том, что у неё двое маленьких детей, она тебе, случайно, не забыла рассказать?

– Не забыла. И о том, как трудно ей приходится сейчас, и как тяжело с жильём – ничего не забыла.

– Даже так. Эх, Ваня, Ваня. Светлана Викторовна – приятная женщина и человек она, кажется, неплохой, но – двое детей. Подумай, Иван, подумай. И если ещё не поздно…

– Ирина, – устало выдохнул Иван Сергеевич, – я говорю тебе русским языком: у нас со Светланой Викторовной ничего не было, нет и быть ничего не может. Хотя бы даже потому, что она не в моём вкусе.

– Вот как? Насколько мне известно, тебе всегда нравились женщины подобного типа.

– Мне нравились девушки в белом, а теперь я люблю в голубом. Сейчас меня привлекают здоровые, крепкие, грудастые бабы без комплексов, хорошо знающие, чего хотят получить от жизни в данную конкретную минуту. А Светлану Викторовну мне просто по-человечески жаль. Но при всём при том я не испытываю к ней ничего из того, чем напичканы бабьи книжонки, на которых вы помешались с недавних пор.

– Ох, Иван, не такая я дура, как ты думаешь. Видать и правда, кого господь захочет наказать, того лишает разума. Смотри, локти потом не кусай, не говори, что не предупреждали. Плохо ты нас, женщин, знаешь. Думаешь, Аннушка…

Иван Сергеевич саданул кулаком по столу.

– Оставь Аннушку в покое!

Ирина Николаевна с сожалением посмотрела на Ивана Сергеевича.

– Делайте, что хотите. Вы – взрослые люди, не мне вас учить. Единственная просьба: узаконьте, пожалуйста, свои отношения, чтобы больше никто не тыкал мне пальцем в глаза… Ты свободен.

Иван Сергеевич молча встал со стула, выразительно взглянул на Ирину Николаевну, энергично крутанул пальцем у виска.

– Ты явно перечитала любовных романов, – сказал он и вышел, смачно грохнув дверью.

«Господи, как они любят копаться в чужом нижнем белье. И было бы что. Такого слона раздуть неизвестно из чего. Что слона. Целого динозавра. И он хорош».       Иван Сергеевич поморщился, стоя в раздумье у закрытых дверей директорского кабинета.

«Оскорбил Ирину, от души желающую ему добра. Пусть она явно перестраховалась в своих подозрениях, но со своей точки зрения абсолютно права. А с «грудастыми бабами» совсем некрасиво получилось».

Иван Сергеевич не кривил душой. Он действительно не испытывал к Светлане Викторовне ничего кроме жалости и острого чувства вины перед ней, её покойным мужем и детьми-сиротами. Точно таким же виноватым, хотя у него и не было для этого никаких оснований, чувствовал он себя перед двадцатью пятью миллионами русских – явных или потенциальных беженцев, – страдающих неизвестно за кого и за что. Но если тем двадцати пяти миллионам он, к сожалению, ничем не мог помочь, то для троих из них он хоть что-то мог сделать, потому и предложил им от чистого сердца свою помощь.

«Господи, но что будет, когда Ирина узнает о его предложении Светлане Викторовне перебраться к нему в квартиру? Нехорошо так думать, но лучше б она не дождалась его и, вообще, отказалась от переезда».

Но Светлана Викторовна дождалась. И не отказалась.

– Знаете, – сказала она Ивану Сергеевичу, когда они (опять вместе!) вышли из школы, – я весь день думала о вашем предложении. И так и этак. Как ни крути, но на сегодня это единственное реальное решение создавшейся проблемы. Я просто не вправе злоупотреблять Маришкиным долготерпением. Нам действительно лучше переехать к вам. Если вы, конечно, не передумали. – Светлана Викторовна пытливо посмотрела на спутника. – Или обстоятельства переменились. Сейчас так быстро всё меняется. Не успеваешь приспосабливаться.

– Моё предложение остаётся в силе. И если вы не опасаетесь за свою репутацию, можете перебраться хоть сейчас.

– При чём здесь моя репутация?

– Боюсь, наши коллеги могут неверно истолковать ваше решение. Могут возникнуть всевозможные идиотские сплетни, задевающие вашу честь.

Светлана Викторовна вскинула голову.

– Как прикажете вас понимать?

– Как честное, чисто житейское предостережение. Что поделаешь, если у нас невозможно совершить ни одного мало-мальски бескорыстного поступка без того, чтобы тебя немедленно кто-нибудь не облил грязью.

– Похоже, сплетни уже возникли. Я могу узнать их содержание?

– Нет ничего проще: я ваш любовник.

– Понятно. Велосипед не изобрели. Простенько и со вкусом. Вы огорчены?

– Я? Разве речь идёт обо мне? Сплетней больше, сплетней меньше – какая разница.

– Вы хотите сказать, что дело во мне? Спасибо за беспокойство, но я не маленькая и в состоянии отвечать за свои поступки. Пусть говорят.

– Вам виднее. Когда вас ждать?

– А что тянуть? Прямо сейчас и переберёмся.

– Сейчас так сейчас. Вам нужна моя помощь?

– Если можно.

– В пределах двух-трёх часов я в вашем распоряжении.

– Отлично. Я рассчитываю уложиться в тридцать-сорок минут.

«Этого времени вполне достаточно. На сборы хватит пять минут. Что мне собирать? Главное – дети. И мама. Так всё неожиданно получилось. Мама может обидеться. Даже наверняка обидится. Будет думать, что я давно всё задумала, а её не предупредила. Хотя прекрасно знает, что от неё нет секретов. Должна она понять, что у меня нет другого выхода. Не век сидеть на Маришкиной шее. И так Маришка всё чаще стала жаловаться на голову. Не хватает, чтобы у них с Саней дело дошло до развода.

Но хватит об этом. Что решено, то решено.

На чём мы будут спать? Из чего и чем будем есть? Вот о чём следует думать, а не забивать голову душещипательной ерундой».

От волнения Светлана Викторовна замедлила шаг, Иван Сергеевич резко вырвался вперёд. Он остановился, обернулся к растерянно замершей на месте Светлане Викторовне. Кашлянул.

– Светлана Викторовна, – полувопросительно, полуутвердительно сказал он, – вы у нас преподаёте русский язык.

– Да, – недоумённо откликнулась Светлана Викторовна.

– Вот иду и думаю: слово «бедность» – производное от слова «беда», так?

– Пожалуй.

– То есть, бедный человек – это человек, который попал в беду?

– Можно сказать и так.

– Но и слова: «бежать», «беженец», «беженка» мало того, что вытекают из того же корня, но и по смыслу тесно с ним связаны. Ведь люди бегут не от хорошей жизни, а как раз от беды, бедности. Так?

– Так-то оно так, но к чему вы клоните? На что намекаете?

– До чего мы все закомплексованы: «Как бы чего не вышло?», «А что скажет Марья Алексеевна?» И начинается достоевщина, миллион терзаний. А намекаю я на то, что, коли предлагаю вам переселиться на пустующую жилплощадь, то, наверное, подумал о том, из чего вы будете есть, и на чём вы будете спать.

– Вы что, ясновидящий?

– При чём здесь ясновидение? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что вас гложет в сию минуту. Неужели вы не понимаете, что именно этого они и добиваются?

– Кто они?

«Неужели, он и вправду?.. Имею ли я право рисковать детьми? А что, если?..»

Иван Сергеевич поднял вверх указательный палец.

– Я говорю о тех, которые там, наверху. Им надо сломать, унизить нас, втоптать в грязь, вытравить в нас всё человеческое. Уничтожить, пока мы не опомнились. Для этого и было всё затеяно. И Чечня в том числе. Чтобы мы растерялись и пали духом. Чтобы окрысились друг на друга. Чтобы передрались друг с другом. Чтобы сдались. Вот почему мы должны сплотиться, сжать зубы и держаться. Держаться, чего бы то нам ни стоило… Но мы, кажется, пришли. А, может, вам лучше сначала заглянуть ко мне, осмотреться, прикинуть, что к чему?

Светлана Викторовна заколебалась.

Ещё несколько минут такой «беседы», и она махнёт рукой на переезд. Что тогда?..

А глаза у него добрые. Грустные. Совершенно нормальные глаза. Не бывает у психов таких глаз. Насмотрелась в Грозном.

– Нет смысла. И время не хочется терять. Коли уж прыгать, так сразу, с разбега.

– Вам виднее.

Они вошли в подъезд и поднялись на третий этаж.

– Ох, – прошептала Светлана Викторовна, – представляю, как мама обидится.

И резко надавила на кнопку звонка.

То, что дверь открыла именно её мама, не вызывало ни малейшего сомнения. Иван Сергеевич впервые увидел, чтобы мать и дочь были так похожи. С поправкой на возраст, разумеется.

– Мамочка, знакомься, пожалуйста, – бодро проговорила Светлана Викторовна, когда они вошли в прихожую. – Это Иван Сергеевич. Он преподаёт у нас математику.

– Очень приятно. Вера Сергеевна.

Вера Сергеевна улыбнулась.

– Хорошо, что зашли. Раздевайтесь, пожалуйста. У меня как раз чайник вскипел.

– И правда, Иван Сергеевич, – поддержала маму Светлана Викторовна, – попейте чайку. Я тем временем соберусь. А где мои чебурашки? – Светлана Викторовна беспокойно прислушалась. – Что-то их не видно и не слышно.

– У себя. Где им быть? Заигрались, наверное.

– Тогда ладно. Пусть играют. Вы идите на кухню, а я пока…

Светлана Викторовна не смогла договорить, потому что в прихожую с восторженными воплями ворвались «чебурашки».

– Мама! Мамочка! Мамулечка!

Встав на корточки, Светлана Викторовна крепко прижала к груди детей, уткнув лицо в их русые головки.

Ивана Сергеевича неприятно поразила их худоба и бледность. А ещё откровенный испуг в глазах, когда они увидел незнакомого дядю.

Дети войны.

«Вот и опять пришла к нам война. Взрослые дяденьки с высоких трибун произносят красивые слова о родине и свободе, о мире и взаимопомощи, о демократии и порядке; молодые парни под треск этих фраз остервенело убивают друг друга, а расплачиваются за всё женщины и дети».

– Ах, вы мои роднулечки, – ласково ворковала Светлана Викторовна, легонько покачивая худенькие детские тельца, – ах, вы мои пташечки, ах, вы мои чебурашечки, соскучились по мамочке? Не скучайте. Я вас не брошу. Чего вы испугались? Дяди? Не надо бояться дяди. Дядя хороший. Добрый дядя. Он любит маленьких детишек. Он приглашает вас в гости. Пойдём к дяде в гости? А если нам понравится там, останемся у дяди жить. Хорошо, мои маленькие?

– А я не маленький. – Мальчик вырвался из материнских рук, вскинув голову, гордо посмотрел на незнакомца. – Я большой. Мне пять лет.

– Тогда давай знакомиться.

Иван Сергеевич подал руку.

– Меня зовут Иван Сергеевич. Можно просто – дядя Ваня. Я работаю вместе с твоей мамой. А тебя как?

– Серёжа, – тихо ответил мальчик. – А это моя сестрёнка Аннушка. Ей три годика.

– Очень рад познакомиться, – серьёзно сказал Иван Сергеевич, бережно пожимая маленькую тёплую ладошку. – У меня был сын. Ты очень похож на него. Его тоже звали Серёжа.

– А где он сейчас? Он уехал от вас?

– Нет. Он погиб. Много лет назад. Вместе с мамой, бабушкой и дедушкой.

– На них упала бомба?

– Нет. Они разбились на машине.

– И вы теперь живёте один?

– Совсем один.

– И вам скучно?

– Очень скучно. Вы придёте ко мне в гости?

– И вам будет весело?

– Очень весело.

– Тогда придём.

Серёжа выдернул ладошку из руки Ивана Сергеевича и повернулся к матери.

– Мама, мы, правда, пойдём в гости к дяде Ване?

– Пойдём, Серёженька. Сейчас и пойдём. Я только соберу вещи.

– Аннушка, – сурово обратился Серёжа к сестрёнке, – хватит лизаться. Ты хочешь в гости к дяде Ване?

– Хочу, – безропотно пролепетала Аннушка, покорно глядя в рот старшему брату.

– Тогда пойдём собирать Настеньку.

– Пойдём.

Взявшись за руки, они ушли в свою комнату.

Вера Сергеевна изумлённо всплеснула руками.

– Вы что, расписались? – спросила она, обращаясь почему-то к Ивану Сергеевичу.

– Мама! – возмущённо крикнула Светлана Викторовна. – Что ты городишь?

– Но я так поняла, что ты собираешься переехать к…

Вера Сергеевна запнулась.

– К Ивану Сергеевичу, хочешь ты сказать? Да, мы действительно переезжаем к нему, но выводы из этого ты сделала совершенно неправильные. Если бы я до такой степени сошла с ума, что надумала выйти замуж, то, будь уверена, тебя бы я поставила в известность. Но, как это ни странно, я пока ещё не окончательно рехнулась.

– По-твоему, замуж выходят только сумасшедшие? И за Андрея ты вышла замуж потому, что сошла с ума?

– Не знаю, сошла ли я тогда с ума, но то, что была дурой набитой – это точно. Но с тех пор я поумнела. Так поумнела,..

– Что дальше некуда, – закончила за дочь Вера Сергеевна.

– Мамочка, давай не будем препираться. Вряд ли мы доставляем большое удовольствие нашему гостю.

– Но могу я узнать, что ты задумала?

– Всё очень просто, дорогая мамулечка. Иван Сергеевич был так любезен, что согласился сдать нам комнату.

– Неужели нельзя было предупредить нас заранее? Не чужие. И, затем: разве кто-нибудь гонит вас отсюда? Кто-нибудь сказал вам хоть одно слово?

– Мамочка, давай не будем переливать из пустого в порожнее. Мы с тобой предостаточно беседовали на эту тему. Мне надо собираться. Человек ведь ждёт! Сказала, за пять минут управлюсь, а мы полчаса мелем воду в ступе.

– Как у тебя всё легко получается. А ты подумала, на кого оставишь детей? Или будешь таскать их с собой на работу?

– Зачем? Мы не за тридевять земель перебираемся, а в соседний дом. Я могу утром приводить их сюда, или, ещё лучше, ты приходи к нам. Надеюсь, Иван Сергеевич не станет возражать?

– Напротив, – сказал Иван Сергеевич. – Буду рад. В наше время опасно оставлять квартиру без присмотра.

– Вот оно что, – задумчиво произнесла Вера Сергеевна. – Возможно, ты права. Это действительно разумно. Но всё равно надо было предупредить заранее.

– Я сама только сегодня всё решила.

Вера Сергеевна лишь вздохнула в ответ.

– Мамочка, – Светлана Викторовна широко улыбнулась, – а где твой обещанный чай? Остыл, наверное? А Иван Сергеевич умирает от жажды. Правда, Иван Сергеевич?

Иван Сергеевич неопределённо хмыкнул.

– Ох, и правда, – встрепенулась Вера Сергеевна. – Что я вас держу в прихожей? Пойдёмте со мной.

Она увлекла Ивана Сергеевича на кухню.

– Так неожиданно всё получилось, – пожаловалась Вера Сергеевна гостю, усаживая Ивана Сергеевича за стол и ставя перед ним чашку с чаем. – Прямо, как снег на голову: не знаешь, что делать. Вы с чем будете: с вареньем или конфетами?

– Спасибо. Не беспокойтесь.

Иван Сергеевич взял карамельку.

– Детей жалко. Только немного отошли, привыкли, поправляться стали. Вы бы посмотрели, какие они были. Вспомнить страшно, сердце кровью обливалось, глядя на них. Как с того света явились. Худые, кожа да кости, в чём только душа держалась. Чёрные, будто их неделю в грязи валяли, вшивые. Я их мыла-мыла, думала, никогда не отмою. – Вера Сергеевна вздохнула. – Сейчас они ещё ничего, на людей похожи. И вот: опять на новое место. Я ничего не хочу сказать, – спохватилась она, – может, им там неплохо будет. А всё равно жалко.

– Светлане Викторовне виднее.

– Я её понимаю. Ей перед Сашей и Маришкой неудобно. Не хочет им мешать. Тоже ведь молодые, самим ещё пожить хочется, а попробуй, поживи, когда все четверо в одной комнате. Дети большие, всё понимают. А она гордая. С детства такая: скорее умрёт, чем гордыней поступится.

Вера Сергеевна замолчала, и не понятно было, чего в её словах больше: осуждения или невольного уважения.

– Хотите ещё чаю? – спросила Вера Сергеевна, заметив, что чашка у Ивана Сергеевича опустела.

– Спасибо. Не надо.

– Не буду наставать. – Вера Сергеевна улыбнулась. – Сама терпеть не могу назойливых хозяек.

Она взяла в руки пустую чашку Ивана Сергеевича, задумчиво повертела её и поставила на место.

– А раньше вы держали квартирантов?

– В том смысле, в каком это все понимают – нет. Так, жили иногда друзья. Обычно недолго. Поругаются с женой – ко мне, поживут день-другой, помирятся – домой. До следующей ссоры. Лишь один приятель как-то несколько месяцев прожил. Но и он уехал.

– А вопрос с квартплатой вы решили?

– Решили. Деньги, как таковые, меня не интересуют. Через пару недель я перееду на дачу и буду жить там до конца ноября. В это время квартира обычно пустует, и мне будет гораздо спокойнее знать, что там живут порядочные люди, на которых я могу положиться. Не нужно будет таскаться в город, смотреть с трепетом сердца: ограбили не ограбили? Спокойствие души, по-моему, стоит квартплаты.

– Хорошо. А зимой?

– До зимы ещё дожить надо. Повторяю, я не собираюсь наживаться на чужой беде.

– Понятно, – повеселела Вера Сергеевна. – Очень удачно всё складывается. Тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить.

Она постучала согнутым пальцем по столешнице.

– А далеко ваша дача?

– На Тверце. Вернее, не на самой реке, а примерно в двух километрах от неё, через лес. Место неплохое и добираться удобно. Можно на автобусе, можно на электричке. Примерно одинаково. Вся дорога от крыльца до крыльца, если ничего не ждать, занимает не больше часа.

– Большой участок?

– Двенадцать соток.

– Большой. Давно получили?

– В восемьдесят втором году. Собственно, это два участка: один тестя, второй мой. Мы их слили в один. Тогда и деревья посадили. Сейчас огромные вымахали. Вишен, слив, яблок – море. Одно мученье – не знаешь, куда девать. Закапывать жалко, вот и бегаешь по знакомым, набиваешься. С каждым годом всё труднее: сейчас у всех дачи.

– Мы не обзавелись участком, – вздохнула Вера Сергеевна. – А так хочется покопаться в земле. Муж всю жизнь мотался по командировкам, дома бывал наездами, у меня дети на руках, тоже минуты свободной не было. Как-то раз мы всё-таки взяли участок, а потом пришлось отказаться: не нашлось денег, чтобы заплатить вступительный взнос. Сейчас жалеем со стариком: надо было как-то выкрутиться. Занять, в конце концов. Дача – такое подспорье в наше время, особенно для детей. Ведь совсем без витаминов растут. Разве на базаре накупишься? Когда ведро картошки – 10 тысяч! Мыслимое дело? Раньше на такие деньги можно было купить две машины. И куда мы катимся? Страшно подумать. Мы – ладно, своё отжили, детей жалко. Что их ждёт бедных? Не знаю.

Она вопросительно глянула на Ивана Сергеевича, как бы ожидая ответа, но он молча пожал плечами.

– Ладно, – отмахнулась от назойливых мыслей Вера Сергеевна, – что я всё о себе. Можно задать вам один нескромный вопрос?

– Пожалуйста.

– Вот вы ещё молодой видный мужчина, а живёте один. Не тяжко вам? Почему не женитесь, если не секрет?

– Вопрос, конечно, интересный, – усмехнулся Иван Сергеевич. – Если ответить на него кратко, не испытываю такой потребности.

– Странно.

– Мама, – донёсся до них сердитый голос Светланы Викторовны, – я всё слышу. Перестань пытать человека.

Вера Сергеевна покачала головой и, встав, закрыла кухонную дверь.

– В детстве у неё была любимая сказка, – сказала она, усаживаясь на место, – про девочку, которая заблудилась в лесу. Забыла название. Помните: «Высоко сижу, далеко гляжу»?

– Мой сын был помешан на этой сказке. Я её раз сто ему читал.

– Вы очень любили жену?

– Не любил, не женился бы. Какое теперь это имеет значение? Но я понимаю, к чему вы клоните. Даю вам исчерпывающий ответ. Во-первых, у нас со Светланой Викторовной ничего нет. Во-вторых, я не сексуальный маньяк, так что за честь вашей дочери можете не опасаться. В-третьих, никаких пьянок и бардаков в своём доме я не устраиваю. Что ещё вас интересует?

Дверь широко распахнулась, и на кухню ворвалась рассерженная Светлана Викторовна.

– Ма-ма! – гневно выкрикнула она. – Кто дал тебе право оскорблять человека? Как тебе не стыдно! Я не маленькая, и не нуждаюсь в твоей опеке.

– Но должна я хоть немного узнать человека, с которым моей дочери предстоит жить под одной крышей? Столь естественное желание. Глупо сердиться и обижаться на родную мать. Кроме того, ничего обидного, тем более оскорбительного, я не сказала. Надеюсь, Иван Сергеевич подтвердит это.

– Да-да, конечно.

– Вот видишь. – Вера Сергеевна с сожалением посмотрела на дочь. – Иван Сергеевич прекрасно всё понимает. А ты, вместо того, чтобы вмешиваться в чужой разговор, лучше бы собиралась побыстрее. Чего копаешься? Ты что, едешь на край света? Не обязательно забирать все вещи в один день. Переносишь постепенно. Возьми самое необходимое.

– Я так и сделала. Всё равно, помимо чемодана набилась целая сумка. Вот как мы разбогатели.

Светлана Викторовна усмехнулась своим словам и вопросительно глянула на неподвижно сидящего Ивана Сергеевича.

– Пойдёмте?

– Пойдёмте, – откликнулся Иван Сергеевич.

Он неторопливо встал с табурета и вышел в прихожую. На полу, возле входной двери стояли чемодан и небольшая, туго набитая сумка. Иван Сергеевич приподнял вещи: совсем лёгкие. Торопливо выбежали из своей комнаты готовые «чебурашки», с ходу облепили мать, путаясь у неё под ногами и мешая одеться.

– Может, оставишь их пока здесь? – посоветовала дочери Вера Сергеевна. – Зачем зря мучить детей. Устроишься там спокойно, а вечером я приведу их к тебе.

– Я им говорила, оставайтесь с бабушкой. Не хотят, рвутся в гости к дяде. Может, и ты пойдёшь с нами?

– Владька с Димкой на улице болтаются, у них ключей нет. Мы к вам нагрянем вечером, если Иван Сергеевич не возражает.

– Почему я должен возражать? Первый подъезд, четвёртый этаж, квартира номер двенадцать. В любое время.

– Ладно, мама, мы пошли.

х х х

Весь переезд отнял у них ровно пятнадцать минут.

Когда они, наконец, поднялись на четвёртый этаж, Иван Сергеевич открыл дверь, гости смущённо и несколько робко вошли в его квартиру. У Светланы Викторовны широко открылись глаза. Невольно думая весь день о том, как он живёт, она воспроизводила свою собственную грозненскую квартиру, какой она могла стать, если бы Андрей хоть пару месяцев пожил в ней один.

Действительность, как всегда, оказалась непредсказуемой. Квартира сияла и блестела. Ни пылинки, ни паутинки, ни соринки, ни мусоринки. Её просто сразил прекрасно начищенный паркет. Она не представляла, что в наше время ещё может быть такое чудо.

Но окончательно убила Светлану Викторовну огромность и какая-то беспредельность квартиры. Начать с того, что один только коридор едва ли не превосходил размерами всю мамину квартиру. В нём, без преувеличения, можно было ездить на велосипеде. Запрокинув золотистую голову, она изумлённо рассматривала высоченные ослепительно-белые потолки. Маленькой бедной девочкой, заблудившейся в сказочном замке, подавленно переходила из одной громадной комнаты в другую, ещё более просторную. Потерянно озиралась на кухне, в которой спокойно уместились бы три её грозненские. Робко заглянула в выложенную розовым кафелем ванную, размером с Маришкину комнату, в туалет, кладовую.

Свежие обои, яркая, сочная краска, чистота и порядок. Неужели он один следит за всем и убирает всё один? Не может быть.

Поразила Светлану Викторовну и мебель. Не та ширпотребовская полированная стружка, к которой она привыкла и которая стояла у всех родных и знакомых, а настоящая, сделанная на заказ из какого-то натурального дерева. Особенно восхитил её высокий и необыкновенно изящный книжный шкаф в одной из комнат. Он был так чудесно разукрашен всевозможными завитушками и финтифлюшками, что Светлана Викторовна не удержалась и бережно погладила его покрытую блестящим лаком дверцу.

К её удивлению в нём стояли одни детские книги. Было их много, все её любимые авторы: Гайдар, Носов, Воронкова, Осеева, Пантелеев, Беляев, Булычёв и многие другие.

– Это Серёжина комната, – пояснил Иван Сергеевич. – Вся, так называемая, взрослая литература у меня. Если что понадобится, не стесняйтесь, заходите и берите. У меня неплохая библиотека.

– Спасибо, но мне сейчас не до книг.

– Я не имел в виду, что вы тотчас помчитесь туда. Это на будущее. Чтобы не ходить в библиотеку. Во всяком случае, у меня есть практически вся русская классика. Иностранная, правда, выборочно. Лишь те авторы, которые мне нравятся. Но вы правы: сейчас не до книг. Да, где вы хотите разместить детей? По-моему, здесь им будет лучше всего. Мальчик может спать на Серёжиной кровати, девочка – на диване. Или, наоборот, как им будет удобнее. Они не писаются?

– Нет.

– Вот и прекрасно. Бельё в левом шкафу. Вам остаётся тёщина комната. Я думаю, вы сами сделаете там всё, что надо. Не буду путаться под ногами. Если потребуется, что передвинуть, позовёте. Всё, что обнаружите в шкафах, в вашем полном распоряжении. Ничего не жалейте. Всё бельё чистое.

– Спасибо, но об этом не может быть речи. Мы вполне уместимся в одной комнате. Разве я могу оставить их одних?

Светлана Викторовна обняла «чебурашек», смущённо жавшихся к её подолу.

– Вам виднее. Но всё равно та комната будет числиться за вами. По крайней мере, можете там заниматься.

– Спасибо.

– Да, вот ещё что: вы смотрите телевизор?

– Очень редко. А дети любят. Особенно мультики.

– Тогда нужно будет принести телевизор из кладовой. Ему хоть немало лет, но фактически он новый.

– Вы что, его в кладовке смотрите?

– Я телевизор вообще не смотрю. С августа девяносто первого. Меня воротит от одного вида всех этих рож. Куда его лучше поставить?

– Тогда к нам, если можно. Они не засыпают без «Спокойной ночи…»

– Хорошо. Я притащу телевизор немного позже. В общем, располагайтесь как дома, а я… да, погодите, вы на чём будете спать?

– Я лягу с Аннушкой. Она боится спать одна. Если она проснётся ночью и не обнаружит меня рядом, то здесь будет такое… Да, моя сладенькая?

Светлана Викторовна бережно поцеловала девочку в затылок. Аннушка автоматически вскинула вверх ручонки с зажатой в них потрёпанной куклой.

– Ну-у, стыдись, моя крошечка, – укоризненно протянула Светлана Викторовна, вновь целуя ребёнка. – Ты уже большая, чтобы сидеть на ручках. Бери пример со своего брата.

Аннушка вздохнула и опустила ручки.

Иван Сергеевич присел на корточки.

– Что вы стоите? – ласково обратился он к «чебурашечкам». – Пришли к дяде в гости, а сами робеете, за маму держитесь. Или вы её хвостики? Не бойтесь, не убежит ваша мама. Идёмте со мной, покажу вам кое-что.

Иван Сергеевич подошёл к правому шкафу и жестом фокусника широко распахнул его дверцы. Шкаф был битком забит всевозможными игрушками. В глазах зарябило от их красочного разноцветья.

– Кукол вот только нет, – с сожалением произнёс Иван Сергеевич. – Но зато имеется самая настоящая железная дорога, вы можете катать по ней свою Настеньку в самом настоящем вагоне. Сейчас мы с вами достанем вон ту коробку…

– Нет, нет, – испуганно замахала руками Светлана Викторовна, – никакой железной дороги. Только её мне сейчас не хватает. Поиграйте пока во что-нибудь другое.

Иван Сергеевич убрал коробку на место.

– Ладно, – ободряюще кивнул он, – никуда не убежит от нас железная дорога. Мы в неё завтра обязательно поиграем. Её и вправду долго настраивать, и места она много занимает, а маме сейчас не до игры. Потому что к нам придут гости, и маме надо успеть приготовить что-нибудь вкусненькое. Вы будете печь пирог? – обратился он к Светлане Викторовне. – Идёмте, я покажу, где что лежит.

– Какой ещё пирог? – удивилась Светлана Викторовна. – Зачем?

– Как зачем? Вы что, посадите гостей за пустой стол?

– Может, они не придут.

– Придут – не придут, а стол должен быть накрыт, если мы с вами себя уважаем.

– Не умею я печь пироги. И не из чего. Вот за картошкой надо сбегать, хоть какой-то ужин приготовить детям.

– Не надо никуда бегать. В кладовой целый ящик с картошкой. В него умещаются три мешка. Неужели вам этого мало? Ладно, я сам спеку пирог, если вы не умеете. Мне не привыкать. Моя жена была вроде вас, ничего не умела. Хорошо, что дрожжи остались с выходного.

– Вы будете печь пирог?

– Да. Что здесь такого?

– Аттракцион невиданной щедрости. Я сейчас заплачу от восторга. Не надо. Обойдёмся без вашего пирога. И картошки вашей не надо. Да, я – нищая. Я не стыжусь и не скрываю этого. Но я не побирушка! Запомните, пожалуйста. Я милостыней не питаюсь. И если вы позвали нас сюда, чтобы издеваться над нашей нищетой и кичиться своим благородством, то, извините покорно, поищите кого-нибудь другого для своих упражнений.

– Хочу пирожка, – неожиданно выпалила Аннушка, доверчиво глядя на Ивана Сергеевича большими и серыми как у матери глазами.

– Что вы наделали? – процедила Светлана Викторовна. – Кто позволил вам издеваться над ребёнком?

– Я? По-моему, это вы издеваетесь над ними. Знаете что, нам явно надо поговорить. Идёмте на кухню.

Светлана Викторовна поколебалась, но пошла вслед за Иваном Сергеевичем.

Плотно закрыв дверь, Иван Сергеевич несколько минут молча разглядывал Светлану Викторовну, словно увидел её впервые. Она с вызовом ответила ему тем же.

– За что вы так ненавидите меня? – первым нарушив молчание, печально произнёс Иван Сергеевич. – Что я сделал вам плохого?

– С чего вы взяли? Я вовсе не ненавижу вас. И ничего плохого вы мне не сделали. Напротив, только хорошее. За что я вам искренне благодарна. Но я не нуждаюсь в благотворительности!

– Звучит красиво. Но, ради Бога, объясните мне, пожалуйста, что вы имеете в виду под словом «благотворительность»? А то, как бы я опять не начал заниматься ею.

– Не юродствуйте. Вам не идёт.

– Мне нет дела до того, что мне идёт, а что не идёт. Я не мальчик, слава Богу, и не комплексующая примадонна. А вас я вторично прошу, причём совершенно серьёзно, объяснить мне значение слова «благотворительность», как вы его понимаете.

– Благотворительность – это, когда человеку подают милостыню. Вот как я её понимаю.

– Прекрасно. Благотворительность – это милостыня. Согласимся с вами. Вам виднее. Но тогда, что такое милостыня? Насколько я разумею, милостыня – это, когда нищий стоит на паперти, а купец или кто там ещё подвернётся, проходя мимо, подаёт нищему грошик, дабы тем спасти свою душу, так как, подавая грошик, он совершает богоугодное дело. То есть, фактически, купец получает несравненно больше, чем даёт и, тем более, чем получает нищий. Действительно, разве можно сопоставить: грошик, на который нищий купит кусочек хлеба и вечное блаженство в раю, которое получит купец в обмен на потраченный грошик? Таким образом, нищий, отказывающийся взять из рук купца медный грошик (как бы тот купцу не достался, и какими бы помыслами купец не руководствовался, подавая тот несчастный грошик нищему), автоматически отказывает купцу в будущей вечной блаженной жизни и обрекает его на вечные муки в аду. Котлы с кипящей смолой и прочие прелести. Так скажите, ради господа, за что вы так ненавидите меня?

– Ну, знаете, – Светлана Викторовна возмущённо вскинула голову, – вы всё перевернули с ног на голову. Я ещё осталась и виновата.

– Вы хотите сказать, что я виноват? В чём? Смилуйтесь, государыня рыбка, объясните, пожалуйста, в чём я провинился перед вами? Что вы молчите? Не хотите или не можете? Хорошо. Подойдём с другого бока. Начнём с самого начала. Вы пожаловались мне…

– Я вам не жаловалась.

– Хорошо. Не жаловались. Вы рассказали мне о том, в каком тяжёлом жилищном положении оказались после того, как были вынуждены спешно покинуть город Грозный. Что у вас даже нет денег на то, чтобы снять или купить квартиру. Так?

– …

– Хорошо. Идём дальше. Я, со своей стороны, рассказал вам, что у меня прямо противоположная ситуация: я живу один в пустой квартире. Так? Идём дальше. Вы с детьми переселяетесь ко мне. Ваша родная мать с вашими ближайшими родственниками собираются вечером навестить вас. Вполне естественное, кстати говоря, желание. Так? Поскольку я всё ещё являюсь хозяином данной квартиры, постольку мне далеко не безразлично, как отзовутся обо мне пусть даже и посторонние мне люди. Учитывая ваше положение (внезапный переезд, отсутствие запасов и, напротив, их избыток у меня), я, без всякой задней мысли, предлагаю вам посильную помощь в организации приёма гостей. То есть, выполняю свой христианский долг, как я его понимаю. И что получаю в ответ? Мощный залп ненависти, чуть ли не истерику. На мою голову обрушиваются страшнейшие обвинения, но когда я прошу объяснить конкретно, в чём именно меня обвиняют, что такого плохого я сделал или, наоборот, не сделал – в ответ тишина. Сударыня, вы можете сказать мне толком, что вам нужно от меня?

– От вас мне ничего не нужно! Можете вы это понять, ни-че-го! И, ради бога, оставьте меня и моих детей в покое. Вот единственное, что я у вас прошу.

– Ничего, к вашему сведению, это ноль, пустота. Оставить в покое просят человека, который навязывается, пристаёт к другому человеку. С чего вы взяли, что я навязываюсь к вам? С чего вы возомнили себя центром вселенной, пупом земли? Если я не хочу ударить в грязь лицом, то уж, во всяком случае, не перед вашим величеством, а перед гостями, которые придут в мой дом. Ибо, я – русский и гость для меня – священная особа.

– А если бы на моём месте была восьмидесятилетняя старуха, вы старались бы точно также? – язвительно заметила Светлана Викторовна.

– Вот вы о чём. Теперь понятно. На колу висит мочало, начинаем всё сначала. Думаете, хочу купить вас за килограмм картошки? Но вы, разумеется, цените себя гораздо дороже (как же, пуп земли, центр вселенной), только зря стараетесь. Я вовсе не стремлюсь к вам в постель. Вы не в моём вкусе. Скажу больше: как женщина вы мне не нравитесь. Даю практический совет: когда будете принимать ванну, внимательно посмотрите на стену – там вмуровано большое зеркало – у вас значительно поубавится спеси. Гарантирую вам это. И, если быть предельно откровенным, у меня есть любовница. Вам до неё очень, очень далеко. Вы несопоставимые величины. Не хочется вас оскорблять, но вы перед ней жалкий заморыш. Что касается моего отношения к вам, то мне вас по-человечески жаль, вас и особенно ваших детей. Как мне жалко все шесть миллионов беженцев. Но для них я, в отличие от вас, к моему величайшему сожалению ничего не могу сделать. Так что не воображайте, пожалуйста, то, чего нет и чего вам, судя по вашей реакции, очень хочется. А пирог я спеку, хотя бы потому, что люблю это делать. И ужин приготовлю: для гостей, для ваших детей и для вас тоже. Это моё право, как ваше право отказаться от своей доли. Вы имеете полное право сделать красивый жест и громко хлопнуть дверью, но советую прежде вспомнить о своём родном брате и его жене, которые приютили вас, но которые вряд ли обрадуются вашему вторичному появлению в их доме. Я закончил. И не надо, пожалуйста, так страстно сверкать глазами.

– Ка-а-ак я вас ненавижу, – прошипела Светлана Викторовна. – Какой вы грязный и мерзкий человечишка.

– К величайшему моему сожалению, – развёл руками Иван Сергеевич, – я и в этом не могу ответить вам взаимностью. Не перегружайте напрасно нервную систему отрицательными эмоциями, лучше начинайте устраиваться. И не забудьте подготовиться к завтрашним урокам.

х х х

Светлана Викторовна замерла посреди комнаты, растерянно озираясь по сторонам. Её глаза бессмысленно скользили по чужой, незнакомой обстановке, не в силах зацепиться на чём-либо.

Где она? Как она сюда попала?

Бежать. Немедленно бежать отсюда. Из этого грязного логова, где так коварно, так грубо обошлись с ней.

Какой негодяй! Какой мастер фальсификации! Настоящий волк в овечьей шкуре. Таким невинным ягнёночком прикинулся, так подло заманил её в ловушку.

А она поверила, помчалась прямо в западню. Дура набитая, так ничему и не научилась. Била её жизнь, била – всё без толку. Так жестоко обмануться в человеке.

Нет. Бежать. Бежать. Ни минуты, ни секунды не задержится она в этом доме. Ноги её здесь больше не будет.

Где дети? Почему их не слышно?

Прошло ещё несколько длительных минут, прежде чем она смогла сосредоточиться и обнаружить своих ненаглядных «чебурашечек», мирно копошащихся на полу возле заветного шкафа с игрушками. Их громоздилось возле «чебурашек» уже громадная куча, а они всё лезли и лезли за новыми игрушками, сосредоточенно рассматривали со всех сторон, клали на пол и ныряли в шкаф за другими сокровищами.

Боже мой! Светлана Викторовна схватилась за голову. Не меньше часа потребуется, чтобы убрать всё барахло обратно в шкаф. Маришка с минуты на минуту вернётся с работы домой. Что она скажет, нет, подумает (потому что она ничего не скажет), когда они припрутся назад?

А что она сама скажет дома? Как объяснит своё возвращение? Иван Сергеевич оказался таким подлецом и негодяем, что помимо того, что бесплатно предоставил им свою квартиру, предложил ещё – мерзавец! – испечь в честь переезда пирог и, мало того, чуть ли не насильно заставляет пользоваться собственной картошкой.

Как подобные объяснения будут выглядеть со стороны?

Но не может она оставаться здесь теперь. Не может.

Светлана Викторовна бросилась к детям.

– Мама! Мама! – радостным хором завопили «чебурашки». – Смотри, какие хорошие игрушки. Смотри, как их много. Смотри, какая большая машина. А вот это самая настоящая железная дорога. Мы завтра соберём её с дядей Ваней.

Такие радостные, такие сияющие лица, такой восторг плещется в их ребячьих глазёнках.

Светлана Викторовна бессильно опустила руки.

Она не сможет переступить через эти глазёнки. Она, прежде всего – мать, прежде всего – мать…

Лишь потом всё остальное.

– Играете? Играйте, мои сладенькие, играйте. А я пока разберусь с вещами.

Светлана Викторовна открыла чемодан, раздёрнула на сумке молнию и принялась методично раскладывать вещи по своим местам. Работа затянулась, так как было трудно ориентироваться в чужой комнате.

Когда чемодан и сумка освободились, она вынула из шкафа запечатанный в целлофан комплект постельного белья (его там лежала целая стопка, не менее двадцати комплектов), недрогнувшей рукой разорвала плёнку и застелила софу. Здесь будет спать Серёжа.

Теперь надо подумать о них с Аннушкой. В комнате больше ничего не было такого, на чём можно было бы спать. Про какой диван он говорил?

Делать нечего. Светлана Викторовна решительно направилась на кухню.

Иван Сергеевич, подпоясанный цветастым передником, сидел на табурете и сосредоточенно чистил картошку. Тоненькая ровная кожура непрерывной струйкой вытекала из его быстрых ловких пальцев. Работа двигалась споро. Белые очищенные картофелины одна за другой шлёпались в большую кастрюлю с водой. Навык у него, безусловно, был.

На плите стояли две обширные сковородки, в них, весело шкворча, жарились котлеты. В эмалированном ведре, стоящем на другом табурете возле батареи парового отопления, закисая, пузырилось тесто. Весь стол был заставлен разнокалибренными стеклянными банками с домашними соленьями, маринадами и компотами. Чего в них только не было.

Зачем ему столько? Неужели он один съедает всё? Не лень ему возиться с заготовками? Какой адский труд. Впрочем, это его личное дело.

Светлана Викторовна открыла рот, собираясь обратиться к Ивану Сергеевичу, и с удивлением обнаружила, что не в состоянии произвести ни звука. Мало того, губы её почему-то запрыгали, задрожали, и она с ужасом почувствовала, что сейчас здесь, на этом самом месте разревётся, как маленькая, всеми покинутая и глубоко несчастная девочка, какой она ощущала себя в самой сокровенной глубине измученной души.

А Иван Сергеевич методично чистил картошку.

Светлана Викторовна, что есть силы, ущипнула себя за ягодицу и громко кашлянула.

Иван Сергеевич поднял голову и вопросительно посмотрел на неё.

– Я хотела сказать вам, – натужно улыбаясь, пробормотала Светлана Викторовна, не в силах оторвать глаз от его сильных рук с зажатой в них не дочищенной картофелиной, – я хотела вас попросить, – поправилась она и … замолчала.

Господи, всё бы отдала на свете за то, чтобы находиться сейчас где-нибудь далеко-далеко отсюда, от этого столь ненавистного ей человека.

– Аннушке не на чем спать, – наконец выдавила она и, тряхнув головой, с вызов взглянула прямо ему в глаза.

– Аннушке? – удивлённо переспросил Иван Сергеевич, но тут же спохватился. – Ах, да, вашей девочке. В большой комнате стоит диван-кровать. Вы его видели. Можете переносить пока с него подушки, прикиньте, куда лучше поставить, а я тем временем дочищу картошку, немного осталось, и мы с вами перетащим диван в вашу комнату.

Светлана Викторовна согласно кивнула, развернулась и молча вышла из кухни. С работой она управилась в пять минут и, от нечего делать, принялась изучать обстановку комнаты. Она и правда была большая, метров тридцать, не меньше. Мебели было много, но она не угнетала. Светлана Викторовна подошла к стенке, состоящей из двух посудных и двух одежных шкафов, как и вся мебель в этой квартире выполненных на заказ.

Через стеклянные дверцы посудных шкафов она подробно рассмотрела их содержимое, не поленилась открыть нижние дверцы. Оба шкафа были забиты битком. Разница состояла в том, что один из них был заполнен хрусталём, а второй – фарфором. Хрусталь её разочаровал. Светлана Викторовна не была большим знатоком, но ей показалось, что хозяева больше думали о количестве, нежели о качестве покупаемых изделий. А вот фарфор ей понравился. От одного чайного сервиза она долго не могла отвести глаз. Мысленно представила большую дружную семью, сидящую вечером за столом и пьющую чай из этих чашек…

Мечты, мечты… Светлана Викторовна рассеянно открыла дверцу соседнего одежного шкафа. В нём висела верхняя женская одежда. Она собралась захлопнуть дверцу, когда её внимание привлекла висевшая в углу тёмно-коричневая норковая шубка. Светлана Викторовна тихонько ахнула, увидев эту прелесть. Она всю жизнь мечтала о такой, прекрасно сознавая, что мечта её так и останется мечтой.

И теперь не удержалась, ласково погладила мягкий шелковистый мех. После этого было просто невозможно не снять шубку с вешалки и не накинуть на плечи. Длина была в самый раз. Светлана Викторовна сомнамбулически просунула руки в рукава и подошла к трюмо.

Чуть-чуть великовата. И вправду заморыш. Почему он её не продал? Всё равно, моль сожрёт. Чья она: жены или тёщи?

Светлана Викторовна ещё несколько минут покрасовалась перед зеркалом и уже начала расстёгивать пуговицы, когда увидела быстро входящего в комнату Ивана Сергеевича.

Вот он заметил её. Замер. Глаза широко раскрылись.

Жены.

Долго потом удивлялась Светлана Викторовна непонятному спокойствию, овладевшему ею. Она не испытала ни тени смущения, будто так и должно было быть, что она, без всякого на то позволения, надела вещь покойной жены хозяина.

– Извините, – сказала Светлана Викторовна ровным голосом, безмятежно глядя на безмолвного Ивана Сергеевича, – случайно обнаружила эту прелесть, не удержалась, примерила.

– Ничего страшного.

Иван Сергеевич взял себя в руки.

– Это вашей жены?

– Да.

Светлана Викторовна повесила шубку на место.

– Совсем новая.

– Она купила её незадолго до смерти. Пару раз успела надеть.

– А я подумала, что это вашей тёщи. Иначе ни за что бы ни надела. Ещё раз извините, пожалуйста.

– Тёщиных вещей здесь нет. Я их отвёз на дачу. Часть сжёг, часть пока валяется. Надо бы и это всё куда-то сдать, да руки не доходят. Висят и висят. Но что мы стоим?

х х х

«Заговор», «Вечер предательств», – такими словами могла бы охарактеризовать Светлана Викторовна тот вечер.

Необыкновенное спокойствие, неизъяснимая лёгкость души исчезли также внезапно, как и появились. Опять сумятица и неопределённость.

Светлана Викторовна достала из сумки тетради, села за письменный стол и включила бра. Когда-то за этим столом маленький мальчик готовил уроки, читал любимые книжки, может быть, рисовал или мастерил что-нибудь. А теперь его обгорелые косточки гниют потихоньку в сырой земле рядом с такими же косточками мамы, дедушки и бабушки. И посторонний, чужой человек сидит на его месте, готовится к урокам.

Светлана Викторовна вздрогнула и взглянула на «чебурашек». Они ещё не насытились столь неожиданно свалившимся на них богатством, принадлежавшим когда-то другому мальчику, и всё столь же самозабвенно копались в игрушках.

Но вряд ли тому мальчику, выросшему в любви и холе, довелось испытать и тысячную долю из того, чего с избытком хлебнули два маленьких существа, повинных лишь в том, что имели несчастье родиться там, в Грозном, а не здесь, где родился хозяин всех этих дорогих игрушек.

Что ещё уготовано её детям, у которых так легко, походя, было отнято самое дорогое – их будущее? Что их ждёт в дальнейшем: нищета, унижение, бесконечные поиски куска хлеба и бессильная ярость от попранного чувства собственного достоинства.

Неизвестно, что лучше: внезапный страшный взрыв, мгновенная огненная вспышка, ставящая окончательную точку или тяжёлое беспросветное существование?

Светлана Викторовна, как назойливых мух, отогнала забредшие в голову мрачные мысли. Слишком часто они посещают её в последнее время.

Она открыла тетрадь. Работа, как всегда, увлекла её, заглушив ненужные сомнения. Светлана Викторовна полностью отключилась от действительности, когда какой-то непонятный шум и смутно-знакомые голоса в коридоре заставили её поднять голову и прислушаться.

Мама.

Светлана Викторовна выбежала в прихожую. Они пришли все. Даже Владька с Димкой. И уже успели раздеться.

– Здрасьте, – встретила её мать, укоризненно качая головой. – Позвала людей в гости, а сама, извольте радоваться, дверей не открывает. Мы стоим, названиваем, уже уходить собрались, спасибо, Иван Сергеевич открыл.

– Ой. – Светлана Викторовна залилась румянцем. – Извините, заработалась, тетради проверяла, увлеклась. Даже звонка не расслышала.

– Ничего страшного, – вмешался Иван Сергеевич. – Проходите, пожалуйста, в комнату.

У него на всё один ответ, с внезапным раздражением подумала Светлана Викторовна. Какое ему дело? Что он суётся, куда его не просят. Не к нему пришли. Она с трудом удержалась, чтобы не нагрубить Ивану Сергеевичу. Мать могла неправильно понять. Вон как улыбается ему.

Только сейчас она обратила внимание, как нарядно все одеты, и ей стало стыдно за старенький, застиранный халатик, подаренный ей Маришкой. Хотя дома её ежедневно видели в этом самом халате, здесь он был неуместен.

Светлана Викторовна метнулась к себе в комнату и поспешно переоделась в единственное по-настоящему своё платье. То самое, в котором бежала из Грозного. И сразу почувствовала себя гораздо увереннее. Даже слегка поправила причёску, хотя не для кого было стараться.

Обойдя тихо сопевших на полу «чебурашек», Светлана Викторовна вышла из комнаты.

Отец и Саня удобно устроились в мягких креслах и тихо беседовали о чём-то своём; мать с любопытством разглядывала содержимое посудных шкафов, а Димка с Владькой скромненько притулились на стульях у большого обеденного стола. Маришки в комнате не было. И, как бы давая ответ на безмолвный вопрос, с кухни донёсся звонкий Маришкин смех.

Чему она радуется? Чем её так развеселил Иван Сергеевич? Ишь как заливается. Что-то давно она так не смеялась. Ещё в прихожей Светлана Викторовна обратила внимание, как Маришка с Иваном Сергеевичем поглядывали друг на друга, словно примеряясь к чему-то, известному им одним. Что и говорить, они хорошо смотрелись рядом, глупо отрицать: оба высокие, статные. Не то, что Саня, который был на сантиметр ниже рослой жены, из-за чего Маришка вынуждена носить обувь на низких каблуках. Рядом с Иваном Сергеевичем Маришка могла смело выступать на самых отчаянных шпильках.

– А вы чего скучаете? – обратилась Светлана Викторовна к племянникам. – Идёмте со мной, там у «чебурашек» целая куча игрушек, помогите их доломать, а то они, бедные, никак не могут справиться.

Владик и Димка дружно отправились вслед за Светланой Викторовной, но в дверях были перехвачены Маришкой. На ней уже красовался цветастый передник Ивана Сергеевича.

– А ну, хлопчики, давайте назад, – скомандовала Маришка ребятам. – А вы чего расселись? – прикрикнула она на мужчин. – Живо раздвигайте стол!

Светлана Викторовна передёрнулась от Маришкиной развязности, так ей не свойственной, впервые попавшей в чужой дом и так властно, по-хозяйски, в нём распоряжающейся. Но не меньшее отвращение вызвала в ней непонятная суетливость брата и особенно отца, беспрекословно бросившихся выполнять Маришкину команду.

– Мама! – громко, как глухой, гаркнула Маришка Вере Сергеевне, – достаньте из шкафа посуду.

– Какую? – покорно, словно так и надо, поинтересовалась Вера Сергеевна у Маришки.

– Да любую, какая вам глянется. Только на детей не берите, я им с кухни принесу.

Вера Сергеевна, как собственный, раскрыла шкаф и, склонив голову, стала придирчиво выбирать посуду.

Нет, это не лезет ни в какие ворота! Что они, с ума сошли? В какое положение ставят её? Надо немедленно вмешаться, остановить охватившее всех безумие.

Но что она им скажет?

Маришка неторопливо, словно столб, обошла Светлану Викторовну и скрылась на кухне. И вновь зазвенел оттуда её преувеличенно радостный смех.

Стол, тем временем, раздвинули, Вера Сергеевна накрыла его неизвестно откуда взявшейся крепко накрахмаленной скатертью, и он со сказочной быстротой стал заполняться разнообразной посудой. Аппетитные запахи наполнили комнату, вызывая в горле обильную слюну. А сверху накладывался волшебный аромат поспевающего пирога.

Саня сунулся к шкафу с хрусталём, но Маришка резко осадила его.

– Рюмки не понадобятся, – насмешливо сказала она. – Иван Сергеевич не пьёт.

– Ну и что? А мы выпьем. По маленькой.

– Ни по какой.

Саня поник и устало поплёлся к столу.

Светлане Викторовне стало жаль брата. Она подошла к Сане и мягко погладила его склонённую голову, но он раздражённо отдёрнулся.

Наконец, стол был готов, и Светлана Викторовна отправилась за «чебурашками». Когда она вернулась с детьми, её поразила внезапная тишина, наступившая в зале с их появлением. Светлана Викторовна подозрительно окинула бесстрастные лица и хмуро уселась рядом с братом. Маришка восседала по правую руку от Ивана Сергеевича.

Котлеты ей понравились. Очень вкусные. Даже у матери не получались такие. Серёжа съел целиком две котлетины. И вообще он ел на удивление много, с небывалым аппетитом. Аннушка, глядя на старшего брата, жевала не менее усердно.

– А ну, Серёженька, попробуй ветчинки, – потчевала внука Вера Сергеевна. – Очень вкусная ветчинка. Иван Сергеевич, где вы берёте такую?

– Сам копчу. На даче есть коптильня. Что поделаешь, приходится возвращаться к натуральному хозяйству. Если дальше будем катиться такими темпами, недалёк день, когда вернёмся к каменному веку: оденемся в шкуры и залезем жить в пещеры.

– Ради бога, – встряла в разговор Маришка, – хоть сегодня избавьте нас от политики. И так от неё житья не стало: на работе политика, в трамвае политика, в магазине политика, придёшь домой – и тут политика!

– Хорошо, – улыбнулся Иван Сергеевич. – Я замолкаю.

Светлана Викторовна едва не раскрыла рот от удивления, она впервые увидела улыбку на лице Ивана Сергеевича. Ей почему-то казалось, что он начисто потерял эту способность – улыбаться. Оказывается, нет. Выходит, дело не в нём.

Но кого ей было жаль, так это Саню. Маришка открыто флиртовала с Иваном Сергеевичем, и все воспринимали это как должное, как будто, так и надо, что жена на глазах у живого мужа и его родителей напропалую кокетничает с полузнакомым мужчиной. А Саня, знай себе, подкладывает ветчинку.

Впрочем, и вправду вкусный окорок.

Последним свою Золотиночку предал отец. После того, как все наелись и напились чаю с вкуснейшим клюквенным пирогом, побывали в её комнате и уложили сморённых обильной едой и не менее обильными впечатлениями «чебурашек» в новые постели (впервые в последнее время без «спокойной ночи, малыши», телевизор так и не принесли). Когда все, даже Маришка, засобирались домой, отец, вдруг, заявил, что остаётся, так как договорился с Иваном Сергеевичем сгонять пару партий в шахматы.

То, что отец помешан на шахматах, не было секретом для Светланы Викторовны. В своё время он и её очень долго и упорно пытался приучить к этой древней игре (к счастью или несчастью, безуспешно), но раньше отец был более разборчив в партнёрах и не позволил бы себе сесть за шахматы с незнакомым человеком.

И мать, до удивления. Отнеслась к заявлению отца совершенно спокойно.

– Играйте, – только и сказала она, – но больно долго-то не заигрывайтесь. Человеку ещё к урокам надо готовиться.

– Ничего страшного, – успокоил её Иван Сергеевич. – Сегодня можно.

Играли они долго. Светлана Викторовна утомилась, дожидаясь конца игры. Ей хотелось проводить отца. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она увидела через приоткрытую дверь знакомый силуэт.

Отец был задумчив. Он молча надел пальто, нахлобучил на голову шляпу и, уже берясь за ручку двери, внимательно посмотрел на дочь.

Светлана Викторовна невольно, как в детстве, сжалась. Что-то он скажет её сейчас?

– Сильный игрок, – произнёс отец, неизвестно к чему и, нагнувшись, поцеловал дочку в щёку.

– Но ты хоть выиграл у него? – разочарованно спросила Светлана Викторовна. Совсем, совсем не то ожидала услышать она.

– Да, – рассеянно ответил отец. – В последней партии.

Светлана Викторовна радостно улыбнулась.

– Но он играл без ферзя.

4

Дни сменялись ночами, отрывая один за другим листки календаря, что висел в прихожей, а жизнь в квартире №12 потихоньку утрясалась, устраивалась и входила в более-менее определённое русло.

Первыми на новом месте освоились дети. Иван Сергеевич сдержал слово и на другой день после переезда Светланы Викторовны собрал в большой комнате железную дорогу. Она так и стояла там собранная, «чебурашек» за уши нельзя было оттащить от неё. Постепенно туда перекочевали и остальные игрушки. «Игрушечный» шкаф в их комнате опустел. Может, оно и к лучшему, подумала Светлана Викторовна, по крайней мере, никто не мешает ей заниматься. Единственное, что её беспокоило, как бы они там не разбили чего из посуды, но мама успокоила дочь, сказав, что шкафы она заперла на ключ.

Вера Сергеевна не менее удачно вписалась в новый быт. Как-то так получилось, что хозяйственные заботы оказались в её ведении. Всё, связанное с приготовлением пищи и уборкой в квартире, легло на её плечи. Лишь стирка осталась за Светланой Викторовной.

Но Вера Сергеевна не жаловалась на судьбу. Казалось, она была довольна подобным поворотом событий. Ведь она стала здесь полновластной хозяйкой и, лишившись такого опасного конкурента, как Маришка, безраздельно царила на кухне. Она проводила в доме весь день. Приходила рано утром, сразу, после того как Иван Сергеевич и Светлана Викторовна – порознь – уходили на работу. Убиралась, варила обед, гуляла с детьми, затем готовила ужин и возвращалась к себе поздно вечером, посмотрев вместе с детьми «Спокойной ночи, малыши».

Вера Сергеевна категорично отказалась взять у дочери деньги, заявив, что они с отцом, слава Богу, ей не чужие и как-нибудь прокормят пару лет, тем более, Иван Сергеевич теперь питается вместе с ними и вносит свою долю продуктами. И, чем совать нос в чужие дела, пусть она лучше оденет по-человечески своих детей. Светлана Викторовна попробовала возразить, но была наголову разбита и отступила перед угрозой полного окружения.

Похоже, Вера Сергеевна прекрасно спелась с хозяином. Светлана Викторовна неоднократно наблюдала, как её мать исчезала в его комнате. О чём они там шушукались, ей было неизвестно, оставалось только удивляться их горячей дружбе.

На второй неделе их новой жизни, когда Светлана Викторовна вернулась из школы домой, в её комнату вошла мать с большим свёртком в руках.

– Возьми, – сказала она, подавая дочери пакет. – Стыдно глядеть на тебя. Не дай бог, чужие увидят, в чём ты спишь.

– Кто меня увидит?

Светлана Викторовна вывалила содержимое пакета на стол. Ночные рубашки: розовая, бежевая, зелёная, голубая… Всего девять.

Царский подарок.

– Спасибо, мамочка. – Светлана Викторовна чмокнула мать в щеку. – Но зачем так много? Мне и трёх вполне достаточно. Забери остальные, вам с Маришкой пригодятся. Хотя ей маловаты будут.

– Никаких Маришек. Тебе дадено, ты и носи. У Маришки своего добра хватает.

– Но она делилась со мной, да и обидеться может. Ты и так столько денег угрохала на меня.

– Что ты так плохо думаешь о ней? Она относится к тебе лучше родного брата.

– Хорошо, мамочка, хорошо. Успокойся, пожалуйста.

– Мне нечего успокаиваться. Я куда как спокойна. Это тебе, голубушка, давно пора угомониться, – проговорила мать со вздохом и вышла из комнаты.

Через несколько дней Вера Сергеевна швырнула на стол туго набитую сумку и, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Светлана Викторовна недоумённо посмотрела ей вслед, пожала плечами и расстегнула змейку. Перед ней расползлась в стороны груда нижнего белья. Светлана Викторовна вспыхнула и бросилась на кухню. Ещё в коридоре услышала, как мать немилосердно гремит посудой. Готовится к разговору.

– Чем ты опять недовольна? – набросилась на дочь Вера Сергеевна, едва Светлана Викторовна переступила порог её «царства».

– Мама, – только и сказала Светлана Викторовна укоризненно.

– Мама, мама, – вскинулась Вера Сергеевна. – Вот именно: мать я тебе или мачеха? А если тебе меня не жалко, на отца посмотри, как он высох за последнее время. Думаешь, легко жить, когда твоё кровноё дитя так мучается? Или у нас камни в груди? Чужие люди со всех сторон сбегаются на помощь, как только человек окажется в беде, а ты от близких людей нос воротишь.

– Но сколько это стоит. И зачем так много.

– Не дороже денег. А много не мало.

– Но откуда у вас деньги?

– Оттуда. С книжки сняли. Копили на похороны отца. Даст Бог, проживём ещё несколько лет, накопим. Ну, а случись что, похороните. Надеюсь, не бросите под забором.

– Что ты говоришь!

– То и говорю, что нечего фордыбачиться, лучше пойди, разберись. Так на столе, поди, всё и валяется.

А на другой день Вера Сергеевна положила на стол три халата: ситцевый, фланелевый и махровый.

– Сними своё старьё, – прикрикнула она на дочь, – не срамись перед людьми.

– Что есть, в том и хожу, – спокойно ответила Светлана Викторовна.

– Лучше примерь, – буркнула мать.

Светлана Викторовна покачала головой, но покорно накинула на плечи летний халат.

– Ты хорошо мерь.

– Великоват немного. Ты что, забыла мой размер?

– Ничего, отъешься, будет в самый раз.

– Ты опять, как маленькой, покупаешь на вырост.

– А ты и есть маленькая.

– Скажешь.

– Думаешь, родила двоих, так и взрослая? Не-ет, моя милая. Родить – дело нехитрое. Взрослость, она в другом проявляется.

– В чём, интересно знать?

– В том, чтобы видеть жизнь такой, какая она есть, а не такой, как хочется. В жизни, доченька, ничего не получается, как думается. На то она и жизнь. Она вносит во всё свои коррективы, и взрослый человек, в отличие от неразумного дитяти, принимает их спокойно, как должное, а не фордыбачится. Вот так-то.

– Ты у меня философ.

– Поживёшь с моё, тоже поймёшь кое-что. Хотя, есть такие люди, которых и в девяносто лет впору водить в коротких штанишках.

– Мама, почему на них дата изготовления – 1988 год?

– С чего ты взяла?

– Вот, смотри ярлык.

– Откуда я знаю. Может, на складах завалялись. Сейчас разве поймёшь что-нибудь?

– Мам, а о чём вы с Иваном Сергеевичем шушукаетесь?

– Думаешь, не о чем? О жизни. Только разговариваем, а не шушукаемся. Приходи, послушай. Не бойся, никто тебя не съест.

– Я не боюсь.

– Вот и я думаю: чего тебе бояться?

– Мам, я очень прошу тебя: не надо мне больше ничего покупать.

– Я и не собираюсь. Не на что.

Неделя после этого разговора прошла спокойно. Некоторые нехорошие подозрения, которые начали возникать в душе у Светланы Викторовны, благополучно рассеялись, когда, открыв случайно «игрушечный» шкаф, она обнаружила, что в нём висит какая-то одежда. Светлана Викторовна недоумённо перебрала её: несколько красивых и, надо полагать, дорогих платьев, кожаная куртка, кожаное пальто, плащ, осеннее и зимнее пальто, дублёнка и уже знакомая норковая шубка. Последние сомнения отпали сами собой. Разумеется, это вещи покойной жены Ивана Сергеевича. Как они попали сюда?

– Это я их повесила, – пояснила Вера Сергеевна.

– Зачем? Кто тебя просил? В какое положение ты ставишь меня?

– А что прикажешь делать с ними?! – рассердилась Вера Сергеевна. – Выбросить, что ли?

– Но где-то они находились до сих пор?

– В шкафу, в большой комнате.

– Вот и убери их на место.

– А игрушки, куда прикажешь девать?

– Какие игрушки?

– Те, что лежали в этом шкафу. Твои ненаглядные перетаскали их в большую комнату. Иван Сергеевич велел выкинуть из шкафа барахло на помойку, а игрушки убрать в шкаф. Не валяться же им на полу? Вот я и перетащила одежду сюда. Всё равно шкаф стоит пустой. Одно платье только забрал. Самое старое.

– Зачем?

– Жена завещала похоронить себя в нём.

– Откуда она могла знать?

– Сердце у неё было очень плохое. Вот и завещала. Красивая она у него была.

– Откуда ты знаешь?

– В его комнате висит портрет. Я как посмотрела, так сразу вспомнила. На улице часто встречала. Приметная очень была. И мальчика ихнего помню. А вот его самого никак не могу.

– Так он с бородой ходил.

– Бороду он уже после отрастил, такого я помню. А вот каким раньше был, никак не могу представить.

– Не всё ли равно, каким он был? Что ж он не выполнил её завещание?

– Говорит, не знал, на что надеть.

– Вот и дурак. Просто надо было положить платье в гроб.

– Не все такие умные. Не сообразил человек. Так что мне с этим делать? – Вера Сергеевна кивнула на раскрытый шкаф. – Выбросить?

– Выбросить? – Светлана Викторовна наморщила лоб. – Отнеси хозяину. Пусть сам решает. Это его проблемы.

– Да он всё выбросит.

– Ну и пусть.

– Что ты говоришь? Опомнись! Тебе за всю жизнь не заработать на такую шубу.

Мать вынула шубку и, держа её за вешалку, вертела перед дочерью, ласково поглаживая мягкий мех.

– Только посмотри на неё. Красота какая. А лёгкая. Пушинка. Тёплая, в любой мороз не замёрзнешь. Не то, что в твоей химии. И такое добро на свалку? Да за такие мысли вас всех надо прямым ходом отправить в Бурашево.

– Если ты сейчас же, немедленно не отнесёшь всё к Ивану Сергеевичу, то я сию минуту соберусь и уйду с детьми на улицу, куда глаза глядят, и пусть я сдохну с голода, но моей ноги больше не будет ни в этом, ни в твоём доме. Ты поняла меня? Я не шучу.

– И катись. Катись! Прямо в дурдом. Там твоё место. А детей я тебе не отдам. Не дозволю изгаляться. Ишь, чего надумала. Подыхай сама, если так хочется, а детей не тронь. Или милицию вызову.

– Я жду, – глухо произнесла Светлана Викторовна.

Вера Сергеевна внимательно посмотрела на дочь и швырнула шубу на диван. Сверху на неё одна за другой полетели другие вещи. Через минуту шкаф был очищен.

– Совсем сказилась девка, – тихо бормотала Вера Сергеевна, собирая добро в охапку. – Что с ней будет дальше?

С этого дня Вера Сергеевна перестала разговаривать с дочерью, а Светлана Викторовна даже не поинтересовалась судьбой опальных вещей.

х х х

В школе Светлана Викторовна наиболее сблизилась с учительницей английского языка Розой Александровной Красновой. Было Розе Александровне или Розке, как все её называли, лет тридцать с хвостиком. Невысокая пухленькая брюнетка с круглым миловидным личиком и тёплыми тёмно-карими глазами. Отличительной особенностью Розки был небольшой тёмный пушок на верхней губе, делавший её несколько похожей на Олега Табакова в роли Николая Ростова.

Были у Розки две пламенные страсти: «вкусно покушать» и её ненаглядный Боренька. Но если первая Розкина страсть мало кого досаждала, то со второй дело обстояло значительно хуже. О своём муже Бореньке Розка могла щебетать до бесконечности, мало интересуясь при этом, как относятся к её рассказам долготерпеливые слушатели.

Светлане Викторовне не выпало счастья видеть знаменитого Бореньку, но по отзывам осчастливленных коллег, она имела представление о нём как об «очень полном рыжем мужчине». Трудился он в каком-то НИИ.

Розка любила рассказывать о своём знакомстве с «необыкновенным» Боренькой. За свою недолгую совместную работу Светлана Викторовна уже четыре раза слышала Розкин рассказ.

Сама по себе история не заключала в себе ничего захватывающего: ехали в троллейбусе двое – рыжий мужчина и темноволосая девушка – и так получилось, что сидели они друг против друга. Ехали и переглядывались, а затем мужчина сошёл на остановке, но совсем не на той, где ему было нужно, а там, где вышла девушка. И пошёл за ней (держался он при этом весьма почтительно, не делая никаких неприличных намёков), дойдя до подъезда Розкиного дома. А затем целыми днями торчал у этого подъезда, пока Розкиной маме не надоела подобная самодеятельность и она не пригласила рыжего мужчину домой. Так Розка с Борей познакомились, а вскоре сочетались самым что ни на есть законным браком.

Вот и вся «LOVE STORI». Скучнее не придумаешь. Но надо было её слышать. И не только слышать, но видеть, как рассказывала её Розка. Как смаковала каждую малюсенькую деталь, как томно закатывала глазки, вздыхала, щёлкала языком и поводила полным плечиком.

В Розкиной аранжировке банальная история приобретала эпическое звучание, а рыжий Борька на ваших глазах преображался в былинного героя…

Как-то Розка затащила Светлану Викторовну в пустой класс и жадно всосалась в неё горящими глазами.

– Ну, как? – нетерпеливо спросила она, цепко сжимая сочными пальцами худую руку подруги.

– Что как? – не поняла Светлана Викторовна.

– Как он?

– Кто он?

– Ох, Светка, не задавайся. Тебя черти на том свете будут так мучить, как ты сейчас измываешься надо мною.

– Какие черти? Что ты городишь? С чего ты взяла, что я измываюсь над тобой?

– Светка, не притворяйся! Ты отлично знаешь, кого я имею в виду.

– Кого?

– Нашего Лобачевского. Ивана Сергеевича.

– Ивана Сергеевича? Что-то я не понимаю тебя.

– Всё ты понимаешь, только сказать не хочешь.

Розка обиженно надула алые от толстого слоя помады губы.

– А ещё подругой называешься. Я тебе про Бореньку всё-всё рассказала, а ты…

– Но что я должна рассказать?

– А то не знаешь.

– Розка, не говори загадками.

– Ты хочешь сказать, что целый месяц живёшь и… спишь в одной квартире с таким мужиком, и тебе сказать нечего?

– Нечего.

– И ты думаешь, я в это поверила?

Светлана Викторовна молитвенно сложила руки на груди.

– Розочка, миленькая, поверь, мне нечего тебе рассказать. Мы с ним не разговариваем, я его почти не вижу. Он весь день торчит в своей комнате, и никуда не выходит оттуда.

– Что, и в туалет?

– Ну, в туалет, ванную там и на кухню он ходит. Но больше никуда. Так что, как видишь, мне нечего рассказать тебе.

– По-оня-ятно. Вернее, совсем ничего не понятно. Зачем тогда он сдал тебе квартиру?

– Как зачем?

– А так. Человек столько лет живёт один и, вдруг, впускает к себе молодую интересную женщину. Одинокую. В смысле, без мужа. Что должны подумать люди?

– Ты их и спроси.

– Зачем мне кого-то спрашивать, когда я сама людь. Я сама знаю, что они думают. И болтают.

– Пусть болтают.

– Пусть то пусть, только как бы в итоге тебе не оказаться у разбитого корыта. Порядочного мужика найти ой как трудно. Да если, к тому же у тебя и репутация подмочена…

Розка с состраданием покачала головой.

– Не переживай за мою репутацию. С чего ты взяла, что я собираюсь искать кого-то?

– Не век же тебе одной куковать?

– С меня достаточно одного раза. Наелась.

– Не все такие, как твой первый. Вон мой Боренька, в рот не берёт.

– Твой Боренька женат. Или прикажешь, отбить его у тебя?

– Боренька от меня никуда не уйдёт. Он кроме меня никого не замечает.

– Вот видишь.

– Можно ещё кого поискать. На нём свет клином не сошёлся.

– Розка, да ты крамольница.

– Вон, Иван Сергеевич тоже не пьёт. Чем не муж?

– Нашла мужа, – фыркнула Светлана Викторовна.

– Ну-у, тебе не угодишь. Если он не подходит, то я не знаю, кто тогда нужен тебе. Ален Делон?

– Никто мне не нужен. И отстань, пожалуйста, от меня, а то побью. Ей-ей, побью.

– Ну и дура. От такого мужика отказаться.

Розка закатила глаза и мечтательно вздохнула.

– А я бы с превеликим удовольствием. Конечно, без бороды он уже не тот. Помню, как увидела я его голого…

– Голого?!

– Да. А что?

– Где это ты его увидела?

– На даче.

– Какой даче?

– Обыкновенной. У Ивана Сергеевича.

– Как ты туда попала?

– На электричке. Все наши женщины там у него перебывали.

– Не думала я, что он такой бабник.

– При чём здесь бабник? К нему кто за чем ездит. Лично я – за клубничкой.

– Ну и как? Сладкая клубничка?

– Не оторвёшься. Я целое ведро набрала. Мы с Боренькой из неё варенья наварили, три банки компота закрыли…

– Ладно про клубнику, – оборвала Светлана Викторовна разошедшуюся Розку. – Ты, кажется, о другом начала рассказывать.

– Ах, да. Сошла я, значит, на станции, иду, как он мне объяснил, смотрю – вроде туда пришла. Начинаю искать участок. Жарища, градусов тридцать, не меньше, солнце печёт, а у меня голова не покрыта, того и гляди, схватишь солнечный удар. Наконец, нашла его участок. Открываю калитку, захожу – и прямо обалдела! Стоит прямо против меня голый мужик. Здоровенный, загорелый, как чёрт, бородища чёрная развевается, глаза сверкают, а на лбу…

– Звезда горит.

Розка поджала губы.

– Я могу и не рассказывать.

– Ладно-ладно. Продолжай. Я вся во внимании.

– А на лбу тряпка красная. Настоящий пират! Сейчас пойдёт на абордаж.

– Ну и как, пошёл?

– Ты опять?

– Молчу-молчу. Уж очень захватывающе ты рассказываешь.

– У меня от жары в голове и так всё кругом идёт, а тут я вовсе сомлела. Стою, смотрю на него, ничего не соображаю, а коленки так и подгибаются, так и подгибаются. Сейчас вот упаду прямо на грядку с клубникой, и делай со мной, что хочешь.

Розка испуганно огляделась по сторонам и зашептала, приблизившись вплотную к Светлане Викторовне.

– Про Бореньку начисто забыла. Как и нет его на белом свете. Вдруг, чувствую, хватают меня ручищи, я даже пискнуть не в состоянии, и волокут куда-то. Я глаза закрыла: будь, что будет… Очнулась, смотрю: сижу на крылечке, мокрое полотенце на голове, а рядом Иван Сергеевич вертится. «Роза Александровна, – говорит, – что с вами? Может, нашатыря принести?» Нет, говорю, не надо мне никакого нашатыря.

– А он всё голый?

– Не совсем. На нём, оказывается, плавки были. Я только на крылечке и разглядела. Они у него были такого цвета, как всё равно загар. Один в один.

– Хорошо. А дальше что?

– Нарвала я быстренько клубнички и бегом, бегом на станцию. В этом году опять приглашал, только я не поеду. Ну её, клубнику. Такие страсти терпеть из-за неё. Лучше я на базаре куплю. Да и не очень из неё варенье. Мне больше нравится вишнёвое … Опять же бороду сбрил.

– Какие страсти? Он что, приставал к тебе?

– Попробовал бы он пристать.

– Так у вас ничего не было?

– А что у нас должно было быть? Я что, потаскушка?

– Сама только что про свои коленки…

– Так это так. Мечты. Мало ли о чём помечтаешь.

– А я, выходит, потаскушка?

– Ты – совсем другое дело. Ты – свободная, тебе всё можно, а у меня – Боренька.

– Зря ты Розка стараешься.

– Почему зря?

– Ничего у тебя не выйдет.

– Почему не выйдет?

– Я не в его вкусе.

– С чего ты взяла?

– Он сам сказал мне об этом.

– Кто ж ему тогда нужен?

– Ему, такие как ты, нравятся.

– Такие, как я, всем нравятся, – скромно заметила Розка. – Но не могу я разорваться на части. При всём моём горячем желании. Всё равно, ты не сдавайся. И, главное, ешь побольше, особенно сладкого и мучного. Очень хорошо пирожные помогают. Года не пройдёт – из тебя такая пышечка получится. Загляденье. Тогда он точно не устоит.

– Спасибо, Розка, за совет. Только ни к чему всё это.

– Почему?

– У Ивана Сергеевича есть… женщина.

– Это кто такая?

– Меня данный вопрос не интересует.

– Зато меня интересует. Линка, что ли?

– Я смотрю, ты большой знаток его личной жизни.

– Конечно, Линка.

– Тебе виднее. Одного не пойму, чему ты радуешься?

– Тебя нагло обманули.

– ?

– Да-да. Самым бессовестным образом.

– Мне что за дело до всех этих Линок, Нинок, Маринок? Пусть шляется с кем хочет.

– Ты зря о ней так пренебрежительно. Очень красивая баба. Настоящая секс-бомба. Посмотрела бы, как на неё мужики пялятся.

– С чем её и поздравляю.

– Зря язвишь. Она не такая, как ты думаешь. Очень умная и порядочная женщина.

– Я рада за неё.

– Его жена очень ревновала к ней. Говорят, такие скандалы устраивала, не пускала его на лекции.

– Какие ещё лекции?

– Линка была его студенткой. Так и пришлось ему уйти из университета.

– Он что, в университете преподавал?

– Здрассьте, Новый год, приходи ко мне на ёлку. Ты и этого не знаешь. Иван Сергеевич, к твоему сведению, кандидат наук. Говорят, у него и докторская написана, только он защищаться не стал. А всё из-за Линки. Поговаривают, что его жена тогда нарочно в тот бензовоз врезалась. Назло ему. Потому что он хотел уйти к Линке. А перед смертью письмо написала и в нём проклятье на них наложила, если они поженятся. Потому он так на ней и не женился. Гулять – гулял, а в ЗАГС – ни в какую. И рад бы, а ноги не идут. Заклятие. Линка ждала-ждала, терпела-терпела, а перед самым Новым годом взяла да и выскочила замуж за коммерсанта. Теперь разъезжает на «Мерседесе».

– Глупые бабьи сплетни.

– Не говори. Насчёт письма утверждать не буду, я его не видела, но всё остальное – правда.

– Откуда ты знаешь?

– Я училась в одном классе с Линкиной сестрой. И Линку хорошо знаю. Могу познакомить, если хочешь. Расспросишь её, коли мне не веришь.

– Зачем?

– Как хочешь.

На этой оптимистической ноте разговор оборвался, но вскоре получил совершенно неожиданное продолжение.

Светлана Викторовна вернулась с работы несколько раньше обычного и, стоя в прихожей, неторопливо переодевалась в домашнее, когда прямо над ухом прозвенел звонок.

Она открыла дверь и замерла.

На площадке стояла незнакомая молодая женщина в длинном светлом плаще. Ещё не было сказано ни единого слова, но Светлана Викторовна уже твёрдо была уверена в том, что перед ней та самая Лина.

Она оказалась точно такой, как её представляла Светлана Викторовна. Разве глаза тёмно-синие, почти чёрные, а не голубые, как она думала. Очень умные глаза, с лёгким налётом иронии.

– Вам кого? – спросила Светлана Викторовна незнакомку.

Женщина никак не отреагировала на вопрос, с нескрываемым любопытством рассматривая Светлану Викторовну.

– Вам кого? – переспросила Светлана Викторовна значительно громче.

– Извините, – мягко сказала незнакомка, – задумалась. Пригласите, пожалуйста, Ивана Сергеевича.

– Его нет дома, – извиняющимся тоном ответила Светлана Викторовна. Ей почему-то было жаль незнакомую женщину. – Он ещё не пришёл с работы.

– Извините за беспокойство.

– Ничего.

Самый раз женщине развернуться и уйти, а ей закрыть дверь, но обе отчего-то медлили, выжидающе поглядывая друг на друга. Наконец, женщина решилась.

– Извините, а вы кто ему будете?

– Квартирантка.

– Квартирантка?!

– Да.

– Понятно.

Женщина повернулась, собираясь уходить.

– Может, ему передать что-нибудь?

– Передать?

Женщина замерла на лесенке.

– Спасибо. Не надо. А, впрочем, скажите, что заходила Лина.

Светлана Викторовна проводила Лину долгим, задумчивым взглядом, слушая, как звенят железные подковки её туфелек.

Вот она, какая Лина!

Ей не надо бубнить по утрам: «Я самая красивая, обаятельная и привлекательная». Если она, женщина, за пять минут знакомства едва не влюбилась в неё. Что ж должен испытывать Иван Сергеевич? Но почему он не женился на ней? Неужели Розка не выдумала пресловутое проклятие?

Какие только глупости не лезли ей в голову. Светлана Викторовна совсем измучилась, пока, наконец, не пришёл с работы Иван Сергеевич.

– Иван Сергеевич! – крикнула она, заслышав в коридоре знакомые шаги. Светлана Викторовна боялась, что он скроется в своей комнате, прежде чем она успеет рассказать ему про Лину, а войти к нему она не осмеливалась.

– Да, – отозвался из коридора Иван Сергеевич.

– К вам приходила Лина, – выпалила Светлана Викторовна через приоткрытую дверь.

– Лина? – удивлённо переспросил Иван Сергеевич. – Странно. Она ничего не просила мне передать?

– Ничего.

– Странно.

Он явно растерялся. Задала ему Лина задачку. Это тебе не в школе, голубчик: Иванов – к доске, Сидорова – на место. А не напутала ли Розка случаем: это Лина, наверное, не захотела выйти за него. Зачем ей жалкий школьный учитель? Совсем другое дело миллионер на Мерседесе: Кипр, Багамы, Канары, Бермуды – это вам не капустные грядки.

Светлане Викторовне стало совестно за собственные мысли. Как хорошо, что люди не научились их читать. За иные со стыда можно сгореть. Действительно, что плохого сделал ей Иван Сергеевич? Ведь он гораздо несчастнее её. У неё хоть дети остались. И о Лине нехорошо подумала.

– Это моя бывшая студентка, – неизвестно к чему сказал Иван Сергеевич. – Очень способная. Я рекомендовал её в аспирантуру. Отказалась.

– Красивая девушка.

– Это в ней не главное.

Иван Сергеевич направился к себе в комнату.

– Иван Сергеевич!

– Да.

– Можно задать вам вопрос?

– Пожалуйста. Только давайте зайдём ко мне. Стоя, плохо разговаривать. Как-то сухо и неестественно получается.

Светлана Викторовна прошла за ним в комнату и с любопытством огляделась.

Два поставленные в ряд, платяных шкафа с антресолями, софа, письменный стол, два больших книжных шкафа, несколько книжных полок, стул, кресло, – вот и всё. В углу, возле окна – две двухпудовые гири.

– А гири зачем? – не удержалась Светлана Викторовна.

– Здоровый дух в здоровом теле. Далеко не пустые слова. Греки были не дураки. Знали, что говорили.

– Я бы не сказала, что спорт кому-то прибавил ума.

– Но и не отбавил. Не надо бросаться в крайности. Юрия Власова не назовёшь дураком. Как и Владислава Третьяка. Всё дело в разумном сочетании. И затем: Дух и Ум – разные вещи, не следует их путать. Но что вы стоите? Садитесь, пожалуйста, вот сюда, в кресло.

– Спасибо. Но почему именно гири?

– Дело в том, что я бывший спортсмен. Чтобы не расплыться, приходится постоянно поддерживать себя в форме.

– А чем вы занимались?

– Борьбой.

– И вы что, ездили на соревнования?

– Разумеется.

– И у вас есть какое-нибудь звание?

– Мастер спорта.

– И вы не жалеете о потерянном времени? Сборы, тренировки, соревнования, поездки.

– Спорт сторицей возмещает всё затраченное на него время. После катастрофы я три года не прикасался к гирям. Вот эти годы можно смело вычеркнуть из моей жизни. Дело, конечно, не в гирях, а в душевной травме, которую я тогда получил. Я был сломлен морально и физически. Ничто меня не интересовало. Я опустился, перестал бриться и т.д. и т. п. Но вот, как-то раз, случайно взял в руки гири, машинально сделал несколько упражнений, и словно бы что-то сдвинулось в моей душе. Не скажу, чтобы сдвиг был таким заметным. Нет, движение крохотное, едва уловимое, но всё-таки оно было. И я почувствовал его. Стал заниматься регулярно, всё более и более увеличивая нагрузку. И дело пошло. Я вновь стал человеком. Конечно, я не тот, что был раньше. Нельзя вернуть утраченную молодость. Глупо, да и не нужно. Но я – человек. Вот, что главное. Не букашка, не козявка. И спорт в моём возрождении, в возникновении интереса к жизни во всех её проявлениях, я считаю, сыграл главную роль. Какое непередаваемое, ни с чем несравнимое наслаждение испытываешь после хорошей, плотной тренировки, когда поёт каждая жилочка твоего тела. Да-да, именно поёт. Устанешь, как чёрт, просто рукой пошевелить не в состоянии, а на душе такое… Нет, этого не передать словами. Надо испытать всё на собственной шкуре.

– Знаете, вы просто зажгли меня. Этак, глядя на вас, я и сама займусь чем-нибудь.

– И не пожалеете. Очень скоро сами почувствуете, как изменится ваше отношение к жизни.

– Только не этими штуковинами.

– Лыжи, коньки, плавание, гимнастика, аэробика. Господи, сейчас столько новых видов спорта. Только занимайся, не ленись.

– Вы правы. А ваша жена занималась спортом?

– Нет. У неё были проблемы с сердцем.

– Это её портрет?

– Да.

– У неё такое счастливое лицо. Даже смотреть больно. Как подумаешь…

– Она снималась за несколько дней до свадьбы.

– Она любила вас. Такое лицо может быть только у женщины, которая очень сильно любит. И которую любят… Вы очень любили свою жену?

– Да. К сожалению.

– Почему, к сожалению? Ах, да, всё правильно: чем сильнее любишь, тем труднее забыть.

– Дело совсем в другом.. Я жалею, что женился на ней.

– Почему? Откуда вы могли знать, что так получится.

– Получилось то, что должно было получиться.

– Что вы имеете в виду?

– Нельзя жениться на человеке, которого страстно любишь. Самая большая глупость – жениться по любви.

– Это что-то новенькое. Или, наоборот, слишком старое. Вы предлагаете жениться по расчёту. Так, что ли?

– Да. Именно по расчёту. Но я имею в виду не деньги. Вернее, далеко не только деньги. Двух людей в их совместной жизни должна связывать не страсть, а духовная близость, постоянная потребность в общении друг с другом, общность взглядов, вкусов, интересов. А самое главное – одинаковый культурный уровень. Не важно: высокий он или низкий. Лишь бы он был одинаковый. Одинаковые взгляды на жизнь – вот основа счастливого брака. И если они, к примеру, весь смысл жизни видят в накоплении денежных знаков, что в этом плохого? Пусть копят на здоровье. Пусть люди будут счастливы. Лишь бы копили честно заработанные. Иначе совместная жизнь с любимым человеком, ради которого ещё совсем недавно был способен на самый немыслимый подвиг, очень скоро превращается в жалкое беспросветное прозябание. Счастье, если у такой пары нет детей, и они могут безболезненно разойтись. А если дети, да несколько? Не позавидуешь их «семейному счастью».

– А вы не пытались переложить вашу теорию на себя? Например, взглянуть на ваши взаимоотношения с женой с её точки зрения. Какой у неё был взгляд на брак?

– Думаю, не ошибусь, если скажу, что он соответствовал мнению большинства современных женщин, которые рассматривают замужество как выгодное приобретение в вечное пользование безответного раба, весь смысл существования которого состоит в том, чтобы выполнять любые капризы и прихоти своей хозяйки. И не дай боже рабу заиметь собственное мнение или попытаться ослушаться законной хозяйки. Его быстро приведут в чувство и поставят на место. Справедливости ради, следует заметить, что мужчина сам загнал себя в угол. Супружеские цепи невидимы и на первых порах они так сладки. А когда сладость приедается и переходит в свою полную противоположность, сахар превращается в крепчайшее железо, разбить которое неимоверно трудно, а зачастую невозможно.

– Жестоко вы судите свою жену.

– Я её не сужу. «Не суди, и судим не будешь». Просто пытаюсь по возможности честно разобраться в наших отношениях. Почему в нашем обществе сложился такой противоестественный взгляд на брак как на непременное подчинение кого-то? Если не женщина, то мужчина тиранит свою жену. Вымещает на ней и детях все свои комплексы.

– По-моему, здесь много причин.

– Да. А главное то, что женятся и выходят замуж, думая о чём угодно, но только не о том, как они будут жить вместе, что их объединяет кроме общей постели?.. Но мы с вами заговорились, – спохватился Иван Сергеевич, – а ведь вы хотели о чём-то спросить меня?

– Я? – растерянно переспросила Светлана Викторовна. – Ах, да. – Она замялась. В коридоре, когда она окликнула Ивана Сергеевича, то хотела узнать, почему он не женился на Лине, но теперь ей почему-то расхотелось расспрашивать его. – Мама сказала, что вы обещали своей жене похоронить её в каком-то платье, но не сделали этого.

– Я не смог.

– Меня, разумеется, данная проблема не касается ни в коей степени, но почему-то никак не выходит из головы. – Светлана Викторовна не лгала. – Я часто представляю себя на её месте. – Она передёрнулась. – Что сейчас она должна думать там? Наверное, обидно лежать в будничном платье и думать о том, что вы не выполнили её просьбу.

– Боюсь, вы плохо представляете ситуацию. От них не осталось практически ничего. Что я мог сделать?

– Не знаю: вы, мужчины, все такие бесчувственные? Я – посторонний человек и то, с тех пор как узнала об этом, меня постоянно преследует ощущение какого-то дискомфорта, словно не она, а я нахожусь в могиле. Вы можете думать всё, что угодно, повторяю, это не моё дело, я не имею ни морального, ни, тем более, юридического права приказывать вам, но вы должны, просто обязаны исправить ошибку и выполнить священную – да-да, не смейтесь – священную волю своей жены.

– Я не смеюсь. С чего вы взяли? Но как теперь я смогу это сделать?

– Очень просто. Вам надо пойти на кладбище, где они похоронены, и попросить там кого-нибудь, кто будет хоронить своих близких, чтобы они положили в гроб нужные вещи. Причём, женские следует поместить в женский гроб, мужские – в мужской. Потому что о вашем сыне и родителях жены также следует побеспокоиться.

– Но что это даст?

– Как что? Очень много. Они передадут вещи вашим близким.

– Вы… серьёзно?

– Разве так шутят?

– Но можно ли это сделать?

– Почему нельзя? Не я это придумала. Все так делают, когда понадобится. Думаете, только вы оказались в таком положении?

– Полный абсурд! Как может один покойник передать что-то другому покойнику? Зачем нужны им там какие-то вещи? Ни в какие ворота не лезет.

– Ну и пусть не лезет! Вы обязаны это сделать. Увидите, как замечательно всё устроится.

Иван Сергеевич задумался.

– Нет. Я не способен на подобный поступок. Я не смогу в такую минуту подойти к незнакомым людям с немыслимой просьбой.

– Почему? – не сдавалась Светлана Викторовна. – Если вы стесняетесь, давайте я поеду с вами на кладбище и всё устрою. В подобной просьбе нет ничего зазорного. Разве бы вы отказали?

– Не знаю. Не знаю. Даже думать неприятно.

– Эх вы, мужчины… Не терзайте вы себя, а лучше подберите вещи, я приведу их в порядок.

Дверь тихонько отворилась, и в комнату проскользнул Серёжа. Мальчик сильно изменился за последнее время. У него пропал интерес к игрушкам, даже железная дорога не занимала его как раньше. Стоило хоть на минуту выпустить мальчика из виду, как он тут же исчезал. В первый раз бабушка сбилась с ног, разыскивая пропавшего внука, пока случайно не заглянула к Ивану Сергеевичу, где к немалому своему изумлению обнаружила беглеца, чинно восседающего в кресле. Для нее, как и для матери стала величайшей загадкой внезапно вспыхнувшая любовь мальчика к постороннему человеку, тем более, что Иван Сергеевич ничем, во всяком случае, внешне, не проявлял к нему какого-либо интереса. Тем не менее, их что-то связывало, и связь крепла с каждым днём. Глядя на старшего брата, и Аннушка зачастила в гости к «дяде Ване».

– Что ты там делаешь? – допытывалась бабушка у Серёжи.

– Сижу, – кротко отвечал мальчик.

– И где ты сидишь?

– В кресле.

– А ещё что делаешь?

– Смотрю.

– А куда ты смотришь?

– На дядю Ваню

– А дядя Ваня что делает?

– Сидит.

– На чём сидит?

– На стуле.

– И что он там делает?

– Пишет.

– А ты сидишь?

– Сижу.

– И смотришь?

– Смотрю.

– И так весь вечер? – недоумевала бабушка.

– Нет, потом мы играем.

– Ах, играете. И во что вы играете?

– В школу.

– Как это в школу?

– Дядя Ваня – учитель, а я – ученик.

– И что ты делаешь?

– Я прихожу в школу, сажусь за парту и делаю уроки.

– А дядя Ваня что делает?

– Учит.

– Чему он тебя учит?

– Урокам.

– О, Господи…

– Мама, – вмешалась Светлана Викторовна, – оставь ребёнка в покое. Нравится ему, пусть ходит. Иван Сергеевич не научит плохому. Учитель он замечательный, его ученики на всех олимпиадах занимают первые места.

– Учитель он, может, и замечательный, только ребёнку отец нужен. Вот и подумай, как тебе жить дальше. Молодость пройдёт быстро, не заметишь, как отцветёшь, а старухой ты никому не будешь нужна.

– Это моё дело. Одно не пойму: при чём здесь Иван Сергеевич?

– При том, – оборвала тогда разговор Вера Сергеевна…

Серёжа подошёл к креслу и вопросительно посмотрел на маму большими серьёзными глазами.

– Это моё место, – требовательно сказал он.

Светлана Викторовна вскочила как ужаленная.

– А, Серёженька, – ласково приветствовал мальчика Иван Сергеевич, – садись. Сейчас мы с тобой будем играть в школу.

Она явно была здесь лишней.

– Я возьму у вас что-нибудь? – спросила Светлана Викторовна, кивая на книжные полки.

– Да-да, конечно, – поспешно откликнулся Иван Сергеевич.

Светлана Викторовна вынула наугад первый попавшийся томик и вылетела из комнаты. Бросив книгу на стол, пошла в ванную и тщательно умыла лицо холодной водой.

Вернулась в комнату, тяжело опустилась на стул и, взглянув на обложку, усмехнулась.

Экзюпери. Что ж, будем перечитывать «Маленького принца».

5

В середине мая непомерно затянувшееся ненастье сменилось долгожданным теплом, и к немалой радости российского «электората» установилась сухая, по-летнему жаркая погода. Как по мановению волшебной палочки мгновенно исчезли порядком надоевшие плащи и куртки, а улицы запестрели летними платьями и сарафанами. Город ожил и забурлил. Тысячи людей штурмовали забитые до отказа автобусы и электрички, натужно развозившие добровольных мучеников на садово-огородные участки, громко именуемые дачами. Ибо, наученные десятью годами более чем странных «реформ», они не верили в способность «родного» правительства накормить их предстоящей зимой, которая, в чём любой из них был уверен на 100%, непременно сменит так внезапно наступившее лето.

Светлане Викторовне предстоящее лето сулило мало радости. Остро встал вопрос: во что одеться? Она с тоской вспоминала оставленные в Грозном летние платья, мысленно перебирая их одно за другим и жалея, что не догадалась прихватить с собой хотя бы одно из них. Платье заняло бы так мало места.

Но сколько ни говори слово «халва», во рту сладко не будет. Светлана Викторовна обошла несколько магазинов, но была вынуждена позорно капитулировать: с её деньгами там просто нечего было делать. Нужда заставляла идти в комиссионку, чего прежде она и представить не могла. Ей делалось дурно от одной только мысли надеть вещь, которую прежде носил чужой, посторонний ей человек, быть может, даже больной или давно мёртвый, гниющий где-нибудь в могиле.

Пришлось ломать себя, подавляя гадливость и естественное отвращение. После долгих раздумий и колебаний она выбрала простенькое голубенькое платьице. Главным и единственным его достоинством была дешевизна. Правда, прежняя его владелица была значительно объёмнее Светланы Викторовны, но эта беда была легко поправима.

Дома Светлана Викторовна распорола платье по швам и, разложив куски на столе, стала обдумывать как его лучше ушить. За этим занятием её и застала Вера Сергеевна.

С того дня, как они поругались из-за Аннушкиных вещей, Вера Сергеевна не разговаривала с дочерью, обходясь самыми необходимыми словами, и не заходила в её комнату. Всё время она проводила либо на кухне, либо с детьми, либо у Ивана Сергеевича.

– Давай, давай, – язвительно буркнула Вера Сергеевна, наблюдая за дочерью, – дети ходят в отрепьях, так что стыдно вывести на улицу, а мамочка последние денежки изводит на старые тряпки.

– Прикажешь ходить мне голой? – не отрывая глаз от работы, ответила Светлана Викторовна. – Я согласна, мне теперь ничего не страшно, да, боюсь, выгонят из школы, останемся без куска хлеба.

– Тебе задарма отдавали. Получше этого барахла, и ушивать было не надо.

– Ты опять за своё? Я ведь просила.

– Да провались ты со своей гордыней, – замахала руками Вера Сергеевна. – Я к тебе пришла по делу.

Светлана Викторовна подняла голову.

– Какому ещё делу?

– У тебя завтра много уроков?

– Завтра суббота? Нет.

– Иди сразу домой, нигде не задерживайся.

– Хорошо. А в чём дело?

– Поедешь с Иваном Сергеевичем на дачу.

– Что я там не видела?

– Поможешь отвезти вещи. И дорогу смотри, хорошенько запоминай, обратно будешь возвращаться одна. Иван Сергеевич останется там. В воскресенье все отправимся туда. Иван Сергеевич просил помочь посадить картошку. Или твоя гордыня не дозволяет тебе в земле ковыряться?

– При чём здесь моя гордыня? Раз надо, поеду. Платье вот не готово.

– Платье. А ну, прикинь, я посмотрю, что к чему.

Через два часа довольная Светлана Викторовна отошла от зеркала и, стянув через голову готовое платье, бережно повесила его на плечики в шкаф. Получилось даже лучше, чем она думала. Как-нибудь проносит лето. Куда ей ходить?

Когда на другой день она вернулась с работы, Иван Сергеевич допивал на кухне компот из сушёных яблок.

– Наконец-то, – встретила дочь Вера Сергеевна и поднялась с табуретки, освобождая место. – Садись. Поешь и собирайся.

– Не торопитесь, Светлана Викторовна, – вмешался Иван Сергеевич. – У нас ещё есть время в запасе: электричка будет через пятьдесят минут, а мы за двадцать минут доберёмся до Дорошихи. Так что кушайте спокойно, а я пойду, подготовлюсь.

Иван Сергеевич поставил на стол пустую чашку.

– Спасибо, Вера Сергеевна. Очень вкусно.

– На здоровье.

Иван Сергеевич отправился собираться в дорогу, а Светлана Викторовна рассеянно похлебала супу, съела нехотя котлету с жареным картофелем и маринованным помидором, залпом выпила компот и вопросительно посмотрела на мать.

– Спасибо, мамочка. Было очень-очень вкусно. Что мне делать?

– Идём, покажу.

Вера Сергеевна отвела дочь в большую комнату, где на полу возле двери стояли два пакета с рассадой.

– В этом помидоры, а здесь перец и капуста. Будь осторожнее, не помни, а то я тебя знаю: одни Онегины да Ленские на уме. В электричке смотри, не забудь. Я наказала Ивану Сергеевичу присмотреть за тобой, да он тоже интеллигент, постесняется сделать тебе замечание.

– Ты со мной как с маленькой.

– Ты и есть маленькая, даже хуже. Одно воображение, а больше ничего. Пора бы спуститься на землю. Чем ближе к земле, тем яснее работает голова. Глядишь, вся дурь вылезит.

– Какая есть. Не волнуйся ты за свои помидоры, довезу как-нибудь.

– Хорошо, а не как-нибудь.

– Хорошо. Довезу хорошо, – улыбнулась Светлана Викторовна.

– Вот и ладно. И про дорогу не забудь, чтобы завтра не блуждать с детьми.

– А детей зачем тащить? Может им лучше остаться здесь?

– Правильно. В кои-то веки выпала такая возможность побывать на свежем воздухе, а мамочка хочет запереть детей в четырёх стенах. Да ещё в такую погоду.

– Хорошо, хорошо. Поедем все. Я разве против? Хотела как лучше.

– Кому лучше? Им? Или себе?

– Ладно, мама. Тебя не переговоришь.

– И нечего спорить с матерью. Я, слава Богу, побольше тебя пожила и повидала кое-чего. Ты в своей Чечне такого не видела, чего мне довелось испытать. И губы не распускала, и на весь белый свет не куксилась.

– Ох, мама, тогда было совсем другое время. Разве ты боялась своего будущего? Как бы тебе ни было плохо, ты знала, что война кончится, и всё у тебя будет хорошо. А я вот боюсь заглянуть в завтрашний день. Но ладно, давай оставим это. А то Иван Сергеевич, наверное, заждался нас.

– Подожди. На, примерь. Синие. Опоек какой-то совсем дёшево продавал.

Вера Сергеевна протянула дочери завёрнутые в полиэтилен тёмно-голубые босоножки. Светлана Викторовна скинула туфли и примерила босоножки.

– Хорошо. В самый раз.

Подошла к зеркалу, повертелась из стороны в сторону.

– Вроде, ничего. Спасибо, мамуль.

– Давай туфли. Отдам отцу, починит. И вправду пойдём, а то, неровён час, опоздаете.

Народу в электричке было немного, и у Светланы Викторовны отлегло от сердца: по крайней мере, за рассаду можно было не беспокоиться.

– Все уехали с утра, – объяснил Иван Сергеевич относительную безлюдность в вагоне.

Но сам вагон был ужасен. Обивка с диванов срезана, добрая половина стекол выбита, стены исписаны похабщиной, на полу грязь едва не по колено. Только ужей не хватало до полного счастья.

– Может, перейдём в другой?

Иван Сергеевич безнадёжно покачал головой.

– Бесполезно. Это ещё не самый худший вариант. Так что располагайтесь по мере возможности.

Иван Сергеевич снял со спины туго набитый рюкзак, осторожно положил его на багажную полку, а сам умостился на железный каркас дивана. Волей-неволей пришлось и Светлане Викторовне последовать его примеру, хотя удовольствие от такого сиденья равнялось нулю.

К счастью, ехать оказалось недолго. Через двадцать минут электропоезд остановился у небольшой лесной станции. Они вышли из вагона, Иван Сергеевич поправил рюкзак и, спрыгнув с перрона, бодро затопал по узкой тропинке, уходящей в редкий сосновый лес. Светлана Викторовна огляделась, запоминая местность, и пошла за ним.

В лесу было чудесно. С наслаждением вдыхая горячий смолистый воздух, Светлана Викторовна подумала, как хорошо было бы жить в лесу, в маленьком деревянном домике, копаться в огороде, доить корову, собирать ягоды и грибы, а холодной вьюжной зимой лежать на тёплой печи и ни о чём, ни о чём не думать.… Но для жизни в лесу обязательно нужен мужчина. Кого бы хотела увидеть она рядом с собой и своими детьми?

Светлана Викторовна глянула на мерно шагавшего впереди Ивана Сергеевича и непроизвольно вздохнула. Какой он, всё-таки, грубый человек. Даже не помог ей спуститься с проклятой платформы, словно она не женщина, знай, марширует впереди, как истукан, не обернётся, не поинтересуется: как она, не отстала, не подвернула случаем ногу?

Светлана Викторовна прибавила шагу. Они вышли к опушке, и тропинка потянулась по лесной окраине. Впереди показался огороженный глухим забором дачный посёлок.

– От станции до участка ровно два километра, – сообщил Иван Сергеевич, по-прежнему не оборачиваясь. – Дорога, как видите, простая, заблудиться здесь невозможно.

Светлана Викторовна промолчала.

Они подошли к массивным крашеным тёмно-зелёной краской железным воротам. Справа от них, на заборе была прибита жестяная табличка с выведенными на ней алыми буквами: «Кооператив ВИШЕНКА».

Через небольшую узенькую калитку они вошли на территорию кооператива. Несколько минут ходьбы по центральной улице, поворот направо, и проводник остановился у большого кирпичного дома.

– Вот мы и на месте, – сказал Иван Сергеевич, открывая калитку и пропуская Светлану Викторовну.

Она удивлённо уставилась на двухэтажный домище. Со своими золотыми петухами на каких-то непонятных, неизвестно для чего сделанных башенках, с узкими стрельчатыми окнами, с разноцветными стёклами просторной веранды дом скорее походил на дворец из Берендеева царства, нежели на дачу, которую Светлана Викторовна представляла в виде маленького дощатого домика, крашенного весёленькой краской и окруженного зеленью.

Правда, зелени и здесь хватало. Но зачем ему такие хоромы? Что за непонятная причуда: из одного каменного мешка ездить за тридевять земель в другой каменный мешок?

Вслед за хозяином Светлана Викторовна поднялась на высокое узорное крылечко. Иван Сергеевич отомкнул два массивных замка, врезанных в обитую толстым железом дверь.

– Пришлось укрепляться. – Иван Сергеевич щёлкнул пальцем по стальному косяку. – Воруют безбожно. И не так воруют, как гадят и ломают. Соседям в прошлую зиму весь дом испохабили. Бомжи поселились, не знали, как избавиться. Милиция не берёт, убить жалко (не так их, как себя), еле откупились. А то, хоть дачу продавай. В эту зиму ввели дежурство, но толку пока мало.

Он сбросил рюкзак на пол и расправил затекшие плечи.

– Тяжёлый чёрт. – Иван Сергеевич несколько раз крутанул головой. – Вы поставьте сумки, что вы держите их в руках?

Светлана Викторовна поставила пакеты на пол, осторожно, чтобы не помять рассаду, прислонила к стенке.

– Хотите чаю?

– Спасибо. В такую жару не до чая.

– Тогда воды холодной, из колодца? Попробуйте, не пожалеете. Очень вкусная вода. В городе такой нет. Когда копали колодец, случайно наткнулись на родник. Сюда все соседи ходят за водой. Даже надоело, и отвадить неудобно: всем хочется испить хорошей водички.

– Вы так старательно рекламируете свою воду, что пить захотелось. Налейте чашку, если вам не трудно.

– Хоть десять. Но что мы торчим здесь? Идите в дом, отдохните с дороги.

– Спасибо, но в дом не хочется. Я с вашего разрешения посижу на лавочке. Здесь так хорошо: прохладно, и ветерок обдувает.

– Как хотите.

Вода и вправду оказалась очень вкусной. Чистая, прозрачная и такая холодная, что у неё заломило зубы.

Растягивая наслаждение, она выпила маленькими глоточками всю чашку и блаженно откинулась на перила. Боже, как хорошо: солнце, воздух, в саду свистят и чирикают птички.

– Странно, земля, какая белая, словно снегом запорошена.

– Это лепестки от цветов. Сливы и вишни очень сильно цвели и как раз попали под мороз. Думал, погибнут, но как ни странно – обошлось. Завязи много. Вот и думай после этого, что хочешь. А яблок похоже не будет. Один-два цветка на яблоне.

– Иван Сергеевич, а когда электричка?

– Первая через тридцать пять минут, следующая в 22.10.

– Ох, – встрепенулась Светлана Викторовна, – надо идти.

– Не беспокойтесь, она всегда запаздывает. Сто раз успеете. Вы дорогу запомнили, а то, может, проводить вас до станции?

– Спасибо. Не надо. У меня отличная зрительная память.

– Вам видней. Да, вот ещё, – замялся Иван Сергеевич, – видите вон тот маленький домик? Это туалет. Там чисто. Домой вы не скоро попадёте, так что советую сходить. А я, с вашего разрешения, пойду в дом, займусь мясом, как бы не протухло.

Но Светлана Викторовна не последовала благоразумному совету и всю дорогу жалела о собственной глупости. Поезд, как и говорил Иван Сергеевич, сильно запоздал, пришлось долго ожидать его, а маленького домика на станции не оказалось. Видимо, кто-то посчитал, что строить в лесу подобное заведение несусветная глупость.

Дома, после ужина мать потребовала от неё подробного отчёта о поездке.

– Понравилось тебе там?

– Что ты имеешь в виду? Если дом, то не понравился. Очень большой, к тому же кирпичный, с гаражом и какими-то башенками на крыше. Но смотрится красиво, тебе наверняка понравится. И, вообще, у него всё кирпичное: сарай, баня, если только это баня, даже туалет.

– Что в этом плохого? Простоят дольше. А теплица есть?

– Не обратила внимания. Но, кажется, есть. Даже две, если не ошибаюсь.

– А деревья какие?

– Понятия не имею. Не интересовалась.

– В доме-то хоть сколько комнат?

– Не была я в доме. Что там хорошо, так то, что лес рядом.

– Лес, лес. Ты как Зоя Космодемьянская: не видела, не слышала, не была, не участвовала, не интересовалась. Зачем только ездила?

– За чем посылала, за тем и ездила. Завтра сама всё увидишь.

Мать безнадёжно махнула рукой и засобиралась домой, даже «Спокойной ночи» не стала смотреть.

– Вода в колодце очень вкусная! – крикнула вдогонку Светлана Викторовна.

х х х

Утро началось с мучений. Дети раскапризничались и ни в какую не хотели вставать. Избаловала их мать, приучила спать чуть не до обеда, теперь попробуй поднять в такую рань. Как ни изощрялась, как ни изгалялась перед ними Светлана Викторовна, всё напрасно. Лишь услышав, что поедут на дачу к дяде Ване, Серёжа кое-как встал с постели, а за ним как ниточка за иголочкой потянулась Аннушка.

Кое-как умылись, оделись, а на завтрак не осталось времени: надо бежать на электричку, да и мать названивала в прихожей, хотя имела свои ключи.

– Что вы тянетесь? – сердито набросилась Вера Сергеевна на дочь. – Опоздаем ведь, а следующий поезд через три часа пойдёт.

– Вставать не хотели, – мрачно ответила Светлана Викторовна. – Едва подняла. Даже поесть не успели.

– В дороге поедят. Возьми что-нибудь. – Вера Сергеевна подхватила на руки Аннушку. – Ты собирайся, а мы пойдём помаленьку. Догонишь. Да не копайся!

– Я не копаюсь.

Мать ушла с детьми. Светлана Викторовна посмотрела им вслед и, вздохнув, принялась наводить в банке протёртую смородину.

х х х

Иван Сергеевич встретил их на станции. Аннушка охотно залезла ему «на кушёлки», обхватила шею ручонками и довольно посматривала вокруг. Серёжа семенил рядом с ними, держась за свободную руку «дяди Вани».

Светлана Викторовна насмешливо улыбнулась, но, поймав недовольный взгляд матери, равнодушно пожала плечами.

Отец замыкал их торжественное шествие во владения Ивана Сергеевича. За всё утро он не проронил ни слова. Зато Маришка трещала как сорока, ежесекундно обращаясь с каким-либо вопросом к Ивану Сергеевичу, совершенно забыв про мужа и детей. Что-то она определённо поглупела в последнее время.

х х х

Светлана Викторовна плюхнулась на стул, опустила руки на колени и устало закрыла глаза. Не было сил раздеться. В глазах стояла чернота от перелопаченной земли.

Она слабо пошевелила пальцами рук. Надо принять ванну, а то уснёт прямо здесь, за столом.

Светлана Викторовна медленно поднялась и побрела в ванную комнату. Включила воду, разделась и опасливо взглянула на большое, вмурованное в стену зеркало. Так и есть: сгорела. Предупреждала её мать, чтобы оделась. Нет. Не послушалась.

Почему она всё стала делать наперекор? Двадцать восемь лет. Пора бы поумнеть. Маришка – смуглая, ей всё нипочём. Зачем понадобилось гнаться за ней?

Светлана Викторовна опустила руку в воду. Горячо. Открутила ещё немного кран с холодной водой и, охнув, полезла в ванну. Долго лежала и нежилась в тёплой воде, перебирая в памяти прошедший день. Как обрадовалась ребятня, с каким удовольствием возились они в земле. А поход на речку! Нет, конечно, хорошо, что они остались там. И она отдохнёт от них, приведёт нервы в порядок. А то и вправду совсем разболтались.

Ой, а ведь Иван Сергеевич тоже, наверное, хочет умыться с дороги. Она торопливо приняла душ и, стараясь не смотреть в зеркало, выскочила из ванны.

Стоя на толстом поролоновом коврике, тщательно растёрлась махровым полотенцем, облачилась в ситцевый халатик и принялась сооружать на голове из полотенца чалму, когда услышала звонок. Кто-то яростно и настойчиво названивал в дверь.

Неужели Ивана Сергеевича нет дома? Светлана Викторовна поспешно достроила чалму и выбежала в прихожую.

Незнакомый полный мужчина изумлённо вытаращил на неё ярко-голубые глаза, тряхнул лысой головой, проверил номер квартиры, удовлетворённо хмыкнул и вновь уставился на Светлану Викторовну.

Она поморщилась.

– Ванька дома?

– Какой ещё Ванька? – не поняла Светлана Викторовна. – Нет здесь никакого Ваньки.

Она попыталась закрыть дверь, но мужчина предусмотрительно просунул ногу в дверь.

– Как это нет? – раздражённо прорычал незнакомец. – Куда он мог подеваться?

– Привет, Николашка! – раздался за спиной Светланы Викторовны голос Ивана Сергеевича. – Заходи.

Николашка презрительно усмехнулся в лицо Светлане Викторовне и, властно отстранив её тяжёлой рукой, прошёл в комнату Ивана Сергеевича.

– Что за мымра такая? – донёсся до неё грубый голос Николашки.

– Квартирантка, – кратко ответил Иван Сергеевич.

– Чего ты вдруг? Тебе что, денег не хватает?

– Она беженка.

– Ну и что? Мало их шляется по городу?

– Она работает в нашей школе.

– Эка важность. У меня тоже беженцы работают.

Светлана Викторовна вдруг сообразила, что самым наглым образом подслушивает чужой разговор. Она отскочила от дверей и юркнула в свою комнату. Теперь она здесь одна. Надо навести порядок… Но какой противный мужик. А строит из себя. Руки все в кольцах, и зубы золотые.

Она подошла к зеркалу.

Конечно, не то, что десять лет назад. Но мымра. Это слишком.

Она сняла чалму и, распустив волосы, взяла расчёску. Пусть говорят, что хотят. Какое ей до них…

Громкий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Она едва не выронила расчёску.

Что им понадобилось?

– Входите!

Иван Сергеевич.

– Зашёл попросить у вас прощения.

– За что?

– За Николашку. Он нахамил вам. Пожалуйста, не держите на него зла. Он хороший, добрый, но, – Иван Сергеевич вздохнул, – несчастный человек.

– Вот бы не подумала.

– Да. – Иван Сергеевич улыбнулся. – Золота у него достаточно. Денег тем более. Но вот в личной жизни… совсем запутался с жёнами.

– У него что, гарем?

– Нет. У него всего две жены.

– Всего?

– В смысле, у него вторая жена. С первой он развёлся. Развестись-то развёлся, но.… В общем, мучается мужик. Да и дети…

– Понятно. Молодое мясо вкуснее старого, но старое роднее. Дилемма.

– Не всё так просто.

– Разве я спорю?

Иван Сергеевич внимательно посмотрел на Светлану Викторовну и задумчиво потеребил рукой то место, где у него когда-то росла борода. Светлана Викторовна непроизвольно прыснула. Иван Сергеевич смущённо отдёрнул руку.

– Я вообще-то пришёл пригласить вас на ужин.

– Но…

– Не беспокойтесь. Николашка ушёл. Он забежал всего на минутку. Сказал, что главбух на всё лето ушёл в отпуск, и мне придётся потрудиться за двоих. Я ведь подрабатываю в его фирме. Так что он мой, в некотором роде, работодатель и благодетель. Но что мы стоим? Идёмте кушать. Веры Сергеевны не будет всё лето, нам придётся самим хозяйничать.

– Ой, извините. Я сейчас приготовлю что-нибудь.

– Не беспокойтесь. Я всё приготовил. Почему, вы думаете, я Николашке дверь не открыл? От плиты не мог отойти.

х х х

Светлана Викторовна слонялась по комнате, не в силах приткнуться к чему-либо. Спать не хотелось, а ни к одной работе по дому не лежала душа. Странное состояние. Может, перегрелась на солнце? День, всё-таки, был жаркий. Или оттого, что впервые осталась одна, без детей?

Но, к стыду своему, она должна была признать, что о детях думала меньше всего. Ведь они с бабушкой и дедушкой. Что им сделается? Спят, наверное.

Тогда в чём дело? Откуда эта маета, это томление?

Почитать разве?

Она осторожно постучала в дверь Ивана Сергеевича.

– Можно?

Не дожидаясь приглашения, Светлана Викторовна вошла в комнату. Иван Сергеевич сидел за письменным столом и, склонив голову набок, быстро строчил что-то на листе писчей бумаги. Похоже, он не замечал её присутствия.

Светлана Викторовна несколько минут внимательно наблюдала за Иваном Сергеевичем, не решаясь обратиться вторично. У него такой серьёзный вид. Может, он переписывает докторскую? Удобно ли будет побеспокоить его? И так она ему обязана по уши.

Светлана Викторовна громко кашлянула.

Иван Сергеевич рассеянно взглянул на неё. Он даже не удивился её приходу. Как будто, так и должно быть.

– Не помешала?

– Нет, – вежливо ответил он.

– Хотела взять что-нибудь почитать.

– Пожалуйста.

Он вновь склонился над столом.

Светлана Викторовна неторопливо рассматривала стеллажи, забитые книгами, наконец, вытащила томик Моэма. Постояла с книгой в руках, затем присела в кресло.

Иван Сергеевич отложил ручку.

– Хотите спросить что-нибудь?

– Да, – не сразу ответила Светлана Викторовна. – Второй месяц нахожусь у вас и чем дольше живу, тем меньше вас понимаю. Смотрю я на вас, и мучает меня нехорошая мысль: зачем, в смысле для чего вы живёте?

Иван Сергеевич криво усмехнулся.

– Вы считаете, мне пора намыливать верёвку?

– Зачем так? – поморщилась Светлана Викторовна. – Зачем передёргивать? Я совсем о другом. Я запуталась в жизни. Ничего не понимаю. Вот как я думала о вас: ходит по школе угрюмый бородатый мужик, и всё с ним ясно. У него несчастье, потому он такой замкнутый, ничего в жизни его не интересует. Но оказалось, что не совсем всё так, как я думала, пожалуй, даже совсем не так. Вы вечно что-то делаете, содержите в идеальном порядке огромную квартиру, (ну, это, пожалуй, ещё можно понять), до изнеможения вкалываете на даче (куда вам одному столько всего?), зачем-то подрабатываете в какой-то фирме, что-то вот пишете. А сколько книг! Платон, Аристотель, Сенека, Плутарх, Ницше, Фрейд, Геродот, Марк Аврелий, Василий Розанов, Блаватская, Библия, Коран, Монтень и даже Гитлер. Кого только нет.

Что говорят они о нашей жизни? Зачем, во имя чего мы все здесь мучаемся? И есть ли Бог на свете? И если он всё-таки есть, то почему, когда мы жили хорошо, как люди, попы были такие смирные, такие скромные, а сейчас, вдруг, стали такие важные. На Мерседесах разъезжают. Всё учат, всё талдычат: «Кайся! Кайся!» А в чём и перед кем я должна каяться? Раскаялся ли хоть один поп, аббат, пастор, раввин, мулла, лама, жрец, шаман – и как ещё их там? – в том, что ежедневно тысячи детей умирают с голоду? Почему ни один из них не разбил себе голову? Не разорвал одежды? Или, на крайний случай, не посыпал голову пеплом?

Нет. Все сытые, довольные. Как будто, так и надо.

Светлана Викторовна внезапно смолкла, пытливо глядя на Ивана Сергеевича.

– Да, – крякнул тот, ероша волосы. – А что вы понимаете под словом Бог? Седобородого старца в длинной белой рубашке и шлёпанцах на босу ногу? Или голого мужика с накачанными мышцами и молнией в руках? Или медного шестирукого идола? Или деревянную чурку, жирно намазанную салом? Или белого быка? Или маленького зелёного человечка с присоской вместо носа, фотоэлементами вместо глаз и локаторами вместо ушей? Или Абсолют? Или Мировой огонь? Или Вселенский разум? Или миллион ещё разных «или»? Что ни народ, то своё «или». Почему их так много? Случайность это или закономерность? Утверждают, что наша планета «Земля» – живое разумное существо. И Марс, и Венера, и Солнце – тоже разумные. Мало того, весь Космос – живой организм. Так кто тогда Бог и где он находится? Внутри нас, как утверждают мистики? То есть, у вас свой Бог, у меня свой. Несколько миллиардов богов. Не многовато ли?.. Вот и попробуй понять что-нибудь. Книги. Что книги? Слова. Много, много слов и больше ничего.

– То есть, вы сами ничего не знаете, – печально констатировала Светлана Викторовна.

– Выходит, так, – согласно кивнул Иван Сергеевич.

Светлана Викторовна повертела в руках книгу, привстала и вновь опустилась в кресло.

– Нет. Не могу так уйти. Хоть выговорюсь до конца. Я не очень надоела вам?

– Не очень.

– Спасибо и на том.

Светлана Викторовна откинулась на спинку кресла и, обращаясь к фотографии улыбающейся жены Ивана Сергеевича, заговорила медленно и задумчиво:

– Я родилась здесь, в Твери. Выросла на этой улице. Ходила в детский садик, что за углом. Училась в нашей школе, в той самой, где мы преподаём с вами. В ней меня приняли в октябрята. Как я гордилась своей звёздочкой. Каким старательным октябрёнком была. Затем – пионерка. Алый галстук. Он и сейчас для меня не простой кусок красной тряпки. Я свято верила во все пионерские идеалы – прекрасные идеалы. Одно тимуровское движение чего стоило. Лучше них всё равно ничего не придумают. А девятнадцатое мая для меня и сейчас лучший день в году. Он у меня всегда ассоциируется со светом, солнцем. Затем комсомол. Много формализма. Не спорю. Особенно в последние годы. Но при всём, при том хорошего в нём было неизмеримо больше, чем плохого. Разве можно забыть наши стройотряды? Я ездила каждое лето. И на картошку ездила с удовольствием. А ведь вы, наверное, работали в университете, когда я училась там.

– Когда вы учились?

– С восемьдесят четвёртого по восемьдесят девятый.

– Да.

– Странно, я не помню вас. Впрочем, у нас математики не было. Но я отвлеклась. На картошке я познакомилась с мужем. Он ведь тоже был с другого факультета и учился в другом корпусе, а жил в общежитии. На втором курсе мы поженились. Затем Грозный и рождение Серёжи. Вот тогда всё и началось. После того, как родилась Аннушка, он понял, что деваться мне некуда, и совсем опустился. Жизнь начала превращаться в ад. Это не гипербола. Но тогда во мне ещё оставались кое-какие надежды. Хотя бы на то, что когда-нибудь он бросит пить. Завяжет. Во имя нашей любви, – усмехнулась Светлана Викторовна, – которая благополучно протянула ноги. Затем война и все ужасы, связанные с нею. Его смерть. Облегчение. Отчаяние. Бегство… И вот мы здесь. Что меня ждёт? Ничего. Глухая чёрная стена без единого окошечка. Я обречена, до конца дней своих, жить в чужой квартире, донашивать чужие обноски и питаться крохами с чужого стола. Вот и всё моё будущее. Но я – ладно. Моя песня, как говорится, спета. Отработанный материал. Но – дети! Мои дети! Что ожидает их? Серёжа – рэкетир. Аннушка – валютная проститутка. Вот их потолок. Выше им не подняться. Не дадут. Те, которые разъезжают на Мерседесах. И самое страшное то, что от меня ничего, абсолютно ничего не зависит. Хоть я в три лепёшки расшибись. Разве что, – её глаза сухо блеснули, – как та женщина. В Иркутске, кажется. Она отравилась газом вместе со своими малолетними детьми. И чем дальше, тем больше я понимаю её. И уж, во всяком случае, не осуждаю… Вот я и спрашиваю вас: вы-то, хоть, для чего живёте? Что вас ещё держит здесь? Ради чего вы ежедневно ходите на работу, учите математике будущих проституток и бандитов, копаетесь в земле, покупаете и старательно штудируете вот книги, которые до вас мусолили миллионы учёных и не очень учёных людей, но так и не стали счастливее. Скажите мне, ради Бога, о котором мы ничего не знаем, как не знаем и того, есть ли он вообще, что вас удерживает от того, чтобы разом, слышите, разом покончить со всем этим? И обрести вечный покой.

– Хорошо. – Иван Сергеевич вздохнул. – Постараюсь ответить на ваш вопрос также искренне и откровенно. Я родился в маленькой лесной деревушке и когда приехал сюда, то счастлив был безмерно. Ещё бы, попал в настоящий мир, в настоящую жизнь. Затем брак с Аннушкой… Я говорил вам о том, что жениться нужно по расчёту?

– Говорили.

– Ну, так до этого я додумался потом. После того, как случилось всё. А если бы в наши первые годы кто-нибудь сказал мне про расчёт, я бы от души плюнул тому человеку в морду. И про то, что Аннушка сама… Вы понимаете, что я имею в виду?

– Понимаю. Успели.

– Всё это ерунда и чушь собачья. Не было у меня тогда с ней ничего и быть не могло. Хотя Лина мне, безусловно, нравилась. Вы видели её?

– Видела.

– Помимо того, что она красивая, она очень умная и порядочная девушка. Очень, очень способная. Но и только. Что касается Аннушки, она слишком любила жизнь для того, чтобы… Конечно, у нас, как у всех, были проблемы, но…

Иван Сергеевич потёр ладонью лоб.

– Нет. Это исключено.

Он замолчал. Молчала и Светлана Викторовна.

– Когда я узнал, – заговорил Иван Сергеевич, – об этом. Когда я увидел это… Вот тогда да, я был близок, очень близок к тому, чтобы намылить верёвку. Жизнь для меня потеряла всякий смысл. Одним махом… Почему я не сделал этого? Сначала я был обязан похоронить их. И похоронить достойно. А вам прекрасно известно, какое это хлопотное занятие.

Светлана Викторовна согласно кивнула.

– Затем надо было сделать оградку, поставить памятник. Опять суета… Конечно, не в этом дело. Было бы, как говорится, желание, ничто бы не помешало. Дело не в оградке. Дело во мне самом… Я вот прочитал любопытную вещь. Самоубийство, оказывается, болезнь. Психическая. И даже наследственная. Ведь отец Хемингуэя тоже покончил с собой. Нет и быть не может причин для самоубийства. Это страшный грех. Недаром его осуждают практически все религии мира. Не для того нам с вами дана душа.

– Вы верите в бессмертие души?

– Не знаю. В чём я абсолютно уверен, так это в том, что человек умирает не сразу, не в один миг. Смерть, точнее умирание – достаточно долгий процесс, который может длиться не один год. Вполне вероятно существование астрального, ментального и, как его, огненного тела. Что будет дальше неизвестно, но губить душу, во всяком случае, нельзя. Существует масса всевозможных теорий: интересных и не очень, но не в них дело. Я лучше скажу вам, к какому я пришёл выводу. До чего, так сказать, додумался.

– До чего?

– До истины старой как мир. Жизнь – это вечная борьба добра со злом.

– Да уж…

– Хочешь или не хочешь, но ты обязан бороться, обязан идти до конца. Непротивление злу – есть зло. И мы в ответе за всё, что происходит на нашей планете. Повторяю, всё это не ново, но…

– И в чём конкретно проявляется ваша борьба?

– Конкретно? Хорошо.

Иван Сергеевич протянул Светлане Викторовне листок бумаги. Она удивлённо посмотрела на него.

– Читайте, пожалуйста.

Светлана Викторовна взяла в руки листок и прочитала вслух:

«Открытое письмо Каролю Войтиле, Иоанну Павлу II, папе римскому».      – Папе римскому? – удивлённо повторила Светлана Викторовна.

– Ему самому.

– Вот не думала. О чём вы ему пишете?

– Прочитайте.

«Господин Кароль Войтила, Иоанн Павел II!

Вы много ездите по странам и континентам. Говорят, Вы наездили столько, что 20 раз могли бы обогнуть экватор.

В своих поездках Вы читаете проповеди. Много проповедей. Компакт-диск с записью Ваших молитв – на латыни – на фоне музыки Баха и Генделя попал в европейские чартсы.

Вы посетили в тюрьме и простили человека, который покушался на Вашу жизнь.

Ваша последняя книга «Преступив порог надежды» стала бестселлером в двенадцати странах.

Вы занимаете непримиримую позицию по отношению к гомосексуализму, разводам, абортам, презервативам и другим противозачаточным средствам…

Но…но… «по плодам узнаете их».

Каковы же плоды Вашей бурной деятельности, Кароль Войтила, Иоанн Павел II, папа римский?

Именно Вы посеяли смуту в Вашей родной Польше, истратив на это миллионы долларов.

Не миллионы, но миллиарды долларов вложили Вы в аналогичную акцию, проводившуюся при Вашем непосредственном участии на территории моей Родины – СССР.

Закономерный итог Вашей деятельности: развал страны, экономическая разруха, межнациональные и религиозные войны, голод и … смерть, смерть, смерть…

Да, Иоанн Павел II, папа римский, голод и смерть – вот плоды Вашей бурной деятельности. Знаете ли Вы, что в Кривом Роге умерли от голода двое маленьких детей, которые перед смертью «сосали друг у друга пальцы и грызли ногти»? Их смерть на Вашей совести, Карел Войтила, Иоанн Павел II, папа римский, как смерть тысяч и миллионов других детей, умерших и погибших за эти годы.

А на чьей совести 30-40 миллионов голодных смертей? Из них 17 миллионов детей, которые происходят ежегодно в том самом мире, вокруг которого Вы с таким триумфом объехали целых 20 раз?

Почему у Вас, Иоанн Павел II, такое сытое лицо? Почему Вы не ходите в рубище, почему Вы не посыпали голову пеплом, почему Вы не распродали все земные сокровища Ватикана и не организовали на вырученные деньги постоянно-действующий (реальный, а не бумажный) Фонд помощи голодающим? Этих денег с лихвой хватило бы на то, чтобы спасти от голодной смерти тысячи и тысячи мальчиков и девочек, появлению на свет которых Вы столь энергично способствуете.

Но что Вам голодные дети!

Вы предпочитаете кататься на лыжах и совершать восхождения на альпийские вершины.

Поближе к Богу.

Но не там Ваше место, Карел Войтила, Иоанн Павел II, ибо не Богу служите Вы, но дьяволу!

Так будьте Вы прокляты, Карел Войтила, Иоанн Павел II, слуга Антихриста!»

Светлана Викторовна аккуратно положила бумагу на стол.

– Что вы будете делать с этим?

– Пошлю в газету.

– Зачем? Он даже не прочитает ваше письмо. Ему не переведут его секретари.

– Люди прочитают.

– Ну и что? Вот я прочитала. Что это мне дало? Ничего. Зла стало меньше? Не стало. И вся ваша… «борьба» в таком планетарном масштабе?

– Нет. Я прекрасно понимаю, что одна бумажка ничего не решит, даже если её опубликуют все газеты мира. Но… нельзя сидеть, сложа руки. Нельзя. Надо, надо бороться. Кто как умеет.

– А если нет сил на эту самую борьбу? Если не то, что бороться, жить не хочется?

– Вы обязаны жить. И вырастить детей. И дать им образование. Это и есть ваша борьба. Да, это труднее, нежели строчить письма папе римскому и решать мировые вопросы, но это необходимо. В этом ваше предназначение, в этом смысл вашей жизни. А вообще вам надо отдохнуть. Поезжайте летом на дачу, купайтесь, загорайте, ешьте больше овощей и фруктов, ходите гулять в лес, копайтесь помаленьку в огороде, и осенью, я уверен, ваш взгляд на жизнь и ваше место в ней станет иным.

– Вашими бы устами да мёд пить, Иван Сергеевич. До чего вы мудры, спасу нет. С вами сидеть рядом – истинное блаженство. Благотворный источник, да и только.

– К чему вы так? – поморщился Иван Сергеевич.

– К тому, что у меня нет дачи и негде мне набираться сил.

– Опять вы за своё. Неужели не надоело? Вы прекрасно знаете, какую дачу я имел в виду. Ту самую, откуда мы с вами только что приехали. Ту самую, где остались ваши дети, ваши родители и ваши племянники. Что мешает вам пожить там три месяца?

– Ничего, добрейший и совершеннейший Иван Сергеевич. Ничто не мешает. Не три, триста тридцать три месяца могу я пожить там. Только как вы не поймёте, что не я буду обитать там, а моё физическое тело, то есть оболочка. Ведь оболочке всё равно: хозяйка она или нахлебница. Было бы тепло и сытно. А вот мне, наимудрейший Иван Сергеевич, далеко не всё равно. На каких правах я буду находиться там? На каких правах я живу здесь?

Иван Сергеевич тяжко вздохнул.

– А на каких правах я живу? И квартира, и дача принадлежали моему тестю. Это его труд, его деньги. А моё… Что в этой жизни можно считать своим?

– Ладно, Иван Сергеевич, – прервала его Светлана Викторовна, – уже поздно, я пойду.

Она встала и стремительно вышла из комнаты. Впрочем, дверь за собой закрыла бесшумно и плотно.

6

Что-то слишком часто в последнее время стал попадаться ей на глаза этот парень. Лет двадцать пять. Высокий. Широкоплечий. Красивый. В неизменной кожаной куртке.

Несколько раз Светлана Викторовна видела его за рулём белой иномарки.

Видела и видела. Попадается и попадается. Что из того? Мало их? И если она выделила этого парня, то не в силу исключительности его внешних данных. Были и выше, и плечистее, и красивее.

Но тогда, почему?

Может, потому, что он смотрел на неё не так, как другие мужчины.

Как?

В его взгляде, в его ленивой, чуть насмешливой улыбке было что-то от сытого кота, дремлющего в тенёчке и искоса поглядывающего на резвящуюся неподалёку мышку. «Погоди, дорогая, дойдёт и до тебя очередь. Вот только проголодаюсь».

Может, всё это были фантазии, но они раздражали Светлану Викторовну, и она всякий раз непроизвольно ускоряла шаг, когда парень в очередной раз встречался на её пути.

В понедельник вечером, на другой день после поездки на дачу, Светлана Викторовна неспешно возвращалась из школы. День был солнечный, тёплый, дома её никто не ждал, и Светлана Викторовна не пропускала ни одного киоска, которых в последнее время расплодилось множество. Притом, что денег у неё не было, и купить она ничего не могла.

Возле одного из киосков, заглядевшись на забитую косметикой витрину, она едва не натолкнулась на того парня.

– Ой, извините, – машинально проговорила Светлана Викторовна, хотя извиняться ей, собственно, было не в чем. Она его даже не задела.

– По-моему, это я должен извиниться перед вами, – улыбнулся парень.

– Вы? – не поняла Светлана Викторовна. – За что?

– За то, что торчу у вас на пути. Причём, совершенно сознательно. Вы так долго и упорно не замечаете меня.

– Терпеть не могу сытых котов, – отрезала Светлана Викторовна, обходя парня стороной.

– Вы ошибаетесь. – Парень пристроился рядом и зашагал в ногу со Светланой Викторовной. – Во-первых, я не кот, поскольку не имею ни усов, ни хвоста, в чём вы легко можете убедиться. Во-вторых, я вовсе не сыт, а очень даже голоден и потому предлагаю вам пообедать со мной. Вполне серьёзно.

– Спасибо за приглашение, но я не имею привычки обедать с незнакомыми мужчинами.

– Что мешает нам познакомиться? Разрешите представиться – Стас.

– С чем вас и поздравляю. А теперь оставьте меня в покое.

– Не оставлю. И вы прекрасно знаете об этом. Не хотите говорить? Не надо. Я сам угадаю ваше имя. Давайте пари. Если я угадаю с первого раза, вы идёте со мной обедать.

– Отстаньте от меня, пожалуйста. Или я сейчас закричу.

– Глупо. Что я вам сделал? Я не кот, но и не тигр. И мы не в джунглях. Ну, разрешите назвать одно-единственное имечко? Если я не угадаю, то моментально испарюсь. И вы никогда в жизни больше не увидите меня… Молчите? Молчание – знак согласия. Итак…

Стас, прищурился, внимательно оглядел Светлану Викторовну с головы до ног.

– Вы такая… красивая… светлая… Вас зовут… Светлана!

Светлана Викторовна вздрогнула.

– Ага! Угадал.

Стас захлопал в ладоши.

– Угадал. Угадал… Так что вам всё-таки придётся пообедать со мной. Куда пойдём?

– Никуда.

– Так нечестно. Ведь мы договорились.

– Ни о чём мы не договаривались. И, вообще, молодой человек, вам не кажется, что приставать на улице к незнакомой женщине, по меньшей мере, неприлично?

– А где – прилично? Где? Где я могу встретить вас, если вы нигде не бываете? Я оббегал все общественные места. Даже в консерваторию ходил целых два раза. Этого, как его… Моцарта слушал.

Светлана Викторовна не смогла удержать улыбки.

– Вам смешно. А мне не до смеха. Вот скажите, где я могу познакомиться с вами так, чтобы все приличия были соблюдены?

Действительно, где? Не слишком ли рано она похоронила себя? Ей двадцать восемь, а не восемьдесят два. Почему бы ей не пойти с ним куда-нибудь, не посмотреть на людей?… Но в чём она пойдёт?

Светлана Викторовна вздохнула.

– Ну почему вы не хотите немного развлечься? Не на помойку я вас приглашаю. Выбирайте любой ресторан.

– Спасибо за приглашение, но мне не в чем пойти в ресторан.

– Что значит не в чем? Не голая же вы ходите?

– Я – учительница. Вы знаете, сколько сейчас получает учитель?

– Приблизительно.

– А я знаю совершенно точно. Так что поищите себе девушку побогаче.

– Но мне не нужна богатая. У меня своих денег достаточно. А вы и в мешке будете красивее любой богатой. Тогда пойдёмте в кино. Там всё равно, в чём сидеть.

– В кино?

Светлана Викторовна задумалась. Почему бы не сходить? Сто лет не была в кино.

– А куда?

– Куда хотите.

– Желательно поближе. Не знаете, что идёт в «Звёздочке»?

– Не всё ли равно? Сейчас везде одно и то же показывают. Американский мордобой.

– Тогда пойдёмте в «Звёздочку».

Стас поднял руку, и почти сразу возле них остановилась белая иномарка.

х х х

Как давно не была она здесь. Шесть лет. Перед отъездом в Грозный они с Андреем смотрели в «Звёздочке» какую-то французскую комедию.

Шесть лет, а кажется, прошла целая вечность. Так всё изменилось. Только кинотеатр тот же. И фойе, и буфет.

– Что будем кушать? – деловито осведомился Стас. – Выпить ничего не желаете?

– Спасибо. Не хочу.

– Тогда мороженое. Только попробуйте отказаться!

Мороженое так мороженое. Она не собирается разыгрывать провинциальную дурочку, впервые попавшую с «кавалером» в кинотеатр. Тем более, она так давно не ела мороженое. Аннушка вообще не пробовала. Но не потащишь его домой? А затем на дачу?

Фильм, естественно, был американский. Мужественный герой, очаровательная героиня. И американское добро победило неамериканское зло. Всё, как полагается.

Стас вёл себя вполне прилично. Молча смотрел на экран и ни разу не попробовал «нечаянно» прикоснуться к соседке.

Но как не был глуп сюжет, актёры всё-таки играли прекрасно, снят фильм был отлично и уж, во всяком случае, своё основное назначение – заворожить и отвлечь от реальной жизни – выполнял превосходно.

Но вот зажёгся свет, окончилась сказка, и Жизнь вступила в свои права. Светлана Викторовна зябко поёжилась. Пора домой, за тетради.

– Я вас провожу? А то зайдём куда? Хотя бы даже сюда.

Стас кивнул на «Арабскую кухню», напротив которой они стояли.

– Посидим немного. Столики на улице. Специально одеваться не нужно. Не хотите сюда, можно ко мне. Или к вам.

Светлана Викторовна отрицательно покачала головой.

– Ни к чему всё это. И провожать меня не надо. Светло. Я прекрасно доберусь одна.

– Но…

– Никаких но, – обрезала Светлана Викторовна. – Я же сказала: ни к чему всё это.

– Я не предлагаю ничего плохого.

– И ничего хорошего.

– Странно вы рассуждаете. Можно подумать, мир перевернётся, если мы выпьем по чашечке кофе.

– Сколько вам лет?

– Я достаточно взрослый.

– Двадцать?

– Двадцать четыре.

– А мне двадцать восемь. И у меня двое детей.

– Ну и что?

– То, что нам не по пути. Спасибо за кино и мороженое. Я буду вдвойне благодарна вам, если вы перестанете бывать на нашей улице. Прощайте.

Светлана Викторовна круто развернулась и быстро зашагала по набережной в сторону горсада. Стас догнал её.

– Мы ещё не договорили.

– Хорошо. – Светлана Викторовна остановилась. – Сколько с меня?

– Не глупите, – поморщился Стас. – Нужны мне ваши копейки. Я о другом. Как бывал на вашей улице, так и буду… бывать. Потому что там моя работа.

– Странная работа.

– Там мои ларьки, я обязан контролировать их деятельность. А, во-вторых, четыре года не такая большая разница. Не всё ли равно, сколько женщине лет? Главное, на сколько она выглядит. Я всю жизнь мечтал о такой как вы. И теперь из-за нескольких несчастных лет потерять всё? А дети. Что дети? У меня хватит денег ещё на двоих.

– С чем вас и поздравляю.

– Почему вы такая колючая? Чем я обидел вас?

– Вы можете оставить меня в покое? Не хочу я – и не буду! – женщиной на один вечер. А ничего другого между нами быть не может. Поймите вы это. В конце концов, просто непорядочно приставать к замужней женщине.

– Но вы не замужем.

– С чего вы взяли? Что я, по-вашему, детей нашла в капусте?

– Нет, разумеется. Просто я хотел сказать, что сейчас вы живёте одна. Без мужа. И, значит, свободны. Я знаю о вас гораздо больше, чем вы думаете.

– Вот как. Значит, вам было известно моё имя?

– Не буду скрывать. Как и фамилия. И место работы. И ещё кое-что.

– Что именно?

– Почему и откуда вы приехали. Где живёте.

– Даже так. Не слишком ли много?

– Я же сказал, что всю жизнь мечтал о такой женщине.

– Свежо предание… Извините, вы мало похожи на человека способного влюбиться в бесплотный образ и сражаться с ветряными мельницами. Придумайте другую сказку.

х х х

– Еле отвязалась!

Светлана Викторовна зябко поёжилась и вопросительно глянула на Розку. Они сидели в пустом классе, куда Светлана Викторовна полчаса назад затащила подругу и которой выложила все события вчерашнего вечера.

– Ну, ты даёшь, – ошалело выдохнула Розка. – Счастливо отделалась. Могла и по морде схлопотать.

– Ты скажешь.

– А что ты хочешь? Сейчас мужик за просто так копейку на ветер не выбросит. Ходила в кино? Жрала мороженое? Расплачивайся. И немедленно. Или по морде. А как иначе? Рынок. Сама говоришь, он похож на сытого кота, а не на дон Кихота. Тебе крупно повезло, что не украсилась фонарём. Таким круглым, фиолетовым фонариком. Значит, ещё рассчитывает на что-то.

– Ну, тебя, Розка. Не пугай.

– Себя вини. Взлягнуть как следует, и то не смогла. Коли задумала, так доводи дело до конца. Или нечего было начинать.

– Чего ты мелешь? Ничего я не начинала. У меня и в мыслях такого не было. Неужели мне нельзя сходить в кино?

– Можно. Одной. Или с подругой. Со мной, например. А с мужиком… Извини, тебе не четыре годика, знаешь, зачем мужик приглашает бабу в кино. Тем более, в ресторан.

– Не была я ни в каком ресторане.

– Ну и что? Приглашал? Приглашал. Значит, дал понять, зачем ты ему нужна. И ты всё прекрасно поняла. Потому и отказалась. Мол, я не такая. Я с первого раза не согласная. Вот сходим в кино, посмотрим на твоё поведение, а в следующий раз…

– Ты с ума сошла.

– Не я, а ты. Мне-то не ври. Скажи честно: нужен мужик. Только нарваться боишься. И хочется, и колется, и мамка не велит. И нарвёшься. Попомни моё слово: обязательно нарвёшься, если будешь продолжать в том же духе. Не на кулак, так на СПИД. С братками шутки плохи.

– Какие братки? Они-то при чём?

– Хочешь сказать, что в наше время честный человек может иметь свои ларьки? Да ещё в двадцать четыре года? Ты принимаешь меня за круглую дуру? Или сама спятила? Много у тебя ларьков? То-то и оно.

Розка укоризненно помахала перед лицом подруги указательным пальцем и взглянула на часы.

– Ого, засиделись мы тут, а мне… ой, – она хлопнула ладонью по лбу, – совсем забыла. Нас Линка приглашала сегодня в гости. Я поклялась здоровьем Бореньки, что придём. А с твоими выкрутасами всё вылетело из головы. Пойдём скорее. Нам ещё надо заскочить домой, сумки там оставим да в порядок себя немного приведём. Что глазами хлопаешь?

– Какая Линка? Какие гости?

– Здрассьте, много у тебя знакомых Линок?

– Вот ты о ком. Но мы с ней незнакомы. Виделись меньше минуты. Зачем я ей понадобилась?

– У неё и спросишь. Или ты такая гордая, что кроме английской королевы знать никого не желаешь?

– Ой, Розка, доведёшь меня до греха.

– Это ты меня доведёшь. Пойдём. Посмотрим, как живут миллионерши.

х х х

Миллионерша жила так себе. Светлана Викторовна ожидала большего. Обычная трёхкомнатная квартира, забитая мебелью и техникой. Правда, мебель дорогая и красивая, а техника исключительно японская, но…

Склад, он и есть склад.

– У тебя как в магазине, – заметила Розка, когда осмотр «хором» был закончен. – Ты бы мебель толком расставила.

Лина поморщилась.

– А ну её.

– Чего так?

– Душа ни к чему не лежит. Живёшь как на вулкане в постоянном ожидании взрыва. Что будет завтра? Может, власть переменится, и всё это, – Лина обвела вокруг руками, – конфискуют. Как приобретённое на нетрудовые доходы. Потому что так оно и есть. Уж скорее бы. Так надоела неопределённость.

– Бедненькая ты моя, – запричитала Розка, – все тебя обижают, никто тебя не пожалеет, ни к чему твоя душенька не лежит… А коттеджик-то, наверное, строишь? – ехидно поинтересовалась она.

Лина улыбнулась, продемонстрировав превосходные зубы, с которыми впору было рекламировать зубную пасту.

– Строю. А что делать? Все строят.

– Так уж и все, – буркнула Розка.

– Сдаюсь.

Лина подняла вверх руки с длинными, тонкими пальцами, унизанными массивными кольцами. Усыпанные камнями браслеты поползли к локтевым суставам.

– Довольно философии. – Лина согнала с лица улыбку. – Давайте лучше пить чай. Диман! Ты где спрятался?

– Здесь я, – донёсся до женщин сочный мужской баритон, и в дверях вырос молодой крепкий парень, чем-то неуловимо напомнивший Светлане Викторовне Стаса. – В чём дело?

– Шёл бы, проведал родителей, а то задолбали жалобами, что я тебя держу на цепи.

– Я вчера был у них.

– Ну и что? Кашу маслом не испортишь. Неужели не видишь, что нам нужно в спокойной обстановке почесать язычки?

– Так бы и сказала, – спокойно отреагировал Диман. – Я лучше схожу в гараж. Зажигание что-то барахлит. Надо проверить.

– Вот и проверь. Давно пора.

Диман исчез.

– Идёмте девочки на кухню.

Лина бесцеремонно обхватила Розку за талию и повлекла за собой, шепча что-то по дороге в её маленькое розовое ушко. Розка оглянулась на Светлану Викторовну, заговорщически подмигнула и, в свою очередь, обняв Лину за плечи, страстно зашептала в подставленное ухо хозяйки. Улыбаясь неизвестно чему, Светлана Викторовна отправилась за ними.

– Единственное место, где я чувствую себя действительно дома, – сказала Лина, зажигая газ и ставя на плиту чайник. – Надеюсь, хотя бы плиту новая власть не отнимет. А, может, выпьем чего покрепче? У меня бар забит до отказа. Чего только нет. Как посмотрю на витрину, увижу красивую бутылку, непременно куплю. Какие на них роскошные этикетки. Так и просятся на стол. Диман было повадился дегустировать, но под моим чутким руководством быстро излечился от пагубной страсти.

– Надолго? – поинтересовалась Розка, по-хозяйски лазая по шкафам и заставляя стол всяческой вкуснятиной.

– Навсегда, – отрубила Лина. – Мне муж-алкоголик не нужен ни в какой упаковке. Даже долларовой.

– Молодец. – Розка засунула в рот две конфеты. – Так с ними и надо. Попробовал бы мой Боренька… Я бы его…

И отправила в рот ещё две конфеты.

Лина расхохоталась.

– Розка, подавишься!

– Не подавлюсь, – промычала Розка, запихивая за щеки одну конфету за другой. – Быть у миллионерши и уйти голодной. Это нонсенс.

– Тогда попробуй шерри-бренди. Сейчас принесу.

– Не надо никакого бренди. Что я сбрендила, чтобы пить всякую гадость, когда здесь такое раздолье. А ты чего манерничаешь? – накинулась Розка на Светлану Викторовну. – Ешь. Не стесняйся. Всё равно ворованное.

– Ох, Розка, – фыркнула Лина, – твоё счастье, что Диман не слышит тебя. Сейчас бы летела по лестнице с песнями. Никакие шипы не помогли бы.

– Что я дура при нём язык распускать? А ты, чем людей стращать, лучше скажи: кто заведует ларьками на улице Тургенева?

– Зачем тебе понадобились ларьки?

– В сто лет они мне не нужны. Мне надо знать, как звать их хозяина. Не Стас, случаем?

– Розка, ты как с Луны свалилась. Знаешь, сколько сейчас ларьков? Разве можно знать всех хозяев?

– Мне все не нужны. Мне только один нужен. Который заправляет на Тургенева.

– На Тургенева?

– Да.

Лина задумалась.

– Там, если не ошибаюсь, какоё-то чёрный. То ли грузин, то ли армянин, то ли чеченец.

– Чёрный?

– Да. Лицо кавказской национальности.

– А ты не путаешь?

– Может, и путаю. Надо спросить у Димана. Он должен знать. Сейчас я ему звякну на мобильный.

Лина легко поднялась и вышла из кухни.

– Розка, зачем ты, – начала гневную тираду Светлана Викторовна, но Розка не стала её слушать.

– Молчи, – цыкнула она. – Сиди и слушай.

– Ну, знаешь ли, – вскинулась Светлана Викторовна, но Розка так сверкнула очами, что поражённая Светлана Викторовна прикусила язык.

– Хабибулин Ренат Ибрагимович, – жизнерадостно доложила вернувшаяся Лина. – А Стас там собирает деньги.

– Какие деньги?

– Обыкновенные. Которые не пахнут.

– Налоги, что ли?

– Ага, – усмехнулась Лина. – Только он вместо удостоверения показывает пистолет.

Розка несколько минут сосредоточенно морщила лоб.

– Он, что, бандит? – наконец, дошло до неё.

– Рэкетир. Так их теперь называют.

– Какая разница?

– Никакой. Но что ты так зациклилась на нём? Он мелкая бандитская шестёрка. Без всякого будущего. Точнее, его будущее – тюрьма.

– Не я зациклилась.

Розка насмешливо кивнула на Светлану Викторовну, которая, упрямо согнув голову, вяло ковыряла чайной ложечкой кусок «птичьего молока». Светлана Викторовна зарделась как девочка.

– Что ты мелешь.

– Я мелю? – фыркнула Розка. – Я о тебе, дуре, забочусь. Узнала, что он за человек?

– Какое мне дело до него? Вечно ты суёшься, куда тебя не просят.

Розка тяжко вздохнула и театрально закатила глаза.

– Вот она, людская неблагодарность, – с пафосом продекламировала она. – Стараешься для некоторых, крутишься, вертишься, как белка в колесе, ночей не спишь, семью с кровью от сердца отрываешь, близких людей на произвол злодейки судьбы и неминуемый голод обрекаешь – и что взамен? Плевок в честное, благородное, открытое всем ветрам лицо. Удар! – Розка шмыгнула носом. – Ниже, – Розка вновь шмыгнула, – божественной талии.

Светлана Викторовна скривилась как от зубной боли.

– Не паясничай ты, ради Бога!

– Девочки!

Лина положила руки на плечи подруг.

– Вы пошли не в ту степь. Разве я для этого приглашала вас?

– А для чего вы нас приглашали?

Светлана Викторовна в упор посмотрела на Лину. Впервые за вечер их взгляды встретились. Открытый – Лины и настороженный – Светланы Викторовны. Лина сняла с плеч руки и задумчиво улыбнулась.

– Вопрос, конечно, интересный. Но если серьёзно…

Лина подцепила ложечкой из розетки густого вишнёвого варенья, отправила его в рот, запила чаем. Положила ложечку на стол.

– Когда я узнала, что у Ивана … Сергеевича появилась молодая красивая квартирантка, – Лина улыбнулась (как много она улыбается, но ей идёт улыбка), – во мне что-то,… не знаю, как это объяснить, но мне страшно захотелось увидеть вас, поговорить с вами… Вы оказались именно такой, какой я вас представляла. Я так обрадовалась за Ивана Сергеевича. Но… затем в голову полезли всякие мысли. Внешность так обманчива. Я упросила Розу Александровну познакомить нас. Вы не сердитесь?

– На что мне сердиться?

– Я подумала, что вам будет интересно узнать о человеке, с которым… живёте в одном доме. Он очень, очень талантлив. Жаль, что ушёл из университета. Я училась на первом курсе, когда всё произошло. Разумеется, я была влюблена в него. Как все наши девчонки. Если не все, то большинство. Это точно. Нам была известна вся его личная жизнь. Молодые, да ещё влюблённые, так наблюдательны. Нам чётко было известно, что женился он по любви, что жена у него – красавица. Но при всём том – они не пара. Ибо она земная женщина, с земными интересами. Одно слово – дочь торгашей. Как ласкало нас это слово. Торговка. Иван Сергеевич и – торговка. Она, кстати, и сама работала на какой-то базе. Так что пищи для наших злых язычков хватало. Живёт он с ней, разумеется, исключительно из-за сына. Такой вот порядочный человек. Наш кумир. Наш идол. Кроме обожания и глупых язвительных стрел в адрес его жены, ничего, естественно, не было. И вдруг – такая трагедия. Иван Сергеевич ушёл из университета. Мы повздыхали о нём и стали забывать. Новые интересы, новые кумиры. Я была на четвёртом курсе, когда случайно встретила его на улице. Он очень сильно изменился. Одна борода чего стоила. Не знаю, что толкнуло меня; во всяком случае, ничего такого не было и в помине. Я подошла к нему. Мы разговорились. Я поймала себя на том, что с ним интересно. Даже интересней, чем раньше. Я проводила его домой. Мы всё говорили и говорили. Мне было безумно жаль его, жалость и толкнула меня к нему. Мы стали близки… Наша близость продолжалась несколько лет. Была ли я счастлива? Да. Но при всём, при том отлично знала, что продолжения не будет. Никогда у нас не возникал разговор о том, чтобы узаконить наши отношения. Что-то препятствовало этому. Что-то, что было сильнее нас. Поэтому, когда Диман предложил мне руку, сердце и все свои ларьки, я не раздумывала. С Иваном Сергеевичем мы больше не встречались. Вот и вся «Love story».

Лина замолчала.

– Очень интересно, – вежливо произнесла Светлана Викторовна. – А с Диманом вы давно познакомились?

– Сто лет назад. Мы ходили в один детский сад, учились в одном классе, одновременно поступили в университет. Правда, на разные факультеты. Так что я знаю его лучше, чем он сам себя знает. А в любви он объяснялся мне раз двадцать. Первый раз: то ли в первом, то ли во втором классе.

– Что же вы?

Лина задорно тряхнула головой.

– Никаких наваждений, никаких солнечных ударов. Несопоставимые величины: страдающий полубог и вечно путающийся под ногами Диман. Вреднейший человек, который ломал мои игрушки и больно дёргал за косы. И который прибегал по первому свистку. Так что, когда туман рассеялся; видите, не обошлось без мистики, – рассмеялась Лина, – я и свистнула.

– Вам не кажется…

– Что я излишне цинична? Конечно, кажется. Копаться в душе, да ещё собственной – ещё то занятие. Разве можно выразить словами оттенки мыслей, объяснить мельчайшие движения души? Поневоле скрываешься за самыми примитивными и циничными фразами. Впрочем, что я заливаюсь? Вам и самим наверняка это знакомо.

– Ещё бы, – фыркнула Розка.

– Но и выставляться в очень уж чёрном свете не шибко хочется. Но вы не дурочки, сами поймёте, что осталось за кадром. Сколько слёз было пролито… Зато сейчас я счастлива и ни на кого в мире не променяю своего Димана. Он отличный муж и, уверена, будет идеальным отцом.

Розка сделала большие глаза.

– Ты хочешь сказать?..

– На третьем месяце.

– Ты просто прелесть.

Розка расплылась в довольной улыбке.

х х х

– Ну, что, успокоилась? – спросила Розка у Светланы Викторовны, когда они, сердечно расставшись с хозяйкой, вышли на улицу.

– Не понимаю, в чём я должна успокоиться?

Розка обречённо махнула рукой.

7

В субботу у Светланы Викторовны не было уроков, и с утра она засобиралась на дачу.

Иван Сергеевич видел через раскрытую дверь, как она мечется по комнате. Хотя, собирать ей, собственно, было нечего. Детские вещи на даче. Свои – не понадобятся. Едет всего на два дня. Гроздь бананов да пара апельсинов, что вчера купила на рынке, всё её хозяйство. Затолкать фрукты в сумку – минутное дело.

– Может, меня обождёте? Я освобожусь к обеду. Вместе доедем.

– Я прекрасно доберусь одна.

Иван Сергеевич равнодушно пожал широкими плечами.

Он ушёл в свою комнату, а Светлана Викторовна подхватила сумку и заспешила на Дорошиху. Втиснулась в переполненный вагон и, стоя в проходе между мрачными, неразговорчивыми «дачниками», неожиданно вспомнила Лину.

Впрочем, не так и неожиданно. С того вечера Лина несколько раз звонила ей. Но об Иване Сергеевиче не заикалась. Разговор в основном вертелся вокруг Лининой беременности. Что ж, ей есть о чём рассказать и чем поделиться с новой подругой. Опыт имеется. Но разве она единственная имеет подобный опыт? И почему она так ждёт Лининых звонков? Да, ждёт. Почему? Чтобы ещё и ещё раз убедиться в том, что никто не стоит на её пути? Что дорога свободна? О чём, кстати, так усиленно намекала ей Розка. Но куда ведёт эта дорога? В ЗАГС? Кто ждёт её там? Иван Сергеевич? Который только что равнодушно пожал плечами, после того как выполнил свой «мужской долг», вяло предложив проводить её. Потому что она для него – круглый ноль. Да-да. Ноль. Если ему что и нужно от неё, так это её дети. Да-да. Надо смотреть правде в глаза. Исключительно из-за детей представляет она для него какой-то интерес. Брось она детей, сбеги с заезжим гусаром, как бы он обрадовался. Не дождётся. А чего не дождётся? Что она бросит детей? Или сбежит с гусаром?

Ох-хо-хох, не пора ли разобраться в себе самой?

Да, он видный мужчина. Физически он ей не неприятен. Но помимо физики есть ещё и лирика. Что он за человек? Три с лишним месяца работает она с ним в одной школе, два месяца живёт в его квартире. Достаточный срок для того, чтобы заиметь собственное мнение.

Только уж очень резко оно поменялось.

Кто он был для неё три месяца назад? Бородатый чудак, схимник, рак-отшельник. Человек, раздавленный жизнью и достойный лишь жалости и сострадания.

Кто он для неё теперь? Человек, так много сделавший для неё и ничего не требующий взамен. Почему ей так непросто рядом с ним? Почему она отказалась подождать его пару часов и давится здесь вместо того, чтобы спокойно добраться обеденной электричкой? И почему её так остро интересует его личная жизнь? Как прошлая, так и настоящая.

Да, он оказался совсем не таким. Но она ли стала проницательнее, или … он изменился? Почему? Когда?

На дне рождения Ирины Николаевны?

В тот день, когда пригласил жить у него?

Когда сбрил бороду?

А почему он, кстати говоря, сбрил её?

Светлана Викторовна почувствовала, как кровь приливает к щекам. Краснеет. Дурацкая привычка. Никак не избавится от неё. Сердясь на себя, посмотрела в окно и тихо ойкнула. Её станция. Светлана Викторовна стала поспешно протискиваться к выходу…

Серёжу она обнаружила на веранде. Он возился с рыжим лохматым щенком.

– Мама, ты? – деловито пробормотал мальчик, не отрываясь от кривоногого приятеля. – Молодец, что приехала. А где дядя Ваня?

– Он будет позже.

– Почему? – разочарованно протянул мальчик. От огорчения он даже щенка выпустил из рук, и тот с любопытством уставился на Светлану Викторовну тёмными бусинками глаз.

– Дядя Ваня занят. У него уроки в школе. Как только освободится так сразу приедет.

– А почему у него уроки?

– Потому что дядя Ваня работает.

– А ты не работаешь?

– Работаю.

– А почему у тебя нет уроков?

– Так получилось. Ты не рад?

– Рад, – тускло ответил Серёжа. – Только я хотел познакомить дядю Ваню с Борькой. Борька так много слышал про дядю Ваню. Совсем заждался бедный Боренька.

– Какой ещё Борька?

– Вот какой.

Серёжа схватил щенка за шиворот и поднял его вверх. Щенок смешно забарахтался в его руке.

– Разве не видишь?

– Что ты делаешь, – вскрикнула Светлана Викторовна. – Ему же больно.

– Не больно, – философски заметил мальчик. – Собаки всегда так носят своих щенят. А Боренька и есть щенок. Вырастет – станет собакой. Восточно-европейская овчарка, – с гордостью закончил мальчик.

– Где ты его взял?

– Дедушка принёс из деревни. Там ему подарили Бореньку.

– Что за странное имя. Разве так зовут собак?

– А как их зовут?

– Ну,.. Чара, Найда, Пальмира…

– Мама! – изумлённо воскликнул Серёжа. – Боренька – мальчик, а это девчоночьи имена.

– Гм, тогда… Джульбарс, Мухтар, Домбай. Да мало ли собачьих имён.

– А мне Борька больше нравится. И Бореньке нравится его имя. Правда?

Серёжа подхватил щенка на руки и, поднеся к лицу, дунул щенку в мордочку. Борька согласно лизнул щёку, а, вновь оказавшись на полу, моментально сделал лужицу.

Серёжа, подражая кому-то, сердито нахмурил брови и, взяв тряпку, сноровисто вытер Борькин грех.

– Пусть будет Борька, – не стала спорить Светлана Викторовна. – А дядя Ваня знает, что у тебя появился Боренька?

– Не знает.

– А вдруг он рассердится, что вы завели собаку без спросу?

– Мама, что ты говоришь? Разве может дядя Ваня рассердиться? Он так мечтал о собаке.

– Откуда ты знаешь?

– Он рассказывал мне. Как только, говорил, приедем на дачу, так сразу купим щенка.

– Хорошо. – Светлана Викторовна облегчённо вздохнула. – А где Аннушка? Да, хочешь банан?

– Хочу. А Борьке можно?

– Нельзя. Собаки не едят бананов.

– Зря не едят. Они такие вкусные.

– Ты мне так и не ответил, где Аннушка?

– Где-где, – сердито проворчал Серёжа. – Возле цыплят. Где ей быть?

– Каких ещё цыплят?

– Обыкновенных. Которых бабушка купила.

Ещё и цыплята!

– Дедушка сделал цыпляткам домик, теперь Анька весь день торчит возле них. Одного уже затискала. Теперь до остальных добирается.

– Кого затискала?

– Цыплёнка. Кого ещё?

– Как затискала?

– До смерти. Говорили ей добрые люди: не хватай цыплят руками, они ещё маленькие. Разве она послушается? Вот и затискала. Дедушка вчера закопал. А вот я Борьку не затискаю. Правда, Боренька?

Борька вильнул хвостиком.

– Видишь, мама, какой он хороший. Дядя Ваня обрадуется.

Светлана Викторовна вздохнула.

– А где бабушка с дедушкой?

– В огороде. Где ещё?

– Ладно. Ты играй, а я пойду.

Светлана Викторовна отломила два банана и, вручив один сыну, отправилась искать Аннушку. Она нашла дочку за сараем возле небольшой, обтянутой металлической сеткой клетки. Широко раскрыв глаза и растопырив руки, Аннушка сосредоточенно наблюдала за копошащимися в клетке пушистыми жёлтыми комочками.

Матери девочка обрадовалась непритворно. Забралась к ней на руки, прижалась худеньким тельцем и зашептала в ухо тоненьким плачущим голосочком:

– Мамочка, он умер.

– Кто умер?

– Цыплёночек. Самый жёлтенький. Самый хорошенький.

– Как же он умер?

– Я его … я его … затискала. И мне теперь не разрешают брать их в руки. А они такие хорошенькие. Такие жёлтенькие.

Аннушка зарыдала.

Светлана Викторовна прижала девочку к груди.

– Не плачь, моя маленькая. Не плачь, моя глупенькая. Не плачь, моя ненаглядненькая. У тебя ещё много цыпляток. Только не бери их больше в ручки. Не будешь?

– Не буду-у-у.

С трудом удалось успокоить ребёнка.

– Хочешь банан?

– Хочу. А цыпляткам можно?

– Можно. Только совсем немного. Чуть-чуть. Давай, я отломаю.

Светлана Викторовна отломила от банана кусочек и протянула дочери.

– Раскроши его помельче и просунь сквозь сетку. Вот так. Молодец. Умница. Остальное кушай сама.

– А где дядя Ваня?

– В городе. Он приедет позже.

– Я покажу ему цыпляток.

– Покажешь, моя ласточка. Конечно, покажешь. А я пойду к бабушке с дедушкой. Ты здесь останешься?

– Здесь.

Отца с матерью на участке не было. Светлана Викторовна побывала в сарае, бане, теплице – нет. Куда они делись? Ушли на речку? Но не могли они оставить детей одних. В лес? Так и есть. Калитка, сделанная в заборе за сараем, полуоткрыта. А вот и они. На опушке. Пилят дрова. Как она не заметила их, когда разговаривала с Аннушкой?

Досадуя на собственную невнимательность, Светлана Викторовна пробралась по тропинке к родителям. Мать с отцом, стоя друг против друга, пилили большой двуручной пилой, лежащую на козлах берёзку. Светлана Викторовна погладила гладкий белый ствол.

– Не жалко губить такую красоту?

– Приехали? – вопросом на вопрос ответила мать, не отрываясь от работы.

– Приехала, – уточнила Светлана Викторовна, щурясь от яркого солнца и глубоко вдыхая лесной воздух. – Хорошо как тут.

– Почему одна?

Мать сердито посмотрела на дочь.

– У Ивана Сергеевича уроки. Он приедет позже.

Светлана Викторовна подхватила отпиленный чурбачок и отнесла в сторонку. Там их лежала целая куча.

– Не жалко, говорю, губить такую красоту?

– А по тебе лучше, чтобы она сгнила? – буркнула мать.

– Почему сгнила?

– Ты пойди в лес, посмотри, что там деется.

– А что?

– Зимой пилили лес на дрова, – ответил отец, – макушки порубали и бросили. Вес лес загадили.

– Выходит, вы лесные санитары? – рассмеялась Светлана Викторовна. – Мам, ты, наверное, устала? Дай я попробую.

– Ещё что выдумала. Сначала иди, переоденься. Не беспокойся, без работы не останешься.

– Но мне хочется попилить, – заупрямилась Светлана Викторовна.

– Да уж, – хмыкнул отец, – самая женская работа. Ладно, мать, дай дочери отвести душеньку. А то ей дома пилить некого, Пусть хоть дерево попилит.

– Что ты городишь?

Вера Сергеевна осуждающе посмотрела на мужа.

– А то тебя пилили.

– А то нет. Четвёртый десяток… трудишься. Это не так, то не эдак. Не туда посмотрел, не то сказал, не то подумал. И так всю жизнь. Добро бы было что: пил там или гулял, а то цепляется ко всякой мелочи. Скажешь, не так?

– Ишь ты как разговорился!

Вера Сергеевна выпустила пилу и всплеснула руками.

– Да я после таких слов и глядеть на тебя не хочу, не то чтобы работать. Ишачишь на них всю жизнь, горбатишься с утра до ночи: готовишь, моешь, стираешь, убираешь, гладишь, шьёшь, штопаешь, а они тебе ещё и рот затыкают. Спасибо! Удружили!

– Мама! Папа! – Светлана Викторовна сердито топнула ногой. – Прекратите немедленно! Папа, зачем ты заводишь маму? А ты тоже хороша: отец пошутил, а ты…

– Ему миллион раз говорили: не умеешь шутить – не берись.

– Что ж ему теперь, рта нельзя раскрыть?

– Лучше бы не раскрывал. Вечно: молчит, молчит, а потом такое ляпнет.

Вера Сергеевна безнадёжно махнула рукой.

– Молодцы, – подал голос Виктор Дмитриевич. – Хорошо языками работаете.

Он насмешливо оглядел жену с дочерью.

– А руками кто будет работать? Я один должен пилить?

– Сейчас, папа.

Светлана Викторовна поспешно схватилась за свободную ручку пилы.

– Как с ней обращаться?

– Элементарно, Ватсон. Плавно и равномерно тащишь пилу на себя, а когда дойдёшь до ручки – отпускаешь. Отпускаешь, а не выпускаешь. То есть, пила должна оставаться в твоих руках, но никаких усилий прикладывать к ней не надо. Понятно?

– Так точно, товарищ майор.

Закусив нижнюю губу, Светлана Викторовна старательно потянула за ручку пилы. Работа оказалась не столь сложной, но малоинтересной.

– Папа, зачем вам дрова. Скоро лето.

– Думаешь, летом не надо топить? Дом большой, кирпичный. В сырую погоду обязательно нужно подтапливать. А баня? Кстати, завтра затопим. Всю чеченскую грязь смоешь.

– Я уже смыла.

– Ну, нет, доченька, не сравнивай ванну с баней. Да ещё своей. У Ивана Сергеевича отличная баня.

– Неужели на баню требуется так много дров? Их под навесом полно. На десять бань хватит.

– Ну и что? – вмешалась мать. – Много не мало. Ещё неизвестно, какая будет зима.

– При чём здесь зима?

– При том. Может на день два раза придётся топить.

– Зачем топить? Не понимаю. Не топил же Иван Сергеевич.

– Так он здесь и не жил.

– А вы что, жить собрались?

– Что прикажешь делать? Собака – ладно, а цыплята вырастут, куда девать? Маришке в комнату?

– Цыплят можно осенью зарезать.

– Ты Аннушке скажи об этом.

– Что же делать?

Забыв про пилу, Светлана Викторовна выпрямилась и растерянно посмотрела на отца.

– Может, продать. Зачем вы их купили?

– Что б не трястись над каждым яйцом. Знаешь, сколько уходит их за день? В двух-то семьях. Вот ещё купим двух поросят. Я договорилась в деревне насчёт козы. В июне приедут Владька с Димкой, заведут кроликов. Тогда мясо и молоко будут свои.

– Размечтались. А вы подумали, что скажет Иван Сергеевич?

– Не волнуйся. Подумали. Он обещал заготовить летом сена. Так что всё делается с его ведома. А вот ты ни о чём, кроме собственной персоны думать не хочешь. Маришка отнеслась к тебе лучше родного брата, а ты…

– Что я?

– То, что ей тоже хочется пожить по-человечески. Побыть настоящей хозяйкой.

– Разве я против? Только… только. Вы подумали, что будет, если Иван Сергеевич женится? Как его жена посмотрит на все ваши прожекты?

– Почему он должен жениться?

– А почему не должен? Он ещё молодой интересный мужчина. Почему он не может жениться?

– Вот именно, – многозначительно произнесла Вера Сергеевна. – Молодой. Интересный.

– Мама! – У Светланы Викторовны отчаянно зардели щёки. – Я вижу, куда ты клонишь. Этого не будет. Не рассчитывай, пожалуйста.

– Почему? Опять ждёшь принца?

– Какого ещё принца?

– Это тебя надо спросить. Когда была маленькой, спросишь, бывало: «За кого ты, Светочка, выйдешь замуж?» «За принца», – отвечаешь. Вот и выскочила за одного. Теперь ещё такого ищешь?

– Мама, как тебе не…

– Хватит болтать! – рявкнул Виктор Дмитриевич.

х х х

Иван Сергеевич приехал не один. С ним прибыли Саня, Маришка и Владик с Димой. Саня с Иваном Сергеевичем несли увесистые сумки.

– А это зачем?

Вера Сергеевна недоумённо вертела в руках бутылку с вином.

– Да не одна. Что вы надумали? Ты, Саня?

– Ну вот, – обиженно протянул Саня. – Опять я виноват. На бедного Макара все шишки валятся.

– А кто? Кто привёз сюда эту гадость?

– Иван Сергеевич, – ответила Маришка, лукаво улыбаясь.

– Иван Сергеевич?

– Моё вино, – подтвердил Иван Сергеевич. – Что, плохое? Честно говоря, я в нём плохо разбираюсь.

– Вино хорошее. – Смущённая Вера Сергеевна поставила бутылку на стол. – Просто я думала…

– Мама, – Маришка пришла на помощь свекрови, – у Ивана Сергеевича имеется уважительный повод. Сегодня знаменательный день.

– Какой день?

– Знаменательный – слишком громко сказано. – Иван Сергеевич смущённо улыбнулся. – Просто у меня сегодня день рождения. По этому поводу я и приглашаю вас всех на праздничный ужин.

– Что ж ты раньше ничего не сказал? – охнула Вера Сергеевна. – У меня ничего не готово.

– Ничего и не нужно. Всё необходимое мы привезли с собой, а шашлыки Алечка замочила. Осталось только приготовить. Чем сейчас и займёмся.

– Какая Алечка? – не поняла Вера Сергеевна.

– Соседка по даче.

– Случайно, не Володина жена? – поинтересовался Виктор Дмитриевич.

– Она.

– А ты откуда их знаешь? – накинулась на мужа Вера Сергеевна.

– Я рыбачу с ним каждое утро. Они живут здесь. Он в отпуске, а супруга ездит отсюда на работу.

– Она работает главбухом, – уточнил Иван Сергеевич. – Я подрабатываю в их фирме бухгалтером.

– Не понимаю, – недоумённо произнесла Вера Сергеевна. – Зачем беспокоить чужих людей? Неужели я не смогла бы замочить шашлык?

– Я в этом не сомневаюсь. – Иван Сергеевич прижал руки к груди. – Просто Алечка у нас большой специалист по шашлыкам. Она его готовит каждый год. Не мог я лишить её столь высокой чести. Виктор Дмитриевич, раз вы знакомы с ними, заберите, пожалуйста, мясо, а мы с Сашей займёмся мангалом.

– И мы с вами! – запрыгали Владик с Димкой.

8

«Тра-та-та, тра-та-та, мы везём с собой кота, чижика, собаку, Петьку-забияку»…

Светлана Викторовна запнулась. Кого ещё везут они с собой?

Господи, какие глупости лезут в голову. В её положении только распевать детские песенки. А почему нет? Может, хватит корчить из себя блоковскую героиню? «Когда Вы стоите на моём пути»… И т.д., и т. п.

Светлана Викторовна поморщилась. И едва не прозевала звонок в прихожей. Кому-то она понадобилась. Или Иван Сергеевич. Светлана Викторовна встала из-за стола, на котором проверяла контрольную работу по русскому языку и направилась в прихожую.

Стас. С роскошным букетом алых роз и объёмистым пластиковым пакетом в руках.

– Это вы?

– Я.

– Зачем вы пришли? Кто вас звал?

– Я люблю вас. И пришёл сказать вам об этом.

Стас протянул букет. Светлана Викторовна машинально взяла цветы, вдохнула терпкий аромат. Какие чудесные розы. Жалко выбрасывать. А надо. Потому что нечего делать здесь наглому юнцу. Ни к чему хорошему подобное мероприятие привести не может. Но её губы, вместо того, чтобы произнести резкую отповедь зарвавшемуся нахалу, вдруг растянулись в идиотской улыбке.

– Заходите.

Светлана Викторовна отступила в сторону, пропуская незваного гостя.

х х х

Бокал с вином нагрелся в её руках. Она так и не сделала ни одного глотка. Сидела и крутила бокал. И не ела ничего из тех вкусностей, что Стас выложил на стол. А он не церемонился. Ел и пил в своё удовольствие.

Странный визит. Странный молодой человек. Или она что-то не понимает? Не догоняет.

Что делать? Продолжать ломать глупую комедию бессмысленно. Пора выгонять молодца. Больно нехорошо блестят его глаза. Но как? Была она дурой, дурой и осталась. Жизнь никак не научит её уму-разуму.

Стас, тем временем, допил остатки вина, повертел в руках пустую бутылку, поставил её под стол и вальяжно откинулся на спинку стула.

– Хорошо пошла, – подытожил он, поглаживая правой рукой выпуклый живот. Его левая рука по-хозяйски властно легла на колено Светланы Викторовны. Она брезгливо отдёрнула ноги и отодвинула стул.

Стас задумчиво посмотрел на Светлану Викторовну. Улыбнулся.

Дальнейшее происходило за гранью её сознания. Улыбка Стаса так была похожа на улыбку чеченца, который первым насиловал её там, в Грозном, что Светлана Викторовна как-то выпала из данной реальности. Но вот в её голове что-то щёлкнуло, и Светлана Викторовна поняла, что лежит в постели, а над ней возвышается полуголый Стас. Она и сама была почти голая: на ней оставались лишь старенькие трусики. Стас, одной рукой зажимая рот Светланы Викторовны, другой, не утруждая себя излишней работой, рванул ветхую ткань, случайно оцарапав при этом живот лежащей под ним женщины. Эта боль и вернула её в реальность.

Светлана Викторовна резко дёрнула головой и впилась зубами в ладонь Стаса. Стас отдёрнул руку, длинно, грязно выругался и, не сдерживая удара, залепил Светлане Викторовне звонкую пощёчину. Светлана Викторовна потеряла сознание.

Сознание возвращалось к ней медленно. Мучительно болела голова. Светлана Викторовна неподвижно лежала в кровати и тупо глядела в потолок. Она долго не могла понять: где она и что с ней?

Но вот в голове немного прояснилось. И всё встало на свои места: Стас, цветы, вино, хозяйская ухмылка, пощёчина. Но что было дальше? И было ли? А если не было, то почему?

И почему она покрыта одеялом. А её вещи аккуратно сложены. И стол пустой. Даже цветы куда-то исчезли. Словно ничего не было. И тело утверждает: ничего с ней не было. Но почему так горит щека? И болит голова?

Стас не тот человек, чтобы испугаться того, что она потеряла сознание, бросить недоделанное дело, убраться в комнате и тихонько уйти восвояси. Нет, не тот он человек.

Но что здесь произошло?

Светлана Викторовна осторожно встала, оделась (трусов она не нашла даже в мусорном ведре, оно было пустое) и тщательно обследовала комнату. За плинтусом алел сорванный лепесток. Он даже не завял. Значит, это не сон. Но кто…

Светлана Викторовна густо покраснело. Потому что ответ напрашивался сам собой. Один-единственный. Иван Сергеевич. Это он всё убрал. И покрыл её одеялом. То есть, он видел её голой.

Светлана Викторовна опустилась на стул и закрыла лицо руками. Господи, что она наделала! Что она наделала! Как теперь посмотрит ему в глаза? И что он подумает о ней?

Приютил беженку. Дрянь неблагодарную. Шлюху подзаборную. И она ещё что-то изображала из себя. Выпендривалась. Проститутка. Хотя нет. Слишком благородно. Потаскуха. Вот. Как раз про неё.

Светлана Викторовна застонала. Стиснула зубы. Вскочила со стула и побежала в комнату Ивана Сергеевича, хотя понятия не имела, что скажет ему.

Но Ивана Сергеевича нигде не было. Она была в квартире одна.

Светлана Викторовна прождала Ивана Сергеевича до трёх часов ночи, но он так и не явился домой. Она проснулась с кошмарной головной болью. Взглянула на часы: восемь. Прислушалась. Тишина.

Светлана Викторовна встала и, шатаясь, вышла в коридор. Опять прислушалась. Всё та же тишина. Подошла к двери, за которой должен был находиться Иван Сергеевич. Махнув рукой на условности, осторожно приотворила дверь. Заглянула в комнату. Пусто.

Иван Сергеевич не ночевал дома. Ничего необычного, если учесть начавшиеся каникулы. В конце концов, Иван Сергеевич крепкий далеко не старый мужчина. Вполне может иметь кого-то ещё кроме Лины. Сюда постеснялся привести. Вот и вся разгадка его отсутствия. А она, дура, переживает. Не спит. Навоображала невесть чего…

Надо успокоиться и подумать о себе. Как и, главное, где ей жить дальше? Оставаться в этом доме она не имеет морального права. После всего, что произошло. А что, собственно, произошло? Пришёл в гости молодой человек. Пришёл и ушёл. Даже убрал после себя.

Лицо у Светланы Викторовны передёрнула гадливая гримаса. Хватит врать. Самое страшное, когда врёшь самой себе. Хуже нельзя придумать.

Она вернулась в свою комнату и нырнула в постель, пытаясь уснуть.

х х х

Иван Сергеевич не пришёл и на второй день. И на третий.

Светлана Викторовна не знала, что ей думать. Она бесцельно бродила по пустой квартире. Стол в комнате Ивана Сергеевича был серый от пыли. Светлана Викторовна провела пальцем по столу. Поднесла палец к глазам. Вздохнула. Надо идти в милицию. Писать заявление.

Господи! Какая она дура! Он на даче. Ну конечно. Где ему быть?

х х х

Первым она увидела отца. Он сидел на корточках возле грядки с чесноком и старательно выдёргивал сорняки. Старенький пиджак с засаленными локтями, мятые брюки, дурацкая шляпа на голове. Вид ещё тот. Но лицо счастливое. И глаза весёлые. Нравится ему тут. Ещё бы. Она помнит, как мечтали её родители о даче. Вон как согнулась мать над соседней грядкой. Так остервенело рвёт траву, будто это её заклятый враг. Господи, только бы Иван Сергеевич оказался здесь.

Увы!

– А Иван где?

Мать разогнула спину и укоризненно посмотрела на дочь.

– Почему опять одна? Нехорошо.

Как больно лгать родному человеку. Как трудно смотреть в родные глаза.

– Иван Сергеевич в городе остался. Он очень занят.

– Жаль, – огорчённо вздохнула Вера Сергеевна. – Обещал приехать.

– Он очень занят, – повторила Светлана Викторовна. – Просил передать привет. Я тоже сейчас уеду. Только на чебурашек посмотрю.

– Чего на них глядеть? Умыты, накормлены. При деле. Есть хочешь? – Без перехода спросила Вера Сергеевна.

Светлана Викторовна неопределённо пожала плечами.

– Дед, – обратилась мать к отцу, задумчиво изучающему дочь, – пойди, напои Светочку чаем. Всё равно, от тебя здесь мало проку.

– Пойдём, – коротко ответил Виктор Дмитриевич, отряхивая колени и кивая дочери.

– Вы поссорились? – тихо спросил он Светлану, когда они отошли от Веры Сергеевны, вновь уткнувшейся в грядку.

– С чего ты взял?

– Не слепой. Вижу. Ох, Ланочка, с огнём шутки плохи.

– С каким огнём?

– С таким, – неопределённо ответил отец.

х х х

Её насторожило то, что дверь была заперта на один замок. Светлана Викторовна точно помнила, что закрывала оба замка.

Неужели Стас? С него станется. Что делать? Звонить в милицию? Откуда? У неё нет мобильного телефона. И квартира не её. Она прописана у родителей.

Светлана Викторовна осторожно приоткрыла дверь. В глубине прихожей виднелась высокая широкоплечая мужская фигура.

– Иван Сергеевич!

Светлана Викторовна прикусила язык. Чего разоралась? Будто человек вернулся с того света.

– А, Светлана Викторовна. Вовремя вернулись. Как раз к обеду. Как там, на даче? Всё нормально?

– Нормально, – машинально произнесла Светлана Викторовна, заходя в прихожую и останавливаясь возле зеркала.– Мне надо поговорить с вами.

– Никаких разговоров. Мойте руки и марш за стол. Борщ остынет. Такой борщ удался. Давно не варил. Соскучился. А Лазарь такой кусок свинины презентовал. На загляденье. Примчался домой и сразу к плите.

– Где вы пропадали? Я не знала, что и думать.

– Я же сказал: у Лазаря. Загостился, маленько.

– Ничего себе: маленько. Целых три дня нет человека. Хоть бы предупредили.

– Я хотел, но… вы были заняты с молодым человеком. Если не ошибаюсь, его зовут Станислав.

Светлана Викторовна почувствовала, как запылали её щёки.

– Правда, мне показалось, что молодой человек излишне груб с вами. Я вышвырнул его вон. Извините, что не сдержался. Всё произошло чисто автоматически. Когда вижу, как мужчина бьёт женщину… У меня переклинивает в голове. Я не отвечаю за свои поступки. Ещё раз прошу извинить меня.

– Это я прошу извинить меня.

– За что?

– За моё присутствие в вашей квартире. За моё идиотское поведение. Я… я немедленно съезжаю от вас. И… увожу родителей с вашей дачи.

– Куда, если не секрет? К Стасу?

– Не издевайтесь. Конечно, домой! Больше некуда.

– Не слишком ли много вы берёте на себя? Не думаю, что Вера Сергеевна и Виктор Дмитриевич обрадуются вашему решению. И Саша с Мариной вряд ли будут в восторге. Я молчу про детей. Щенка с цыплятами тоже домой заберёте?

Светлана Викторовна угрюмо молчала. Голова медленно клонилась вниз. По спине пробежала мелкая дрожь. Нехороший признак.

Иван Сергеевич положил на её вздрагивающее плечо тяжёлую тёплую руку.

– Кончайте дурить. Пожалейте детей и родителей. Вас никто ни в чём не винит. С кем не бывает? Ваша личная жизнь – это ваша личная жизнь.

И тогда она разрыдалась. Иван Сергеевич прижал её голову к груди и легонько погладил Светланину спину.

– Не надо плакать, – тихо сказал он. – Не мучьте себя. Всё образуется. Поверьте мне: всё будет хорошо.

А ей уже было хорошо. Ей так давно не говорили ласковых слов…

Рыдания затихли, а плечи перестали вздрагивать. Светлана Викторовна вздёрнула голову и вытерла ладонью глаза.

– Извините. Не сдержалась. Столько всего накопилось.

– Я-то вас извиняю, хоть и не знаю за что. А вот борщ, – Иван Сергеевич покачал головой, – вас не простит. Если вы немедленно не умоетесь и не сядете за стол.

х х х

Иван Сергеевич не солгал: он действительно прогостил три дня у Лазаря. Но это была не вся правда. Потому что Иван Сергеевич вовсе не собирался в гости, да ещё на три дня. Хотя Лазарь давно звал Ивана Сергеевича навестить его в новом загородном доме. Но Иван Сергеевич оттягивал визит к старому другу. Он прекрасно знал, что Лазарь скоро его не отпустит. Давно не общались, не говорили по душам. А ведь когда-то были не разлей вода. Дружили семьями, вместе ездили на соревнования. К счастью, они выступали в разных весовых категориях. Иван Сергеевич – в тяжёлой, Лазарь – в средней. Так что прямой конкуренции между ними не было. Лазарь добился в спорте гораздо больших успехов, чем Иван Сергеевич. Неоднократный чемпион СССР, чемпион Европы, чемпион мира, призёр двух олимпиад, заслуженный мастер спорта. Кубки и медали, завоёванные Лазарем, едва вмещались в двух шкафах.

Максимум, чего достиг Иван Сергеевич, – второе место на чемпионате Европы. Но Иван Сергеевич не завидовал другу. Для него спорт не был самоцелью. Отдых от его основной страсти – математики. Не более того.

После гибели всей его семьи Иван Сергеевич замкнулся в себе, встречи со старым другом тяготили его. А после того, как Лазарь развёлся с первой женой и женился на молоденькой гимнастке, Иван Сергеевич вовсе перестал бывать у него. Три года они общались лишь по телефону.

Было ещё одно немаловажное обстоятельство, которое напрягало Ивана Сергеевича. Его друг неожиданно разбогател. Дорогие машины, дорогие места отдыха, многочисленная недвижимость, сауны с девочками… Дело явно пахло криминалом. Заурядный тренер по рукопашному бою, каковым официально являлся Лазарь, не мог позволить себя и тысячной доли из того, чем обладал его друг.

В тот день Иван Сергеевич явился домой раньше, чем предполагал. Ещё в прихожей его насторожил резкий запах мужского одеколона. Иван Сергеевич усмехнулся: Светлана Викторовна молодая свободная женщина. Она имеет полное право на личную жизнь. Дети на даче, хозяин вернётся не скоро, – когда как не сейчас?

Стараясь не шуметь, Иван Сергеевич осторожненько, почти на цыпочках, направился в свою комнату. Проходя мимо комнаты Светланы Викторовны, он услышал непонятный сдавленный крик, который явно не тянул на вопль страсти. Затем – грязный мужской мат. Не раздумывая, Иван Сергеевич рванул дверь.

На неразобранном диване лежала голая Светлана Викторовна, над ней возвышался полуголый молодой человек. Светлана Викторовна вцепилась зубами в руку молодого человека. Парень вырвал руку и ударил по лицу лежащую женщину. Замахнулся для второго удара.

– Ах, ты мразь!

Иван Сергеевич схватил парня в охапку и отшвырнул к двери. Заломил руки, вывел на лестничную площадку и спустил вниз по лестнице. Бросил вслед его одежду.

– Ещё раз увижу в моём доме – убью!

Затем Иван Сергеевич вернулся в комнату Светланы Викторовны. Она неподвижно лежала на постели.

Господи, какая худая: кожа да кости. Она не вызывала сексуального желания. Жалость. Щемящая сердце жалость к маленькой худенькой женщине, на которую неизвестно за что навалилось столько негатива. Иван Сергеевич прикрыл женщину одеялом и тщательно убрался в комнате. После чего, убедившись, что Светлана Викторовна дышит, осторожно закрыл дверь и позвонил Николаю.

– Николаш, ты случайно не знаешь одного парня?

– Я знаю много парней. Тебя какой интересует.

– Я его часто встречал на нашей улице. Он постоянно крутится возле ларьков. Смазливы такой. Морда наглая. На мерседесе рассекает.

– Красном?

– Да.

– Это Стас. Дань собирает. Дерьмо то ещё. Чего ты вдруг им заинтересовался?

– Я застал его у себя дома. Он избивал мою квартирантку.

– Стас – сутенёр. Готовит бабу к выходу на панель. Или поступила заявка от арабов. На секс-рабыню. Она у тебя, кажется, блондинка? Там любят натуральных блондинок.

– Ты серьёзно? Разве такое возможно в наше время?

– Ваня! Оглянись по сторонам. В стране чёрт знает что творится, а ты спрятался за свою бороду и видеть ничего не хочешь. Гони, пока не поздно, их к чёртовой матери!

– Она-то здесь при чём? У неё дети.

– При том, дорой мой, что твоя квартирантка – красивая женщина. И Стас от неё не отстанет, пока не сбагрит куда-нибудь в Турцию или Египет. А дети его не остановят.

– Неужели всё так серьёзно?

– Куда серьёзнее. И сам будь поосторожнее. Твои титулы тебя не спасут. Да, подожди. Лазарь твой приятель? Так?

– И что?

– Лазарь вроде как у них за главного. Поговори с ним. Попроси разрулить ситуацию.

– Думаешь, Лазарь поможет?

– Если не он, то господь Бог. Больше некому.

Так Иван Сергеевич нежданно-негаданно оказался в гостях у Лазаря.

Удивляться Иван Сергеевич начал ещё в такси. Когда таксист узнал, куда ему предстоит везти пассажира, он вдруг стал предельно вежливым и внимательным. Всю дорогу предупредительно молчал, а денег запросил так мало, что Ивану Сергеевичу пришлось едва ли не силой запихивать таксисту купюры.

Затем – дом. Не дом, а заправская помещичья усадьба. Когда успел построить? Действительно, отстал от жизни. А какая мебель! Сколько прислуги. Охрана.

Но Лазарь не изменился. Он искренне обрадовался внезапному приезду старого друга.

– Вот уважил, так уважил! И как вовремя. Как раз собирался попариться. Идём со мной. Настоящая русская баня. Отделаю тебя по первому разряду.

– Какая баня? У меня нет ничего.

– Не переживай. Сейчас спроворим. Ленка! Дуй сюда!

В комнату влетела молодая гибкая женщина в спортивном костюме. Жена Лазаря, Лена. Она составляла резкий контраст одетому в модный малиновый пиджак мужу.

– Чего орёшь?

– Друг приехал! Ванька Свиридов. Помнишь, я тебе показывал его на улице?

– Так тот с бородой был.

– Верно! – Лазарь хлопнул себя по лбу ладонью. – А где твоя борода? Такая роскошная бородища. Я и сам хотел такую завести, да Ленка не разрешает.

– Ага. Только бороды тебе не хватает. И так от ментов нет отбоя. Не успеваю спроваживать.

– Никак, сволочи, не оставят в покое. Думал, уехал из города, хоть здесь оставят в покое. Дудки. Каких только собак на меня не навешивают. Не понимают мусора, что у меня легальный бизнес.

– И не поймут. Пока им платишь.

– А как не платить? Такую подлянку могут сотворить. Век не отмоешься. Никакие заслуги, никакие медали не помогут.

– Это они могут. Но ты чего звал?

– Мы с Иваном в баньку собираемся. Перетрём там кое-чего. Не просто ж так он бороду сбрил и свалился как снег на голову?

– Веник вам в руки. А я с какого боку? Или спинку Ивану потереть?

– Я тебе потру. Размечталась. Бельишко нам собери. Халат для Ивана пошукай.

– Где я такой размер найду? Вон он какой! Не то, что некоторые.

– Поговори у меня. Мал золотник, да дорог. Пошли Ваську в магазин.

– Послать не трудно. Но учти: не меньше часа уйдёт.

– Нам спешить некуда.

Банька была оборудована на первом этаже. Отличная баня. Обшитая осиновой доской. Веники – на выбор: дубовые, эвкалиптовые, можжевеловые и классические, берёзовые.

Иван Сергеевич выбрал берёзовый, а Лазарь – эвкалиптовый.

– Что-то нос заложило, – пояснил он.

Лазарь и вправду немного гнусавил. Парился он истово, с ожесточением. Хлестался, не жалея ни себя ни веника. Иван Сергеевич махал веником без воодушевления. Из головы не выходило Николашкино предупреждение. Он и сам понимал, что от Стаса можно ожидать любой подлости. Какое жестокое было у него лицо.

Следовало срочно что-то предпринять, чтобы унять мерзавца. Но… Иван Сергеевич хорошо помнил любимую поговорку друга: «Я не Бонапарт. Все вопросы следует решать в порядке очерёдности. Сначала один, затем другой». Поэтому, пока Лазарь не напарится, подступать к нему с разговорами пустая затея. Они трижды выходили в предбанник. Отдыхали. Пили квас.

– Натуральный, хлебный, – похвастал Лазарь. – Мой повар делает. По старинному монастырскому рецепту.

Кто бы спорил? Вкусный квас. Каким бы криминальным душком не отдавало теперь от Лазаря, в одном он остался неизменен. Не пристрастился ни к алкоголю, ни к табаку. Тем более, к наркотикам. Что не могло не вызывать уважения…

– Уф-ф!

Лазарь завернулся в сухую простыню и блаженно откинулся на спинку дубового кресла.

– Кажется, выгнал из носа супостата. Теперь можно и поговорить. Чего там у тебя?

Иван Сергеевич замялся, не зная, с чего начать.

Лазарь понимающе усмехнулся.

– Начинай с бороды. С чего сбрил? Случайно, не та сногсшибательная блондинка, которая поселилась у тебя, виновата в сём процессе? Я бы ради такой красавицы и голову бы побрил.

– А ты откуда знаешь? Я ничего не говорил тебе про неё.

– В моём городе я знаю всё. Иначе бы меня не называли доном Карлеоне.

– Ты что…

– Успокойся. Какой я мафиози? А уж к наркоторговле точно не имею никакого отношения. У меня вполне легальный бизнес.

– Разве можно на честные деньги отстроить такие хоромы?

– Начинал я действительно… не очень… красиво. Сколько морд пришлось разбить. Но иначе нельзя. Первоначальное накопление капитала. Почитай Карла Маркса. Но сейчас я как Остап Бендер: чту уголовный кодекс. Или почти чту. Такая у нас жизнь: всё по кодексу не получается.

– А чем ты конкретно занимаешься? Что у тебя за бизнес такой?

– Начинал я рядовым бойцом. В конце восьмидесятых. Когда начался бум кооперативов. Я и устроился в один, в группу защиты. Назывался кооператив «Посредник». Председателем был Серёжа Потапов. Моя работа заключалась в защите других кооператоров, на которых наезжали реальный пацаны. Бригадиром у нас был Гиви. Забыл фамилию. Кажется, Махарадзе. Всё было ничего, но наш пред увлёкся политикой, которая, как ты знаешь, до добра не доводит. В конце девяносто первого, после переворота, Гиви застрелил нашего преда и смылся в Грузию. Вскоре там и его грохнули. Кооператив развалился. Я решил создать своё дело. Ничего умнее не придумал как торговать водкой. Палёной водкой. Но честной водкой! На этиловом спирте. Не брезговал рэкетом. Каюсь. Хотя угрызений совести не испытывал. Постепенно обзаводился ларьками. Сейчас у меня их больше сотни. Плюс три магазина, два ликёро-водочных завода, несколько заправок, кафе, ресторан, казино. Даже собственный банк заимел.

– Даже банк.

– А как без него? Но главный мой конёк – информация.

– Какая информация?

– Всякая. С чем только ко мне не обращаются. Стараюсь всех удовлетворить.

– И что? Тебе за это платят?

– А ты как думаешь? В современном обществе – точная, достоверная и своевременная информация основа всего. Ни одного дела нельзя начать, не взвесив предварительно все риски. Без информации никак нельзя.

– И где ты её добываешь?

– Существует много способов, чтобы добыть нужную информацию. Очень много. Все не перечислишь. Но ты так и не ответил мне про свою блондинку. Ей мы обязаны твоему возвращению к нормальной внешности?

– При чём здесь Светлана Викторовна? Так получилось. Хотел подравнять и… Как говорится, не справился с управлением.

– Понятно с каким управлением ты не справился. Одобряю. У тебя всегда был хороший вкус. И бабам ты всегда нравился.

– Не тебе мне завидовать.

– А я и не завидую. И никогда не завидовал. У каждого своя дорога. Главное, идти по ней вперёд, никуда не сворачивать.

– Если б ещё знать свою дорогу.

– Твоя дорога, Вань, – наука. Такие надежды подавал. Докторскую похерил?

– Какая докторская? Кому она сейчас нужна?

– Сейчас не нужна. Через десять, двадцать лет понадобится. Думаешь, всегда этот бардак будет продолжаться? Подожди, опомнятся. Возьмутся за ум. Наведут порядок. Тогда и диссертация твоя пригодится. Цены ей не будет. Вернее, будет. Оценят как она того заслуживает.

– Когда ещё оценят.

– Надо всегда смотреть вперёд. Думать о будущем. Если бы я не соскочил вовремя с кривой дорожки, то парился бы сейчас где-нибудь в Магадане. Но что я тебя учу? Учёного учить, что мёртвого лечить. А мёртвого, Вань, не вылечишь. Как ни старайся.

– Знаю.

– Извини. Но что у тебя за проблема? Связана она с этой, Светланой Викторовной?

– Связана.

– Говори. Не тяни кота за хвост.

– Возвращаюсь сегодня домой, а из комнаты Светланы Викторовны – крик. Открываю дверь, а там…

Иван Сергеевич замолчал, подбирая слова.

– Она с мужиком, – продолжил Лазарь. – И мужик этот не ты. Так?

– Почти. Мужик, точнее парень, избивал квартирантку.

– Бить женщину нехорошо. Дальнейшее можешь не продолжать. Ты вышвырнул подонка за дверь. И правильно сделал. Но не это главное.

– А что, по-твоему, главное?

– Главное – сделать правильные выводы из случившегося. Ты меня спросишь: «Какие выводы?»

– Спрошу.

– На что я тебе отвечу: твоя квартирантка – женщина! Очень красивая женщина. А что нужно женщине? Причём любой женщине: независимо от красоты, возраста и социального положения. Правильно: мужчина. Мужик. И она его находит. Если ты сопли жуёшь. А ты жуёшь. Знаю тебя. Философию разводишь, в душе копаешься. А бабе не душа нужна, а кое-что другое. Скажешь, я не прав?

– Прав ты, прав. Но Светлана Викторовна – беженка.

– Откуда она сбежала?

– Из Чечни. Знаешь, что она там испытала? Через что прошла?

– Представляю. Лучше, чем ты думаешь. И что?

– У неё там муж погиб, её насиловали. Бежала в чём была. Двое детей на руках. Она нищая, без всяких перспектив на будущее.

– Именно поэтому ей и нужен мужик. Который пожалеет её, приголубит, приласкает. Так что кончай разводить философию, а займись ею плотнее. Если не хочешь, чтобы вместо этого мерзавца не появился другой.

– Не так всё просто, – вздохнул Иван Сергеевич.

– Опять ты за своё. Вот скажи мне как на духу: она тебе нравится?

– Что значит нравится?

– Чисто физически. Как женщина. Красивая она или нет?

– Симпатичная.

– Не ври. Красивая. То есть, она тебе нравится. Потому что не может красивая женщина не нравиться мужчине. Если он не гомик. А ты не голубой. Так чего сопли жуёшь?

– Молодец! Я что, должен как этот: по морде?

– При чём здесь морда? Неужели так трудно дать понять женщине, что она интересна тебе не только как человек, но и как женщина? Она это поймёт. Будь спокоен. Что-что, но это любая баба мгновенно просечёт.

– Не всё так просто.

– Что ты заладил? Какие ещё могут быть сложности?

– Этот парень.

– Что парень?

– Он из блатных. Николашка его знает. Он сказал, что его зовут Стас и он из твоих.

– Стас? Что-то не помню такого.

– Он на нашей улице крутится. Возле ларьков. На красном мерседесе разъезжает.

– Ах, вон ты о ком. Точно – Стас. Дерьмо вонючее. Странно, как порядочная женщина на такое дерьмо польстилась? А, впрочем, неудивительно. Стас – калач тёртый. Профессия обязывает.

– Какая может быть профессия у бандита?

– Специализация. Стас – сутенёр и, по совместительству, работорговец.

– И что?

– То, что влип ты по полной. Стас от своего не отступится.

– Николашка то же самое сказал. Работорговец. Можно подумать, мы живём в двенадцатом веке.

– Работорговля, Вань, никогда не умирала. И не умрёт. Пока есть спрос на соответствующий товар. А спрос не исчезнет. Во всяком случае, в обозримом будущем.

– Пусть будет так. Но что мне делать?

– Не знаю. Стас под «Ломом» ходит.

– Какой ещё лом?

– Вор в законе. Кличка у него такая: «Лом».

– То есть, ты помочь не можешь?

– У меня с «Ломом» вооружённый нейтралитет. Я не лезу в его дела, он не лезет в мои дела.

– Что у него за дела такие?

– Наркотики, проституция. И работорговля. Наверняка получил заказ на блондинку. И Стас его отрабатывает.

– Неужели ничего нельзя поделать? В милицию обратиться?

– Какая милиция? Не смеши меня, пожалуйста. Ну-ну, погоди, не скисай. Что-нибудь придумаем. Не такое разруливали. Только даром такие дела не делаются. Будешь должен.

– Сколько?

– Что, а не сколько. Погостишь у меня пару дней. На рыбалку сходим. На конях покатаемся. У меня ведь собственная конюшня. В гольф сыгранём. Как тебя ещё затащишь? Хоть душу отведу. Заодно проблемку решим.

– Разве с женой не отводишь свою душу?

– Жена у меня исключительно для тела. С ней ни о чём кроме гимнастики не поговоришь. Её больше ничего не интересует.

– Плохо.

– Знаю. Пытаюсь воспитывать. Но дело двигается медленно. Ничего, у нас вся жизнь впереди.

– А если и с ней разведёшься? Все труды пропадут.

– Не разведусь. Какой смысл менять шило на мыло?

х х х

Светлана Викторовна вышла из школы на улицу и зажмурилась от яркого, бьющего в глаза солнца. Какой чудесный день! Как много солнца. Почти как в Грозном. Холодная волна пробежала по спине Светланы Викторовны. Она передёрнулась и автоматически вжала голову в плечи. Но усилием воли взяла себя в руки. Чего испугалась? Она в родной Твери а не в Чечне. На улице ни одного чеченца. Вон молодая женщина катит детскую коляску. Блондинка. И никто к ней не пристаёт. В голове у Светланы Викторовны что-то щёлкнуло. Она даже остановилась.

Господи. Это первая женщина с детской коляской, которую она увидела после возвращения из Чечни. Да, первая. А много она видела беременных женщин? Двух или трёх. Не больше. А там…

Нет. Надо забыть о том, что существует на белом свете такой страшный город с таким грозным названием. Всё хорошо. Она жива, почти здорова и у неё на руках двое детей, которых надо вырастить. Во что бы то ни стало.

Аннушке нужны босоножки. Светлана Викторовна зашла в обувной магазин, долго копалась в детской обуви, но так ничего и не смогла выбрать. При том, что полки ломились от разнообразной обуви. На любой вкус и цвет. Но цены, цены… Неудивительно, что она была единственным потенциальным покупателем в магазине.

Нет. Нечего ей здесь делать. Светлана Викторовна выскочила на улицу и едва не натолкнулась на Стаса. Она отскочила назад, но вместо того, чтобы обойти его стороной, внезапно остановилась. Что на неё нашло? Неужели ей было мало приключений? Неужели она законченная мазохистка?

Как бы то ни было, Светлана Викторовна стремительно подлетела к Стасу. Стас, похоже, был ошарашен встречей не меньше неё. Он испуганно отшатнулся от внезапно возникшей перед ним Светланой Викторовной.

– Здравствуйте, – поспешно проговорила Светлана Викторовна, нервно сжимая в руках сумку.

– Привет, – холодно отозвался Стас, быстро зыркнув по сторонам. – Чего тебе надо? Хочешь получить за рваные трусы? Пожалуйста. – Он полез в карман пиджака и вынул толстый коричневый бумажник. – Сколько с меня?

– Какие деньги? – Светлана Викторовна от удивления забыла про все свои страхи. – Как вам не стыдно. Я лишь хотела сказать, что вы напрасно так плохо подумали обо мне. Я совсем не та, за которую вы принимаете меня.

– Какое тебе дело, – зло прошипел Стас, – что я о тебе думаю?! Поимей совесть, катись отсюда, если тебе ничего не надо.

– Я… я хотела…

Светлана Викторовна запнулась; до неё, наконец, дошло, что она сама не знает, зачем, собственно говоря, подошла к нему? Действительно, что ей надо от этого малознакомого и малосимпатичного человека, который так жестоко и бесчеловечно обошёлся с ней? Оправдаться в его глазах? Мол, я не проститутка, а честная женщина, мать двоих детей. Ему-то какое дело до неё и её детей?

– Слушай, – голос у Стаса неожиданно стал умоляющим, – пожалей мою мать. Она не при делах. Уйди ты, ради Бога!

– При чём здесь ваша мать? – удивилась Светлана Викторовна. У неё голова пошла кругом от всех несуразиц и нелепиц, из которых состоял их разговор.

Стас изучающе-холодно посмотрел на неё.

– Ты и вправду просто дура, как Лазарь сказал? – раздумчиво проговорил он. – Или прикидываешься?

– Но я вовсе не … прикидываюсь. Я действительно ничего не понимаю. Какой Лазарь? И при чём здесь ваша мать? Я просто хотела объяснить вам по-хорошему, что вы ошиблись во мне. Что я вовсе не такая, .. как вы обо мне думаете.

– Ну да, дура, – определился, наконец, Стас. – Ты хочешь сказать, что и Лазаря не знаешь?

– Конечно, не знаю. Я первый раз слышу про него. Вернее, второй, – поправилась Светлана Викторовна.

– По-онятно откуда ветер дует, – протянул Стас. – От хозяина слышала?

– Какого хозяина? – раздражённо переспросила Светлана Викторовна. – Не знаю я никакого хозяина!

– У которого живёшь.

– Вы имеете в виду Ивана Сергеевича? Да, он упоминал какого-то Лазаря. Не знаю: того ли вы имеете в виду?

– У нас в городе один Лазарь.

– Возможно. Я не в курсе.

– Молись, дура, на своего хозяина, – криво усмехнулся Стас.

– Почему я должна молиться на Ивана Сергеевича?

– Он тебя из такой ямы вытащил. Откуда только он его знает?

– Кто кого знает? И кто такой Лазарь?

– Не твоё дело, дура. Забудь это имя. Если хочешь жить.

– Но вы так и не объяснили: при чём здесь ваша мать?

– При том, что «Лом» продал меня Лазарю. За десять штук. Баксов.

– Какой Лом?

– Дура, кличка такая. «Лом» с Лазарем город держат в руках. Я под «Ломом» ходил. А он, сука, продал меня Лазарю. За десять штук зелёных. Теперь моя жизнь в руках у Лазаря.

– Но ваша мать здесь при чём?

– При том, что Лазарь велел обходить тебя стороной. Если приближусь к тебе более чем на три шага, моя мать умрёт в тот же день. А Лазарь – серьёзный человек. Он слов на ветер не бросает. А если я хоть пальцем до тебя дотронусь, то же самое произойдёт с моим отцом и моей сестрой. Так что хиляй отсюда, если не хочешь, чтобы из-за тебя старая женщина пострадала.

Светлана Викторовна молча повернулась и пошла прочь. Так всё запуталось. «Лом». Лазарь. Если даже Стас, настоящий бандит, боится Лазаря, то кто тогда он? И какое отношение имеет к нему Иван Сергеевич? Даже несколько дней гостил у него. Неужели Иван Сергеевич тоже…

Светлана Викторовна даже мысленно не посмела произнести это ужасное слово: «бандит». Оно так не вязалось с честным интеллигентным Иваном Сергеевичем.

Ну почему ей так не везёт! Из огня да в полымя.

х х х

Утром Светлана Викторовна подошла к Ивану Сергеевичу. Он, на кухне, доедал завтрак им же и приготовленный.

– Я отправляюсь на кладбище, – сурово сказала она. – Вы едете со мной?

– Зачем? – удивлённо спросил Иван Сергеевич.

– Не придуривайтесь, – отрезала Светлана Викторовна. – Вам прекрасно известно, зачем именно вы должны туда поехать. Давно должны, – добавила она.

– Хорошо, – подумав, согласился Иван Сергеевич.

– Тогда я прямо сейчас соберу вещи. Чтобы поехать туда пораньше.

– Подождите минутку.

Иван Сергеевич вышел в прихожую. Светлана Викторовна услышала, как он крутит диск телефона.

– Николашка, ты? Привет. У тебя как сегодня со временем? Да, да… Ладно. Извини. Пока. Неужели нельзя было предупредить заранее?! – прокричал Иван Сергеевич. Его последняя фраза явно относилась к ней. – И охота вам постоянно создавать вокруг себя всевозможные проблемы.

Светлана Викторовна была рада, что Иван Сергеевич не видит, как она покраснела. Опять её отчитали как глупую девчонку. И отчитали по делу.

– Я могу поехать одна! – холодно прокричала Светлана Викторовна.

Иван Сергеевич ничего не ответил ей. Он упрямо крутил и крутил диск телефона. Тишина. Видимо дозвонился до кого-то.

– Лазарь? – Светлана Викторовна вздрогнула, услышав это имя. – Привет. А я и не надеялся дозвониться сегодня до тебя…. Вот оно что. Но нет худа без добра. Выручай ещё раз… Нет, ничего страшного. Подбросишь нас до кладбища?.. Так получилось… К школе… Договорились. Ждём.

Из того, что она услышала, Светлана Викторовна заключила, что загадочный всемогущий Лазарь повезёт их на кладбище. Там они убьют её и закопают в свободной могиле, мелькнула в голове глупая мысль.

Светлана Викторовна вышла в прихожую. Иван Сергеевич стоял с телефонной трубкой в руках, отрешённо глядя на пустую стену. Что он увидел там? Светлана Викторовна вынула из рук Ивана Сергеевича противно пикающую трубку и положила на телефонный аппарат.

– Лазарь подбросит нас на машине, – сказал Иван Сергеевич, выходя из ступора. Как вам везёт во всём. – Иван Сергеевич недоумённо покачал головой. – Он не должен был сегодня быть в городе. Звонил без малейшей надежды на успех. И вот, на тебе.

Иван Сергеевич ещё раз покачал головой и пошёл к себе собираться.

У Светланы Викторовны было другое мнение о её «немыслимом» везении, но она благоразумно придержала его при себе.

В это утро они впервые после долгого перерыва вместе отправились на работу. Иван Сергеевич первым спускался по лестнице. Неожиданно он остановился и полуобернулся к Светлане Викторовне. Она едва не налетела на него. Светлана Викторовна вцепилась свободной рукой в перила, с трудом устояв на месте.

– Хочу вас предупредить, – Иван Сергеевич сморщился, словно у него разболелся зуб, – чтобы вы не очень удивлялись на несколько необычное поведение моего друга.

– А что?

Ну вот, приехали. В её голове завертелись самые идиотские картинки. Бородатый пират с чёрной повязкой на глазу, кривой саблей на боку и ржавыми пистолетами, засунутыми за роскошный шитый золотом пояс. А ещё попугай на плече. «Пиастры! Пиастры!»– орал попугай.

– Дело в том, что Лазарь был, как бы это выразиться поточнее, э, да что там, в общем, он любил мою жену. Очень любил. Анна выбрала меня. Лазарь держался очень хорошо, не позволял себе ничего такого. Даже женился. Но я… и Аннушка… мы знали… А он вскоре развёлся. Долго жил один. Недавно вновь женился. На молоденькой гимнастке. Но как-то у них…

– Что? – не поняла Светлана Викторовна.

– Несерьёзно. Он с ней как с ребёнком. А не как с женой.

– По-онятно, – задумчиво протянула Светлана Викторовна. Ей почему-то стало жаль до слёз незнакомого мужчину. Который был бандитом и «держал в руках город». И «вытащил её из ямы». – Но что мы стоим? Уроки никто не отменил.

– Да, конечно.

Иван Сергеевич продолжил спуск по лестнице.

– Не удивляйтесь, пожалуйста, его поведению, – повторил Иван Сергеевич на ходу.

– Постараюсь. Спасибо, что предупредили.

– Светлана Викторовна! – обратился к ней Иван Сергеевич, когда они вышли на улицу и зашагали, рядом, по тротуару, – не пора ли нам подписать мирный договор?

– Разве мы воевали?

– Надеюсь, что нет. Но вы столь болезненно воспринимаете всё, что исходит от меня. Так нельзя. Надо жить как-то проще. Адекватнее.

– Живу, как умею, – сухо отрезала Светлана Викторовна. – И если вам…

– Опять двадцать пять, – оборвал спутницу Иван Сергеевич. – На колу висит мочало, начинаем всё сначала. Да взгляните вы на ситуацию со своей собственной точки зрения.

– А я с какой смотрю?! – изумлённо воскликнула Светлана Викторовна.

– Вы смотрите на всё глазами окружающих, а не своими, собственными.

– Ну, знаете ли.

– Да-да. Вас волнует не то, что вы сделали, а то, что подумают об этом окружающие вас посторонние люди. Пострадает ли ваша гордость. А точнее, гордыня!

– Вы говорите ерунду. Мне дела нет до того, что обо мне думают. Тем паче, говорят. Мне важно, что я сама о себе думаю.

– Это вам так кажется, – вздохнул Иван Сергеевич.– Хорошо. Давайте перевернём ситуацию на сто восемьдесят градусов.

– Что вы имеете в виду?

– Поставьте себя на моё место, а меня, соответственно, на своё. Не вы, а я – беженец. С двумя детьми на руках. Вы не постарались бы мне помочь? В меру ваших сил, разумеется.

– Ваш пример неудачный и некорректный.

– Чем?

– Всем.

– Тогда не знаю, как вас ещё убедить.

– Не надо меня ни в чём убеждать.

Дальнейший путь они проделали молча.

Уроки тянулись нескончаемо долго. Совсем как в те времена, когда сама сидела за партой. Плохо, что настроение не соответствовало тому, каким оно должно было быть. А тут ещё загадочный Лазарь никак не выходил из головы. Друг и соперник Ивана Сергеевича. Теперь вместе поедут на могилу той, которую оба любили. Какая странная штука – жизнь. Кстати, прекрасно могли доехать на автобусе. Конечно, на машине удобнее, но не только об удобствах следует думать…

Но вот уроки кончились. В вестибюле навстречу им поднялся со стула незнакомый мужчина, с любопытством наблюдавший за снующими мальчишками и девчонками.

– Мудро ты поступил, Иван, когда перешёл в школу, – сказал мужчина, пожимая руку Ивану Сергеевичу. – Очень мудро. С каким бы удовольствием прокатился сейчас на перилах.

– Кто тебе не даёт? – улыбнулся Иван Сергеевич.

Мужчина лишь вздохнул в ответ.

– Знакомьтесь, пожалуйста.

Иван Сергеевич подвёл мужчину к Светлане Викторовне.

– Лазарь Тимофеевич, – представился мужчина, окидывая жёстким взглядом Светлану Викторовну.

– Светлана Викторовна.

Лазарь был среднего роста, крепкий, редкие тёмно-русые волосы зачёсаны назад, холодные серо-голубые глаза, жёсткое чисто выбритое лицо. На нём был строгий тёмно-синий костюм, тёмная рубашка и тёмный под цвет костюма галстук. Дорогой парфюм. Человек серьёзно относился к предстоящей поездке. Не то, что Иван Сергеевич в своём помятом костюме и неуместной светлой рубашке. Но, если бы ей пришлось выбирать… Светлана Викторовна отогнала дурацкую мысль.

Лазарь подошёл к новенькой чёрной «волге», которая стояла напротив школьных ворот, и открыл заднюю правую дверь. Рукой сделал Светлане Викторовне приглашающий жест. После того, как она устроилась, аккуратно захлопнул дверь, проверил, как она закрыта, и уселся на переднее кресло. Иван Сергеевич устроился рядом.

Лазарь завёл мотор, глянул в зеркало заднего вида и плавно тронул машину с места. Возле дома Ивана Сергеевича он остановился.

Светлана Викторовна быстро поднялась наверх, взяла заготовленный пакет с костюмом и собралась уходить. Но в памяти всплыл рассказ Ивана Сергеевича, как он хоронил своих близких. Светлана Викторовна вздохнула, подошла к шкафу, в котором лежали вещи жены Ивана Сергеевича. Открыла дверцу, взяла чистое бельё, новые, прямо в пакете, колготки, окинула взглядом коробки с туфлями. Наугад открыла одну. Не то. Ещё одну коробку, ещё. А вот эти то, что надо. Светлана Викторовна удовлетворённо вздохнула. Хозяйка наверняка покупала их к этому костюму. Светлана Викторовна взяла коробку с туфлями, пакет с остальными вещами и поспешила назад.

Лазарь вёл машину быстро, но спокойно. Светлана Викторовна и не заметила, как они оказались перед кладбищенскими воротами, с поднятой цепью. Лазарь сунул охраннику денежную купюру, и цепь опустилась.

Кладбище было огромное, но Лазарь ехал уверенно. Чувствовалось, бывает он здесь часто. Лазарь затормозил машину рядом с широкой могилой, на которой рядком стояли четыре памятника. Светлану Викторовну приятно удивило, как была ухожена могила. Оградка сияла свежей краской, в углу – аккуратный столик со скамеечкой, в песочницах – не выцветшие цветы, а ещё четыре вазы с живыми цветами в изголовьях надгробных плит. Свободное пространство засыпано белой мраморной щебёнкой, сквозь которую не прорастала ни одна былинка. Как будто он был здесь вчера. И тщательно убрался. Когда успел? Или Лазарь? Кто из них так старательно ухаживает за могилой?

Тем временем, Лазарь открыл багажник и вынул полиэтиленовый мешок, набитый алыми розами. Не миллион, конечно, но сотни две, не меньше. Во сколько они ему обошлись? И как отнесётся к этому Иван Сергеевич? Но Иван Сергеевич спокойно принял мешок из рук Лазаря и примостил его возле оградки. После чего, вдвоём стали заменять в вазах цветы.

Светлана Викторовна огляделась. Смущало, что не было видно ни одной похоронной процессии.

– Странно. – Светлана Викторовна виновато улыбнулась. – Ни одного покойника. – Она беспомощно развела руками. – Куда мы положим вещи?

– Кладбище закрыто. Здесь давно не хоронят. – Лазарь удивлённо посмотрел на Светлану Викторовну, перевёл взгляд на Ивана Сергеевича. Тот пожал плечами. – Вы разве не знали об этом?

– Откуда мне знать? Я шесть лет прожила в Грозном.

– Не переживайте.

Лазарь схватил в охапку старые цветы и выбросил их в кагат, который стоял в десяти метрах от могилы. Затем нырнул в багажник машины и вынул небольшую сапёрную лопатку.

– Устроит?

– Но гроб, наверное, сгнил.

– Ничего страшного. Положим вещи в мешок, в котором были цветы и закопаем. По-моему, так будет лучше. Не надо никого просить. Унижаться.

– Придётся сделать так, – вздохнула Светлана Викторовна. – Не ехать же на другое кладбище?

Лазарь перелез через оградку, в ногах у Аннушки разгрёб в стороны щебёнку и споро заработал лопатой. Через несколько минут была готова аккуратная яма размером пятьдесят на пятьдесят сантиметров и примерно такой же глубины.

Лазарь вопросительно посмотрел на Светлану Викторовну. Она согласно мотнула головой. Лазарь засунул вещи в полиэтиленовый мешок, и уложил его в яме. Пригладил руками и снова взял в руки лопату. Засыпал яму землёй, отбросил в сторону лопату и руками разгладил щебёнку. Могила приняла обычный вид. Лазарь критически оглядел проделанную работу, довольно улыбнулся и убрал лопату в багажник.

На несколько минут они застыли у могилы. Светлан Викторовна стояла у одной из ваз с цветами. Одуряющий запах роз кружил голову.

Принесёт ли на её могилу кто-нибудь столько роз? Именно роз и именно алых. Для этого надо умереть такой же молодой и красивой. И чтобы остался человек, который также любил её. Как Лазарь. Но может ли в наше время честный человек позволить себе подобную роскошь? При всей безумной любви. Может быть, эти розы алые от чьей-то крови, подлости, обмана, воровства, мошенничества? Хотела бы она, чтобы ей приносили такие цветы?

Говорят, цветы любят, когда их поливают кровью. От крови они сильнее пахнут.

– Я немного пройдусь, – сказала Светлана Викторовна мужчинам.

Ей никто не ответил. Лазарь, тяжело, не отрываясь, смотрел на большой цветной портрет жены Ивана Сергеевича. А Иван Сергеевич ссутулился в ногах у сына.

Светлана Викторовна медленно брела от могилы к могиле, читая фамилии усопших. Они вырастали перед ней одна за одной. Скромные и богатые, ухоженные и заброшенные. Казалось, им не будет конца и края. Как много умирает людей. И как много молодых. Совсем ещё юных.

Целый город. Город мёртвых. И такое же неравенство. Как у живых…

Светлана Викторовна застала мужчин в тех же самых позах. Только у Лазаря на щеках появились две мокрые полоски.

х х х

Легла она рано. В голове было столько всего, что следовало уснуть. Но как ни старалась Светлана Викторовна, как ни считала овец, как ни ворочалась с бока на бок, – всё было напрасно. Сон где-то заблудился и упорно не шёл к ней.

В конце концов, ей надоело бесцельно вертеться в постели. Светлана Викторовна зажгла ночник, взяла в руки книгу любимого Алексея Толстого. Он был единственный писатель, которого Светлана Викторовна могла читать и перечитывать несчётное количество раз. Особенно в такие минуты.

Но читалось плохо. Приходилось по нескольку раз скользить глазами по одной и той же строке, чтобы уяснить её смысл. Пришлось отложить книгу на журнальный столик.

Похоже, Господь делает ей знак. Чтобы разгрузила голову от забот и подумала. О чём? О себе. О детях. О жизни. Что её ожидает? А что её может ожидать? Ничего хорошего. Да-да, ничегошеньки.

И стоит ли ей сопротивляться? Барахтаться в мутной вонючей луже? Без всякой надежды выплыть. Сложить крылышки, отдаться течению. Куда-нибудь да вынесет. Прибьёт к берегу. Какому берегу…

Тихий скрип открываемой двери оторвал её от грустных мыслей. Светлана Викторовна напряглась под одеялом и зажмурила глаза. Сердце бешено заколотилось в груди. Щёки отчаянно запылали. Она напряжённо вслушивалась в приближающиеся шаги.

Пусть будет, что будет! Хватит кривляться и притворяться. Она хочет, хочет этого…

Лёгкое прикосновение чьей-то ледяной руки заставило её вздрогнуть и открыть глаза. Светлана Викторовна с трудом сдержала в груди дикий вопль, рвавшийся наружу.

Перед ней стояла женщина. Молодая. Красивая. И… такая знакомая.

Какой знакомый костюм на ней. Знакомый до каждого рубчика, до каждой складочки. Ещё бы, ей столько пришлось повозиться с костюмом, приводя его в порядок. И туфли. Вот они. Только женщина почему-то держит их в руке. Чтобы не стучать каблуками по паркету?

Да, перед ней стояла Аннушка. Жена Ивана Сергеевича. С пальцем, прижатым к губам. Заметив, что первый страх у Светланы Викторовны прошёл, Аннушка отняла палец от губ, широко и радостно улыбнулась.

Какая у неё ясная ослепительная улыбка.

Бедный Иван Сергеевич, тогда просто Ваня. Он, наверное, в самое сердце был сражён такой улыбкой.

– О, да! – Аннушка озорно тряхнула роскошными распущенными волосами. – У нас была любовь с первого глаза. Он был такой, – Аннушка зажмурила и вновь открыла глаза, – такой… ты видела, какие у него глаза? Глубокие – глубокие, бездонные – бездонные. В них смотришь, смотришь, а голова твоя кружится, кружится… И ты уже на дне, песенка твоя спета. Так ведь?

– Так, – неожиданно для себя самой согласилась Светлана Викторовна. Она вспомнила его глаза, и лёгкий озноб пробежал по её спине. Странно, но озноб был приятен ей.

– Я и утонула в первый же день, – печально подтвердила Аннушка, но тут же вновь улыбнулась.– А ведь я пришла поблагодарить тебя.

Она ласково провела рукой по костюму, сунула ноги в туфли и сделала несколько танцевальных движений, прихлопывая туфлями по паркету. Светлану Викторовну поразила грациозность движений Аннушки. Где мне до неё!

Какая она… Нет, Иван Сергеевич никогда не забудет её.

– Конечно, не забудет. Зачем забывать? Разве я хоть раз изменила ему? Сделала что-нибудь плохое? Только вот рано покинула его, – с лёгким сожалением сказала Аннушка. – Оставила совсем одного. Но что поделаешь, так было надо. Такая наша планида.

– Правда, что вы тогда … сами?

Светлана Викторовна замерла. Она отчётливо слышала, как пульсирует кровь в её венах.

– Нет. Чушь. Бабьи сплетни. Розка несёт, сама не знает что. У меня и в мыслях подобного не было. Я очень спешила, беспокоилась: как он там? Задумалась. И не заметила, как взяла влево. Судьба у нас такая. У меня. У него. У тебя.

– Значит правда, когда говорят, что вся наша жизнь расписана до самого последнего часа? И кому суждено сгореть, тот не утонет.

– Всё так и совсем не так. Очень трудно объяснить. Без математики никак не обойтись, а я не сильна в ней. Иван мог бы объяснить, но сначала он должен попасть сюда. А то, что он там пишет по ночам – совершеннейшая чепуха. Хотя, с вашей земной точки зрения, она таковой не является. И все ваши так называемые научные теории как и древние религии муть голубая. Потому что их придумали земные люди. А земным никогда, никогда не понять нас. Пока вы сами не попадёте сюда… постараюсь объяснить как смогу. Разумеется, у земного человека свободная воля. Он может принять то или иное решение: делать зло либо добро. Хотя понятия зла и добра у вас совсем, совсем не те, что здесь, у нас. Но оставим их. О чём я говорила? Ах, да, человек сам определяет свою судьбу, но существуют очень жёсткие правила, в соответствии с которыми человек строит свою жизнь. Каждый самый незначительный поступок уводит линию его жизни в ту или другую сторону, одновременно определяет пребывание здесь, у нас. Но при этом среди вас имеются группы людей, жизнь которых строжайше регламентирована. Вот у них как раз и нет права выбора, хотя они даже не догадываются об этом. Их жизнь действительно расписана вплоть до мелочей. Но и у них нет полной, стопроцентной заданности. И в их судьбу могут ворваться непредусмотренные случайности. Их практически невозможно обойти. Поэтому, чтобы избежать невыполнения теми людьми заданных им программ, одну и ту же программу вкладывают сразу нескольким людям. Живущим в разных странах. Для надёжности, с небольшим сдвигом во времени. Вот почему в разных странах одновременно или почти одновременно разные учёные делают одни и те же открытия. Потому что было нужно, чтобы это открытие было сделано. Тебе понятна моя мысль?

– Понятна. Выходит, ваша смерть была случайной?

– Знаешь что, давай на «ты». А то как-то не получается задушевный разговор.

– Давай.

Светлану Викторовну больше не пугала незваная гостья. Она подвинулась в сторону, взглядом приглашая Аннушку присесть рядом.

Аннушка улыбнулась.

– Я не устала. Ведь у нас нет тела. Но как у вас, землян, говорят: «В ногах правды нет».

Аннушка присела на краешек постели у коленей Светланы Викторовны. Светлана Викторовна ощутила тяжесть Аннушкиного тела.

– Ничего не понимаю, – растерянно проговорила она. – Я вижу, я чувствую тебя, твоё тело.

Светлана Викторовна приподнялась и погладила Аннушкину руку. Она была плотная и тёплая. Обычная человеческая рука.

Аннушка весело прыснула, стрельнула глазами на дверь и приложила палец к губам.

– Тс-с, разбудим Ваню. То-то удивится, что ты разговариваешь сама с собой. Ещё врача вызовет.

– Но мы вдвоём.

– Ты одна в комнате. А я – фантом. Призрак. Я существую исключительно в твоём воображении.

– Так это сон?

Аннушка покачала головой.

– Нет.

– Ничего не понимаю, – повторила Светлана Викторовна. – Ничегошеньки.

– Не надо ничего понимать. Жизнь и смерть гораздо сложнее, чем ты думаешь. Но я так и не ответила на твой вопрос.

– Какой?

– Была ли моя смерть случайной?

– Да. Не ответила.

– Так слушай. Моя смерть была предопределена. Я должна была умереть.

– Почему?

– Потому что моя дорога закончилась. А Ване ещё топать и топать. С другими попутчиками.

– Но почему ты умерла так рано? Такая молодая, такая красивая. Тебе жить и жить.

– Я и живу. Здесь. Поверь: настоящая жизнь именно здесь. А не там, у вас. Вы лишь готовитесь к настоящей жизни. Здесь так хорошо! Мне очень повезло, что я умерла так рано и вместе со своим сыном. Не успев натворить зла. А с Ваней мы ещё встретимся. Ведь он любит меня.

– А меня?

– Тебя жалеет. Но ты не переживай. Неизвестно, что лучше: любовь или жалость? И что из чего вытекает? Не переживай: у вас ещё всё впереди.

– Всё равно обидно.

– Так надо. Мы должны были погибнуть все, чтобы Ваня испытал жесточайшее потрясение. А чтобы он окончательно не сошёл с ума, ему подсунули Лину.

– Ты знала про Лину?

– Там и знать было нечего. Если бы у них что-то было, я бы это сразу почувствовала. Ведь мы с Ваней были одно целое. После того как Лина справилась со своей задачей её выключили из программы, дали ей полную свободу. Теперь твоя очередь.

– Моя?

– Твоя. Ты должна стать женой Ивана.

– С какой стати?

– Такова твоя дальнейшая судьба. Ваши дороги пересеклись. У тебя нет иного выбора. Неужели ты не понимаешь, что, начиная со столь скорой деградации твоего мужа, его внезапной смерти, твоя жизнь неуклонно движется к заданной цели? Просто тебе была неясна эта цель. Я открыла её тебе. А твой неудачный пассаж со Стасом? Он лишь приблизил тебя к намеченной цели. Но больше таких фокусов не выкидывай. Держись от Стаса как можно дальше. И помни: у тебя есть несколько дублёрш. В любой момент, любую из них могут поставить на твоё место. Потому что браки заключаются на небесах.

– Какая чушь. Кому и зачем это надо? Если Ивану Сергеевичу нужно было на ком-то жениться, пусть бы и женился на Лине. Она в тысячу раз лучше, красивее и сексуальнее меня. Зачем кого-то выключать, чтобы тут же на её место поставить другую? Глупость какая-то.

– У Лины была другая задача. Она блестяще справилась с ней. Сейчас Ивану нужна ты. Ты и только ты. И поздно тебе брыкаться, – Аннушка лукаво подмигнула Светлане Викторовне, – ты по уши влюблена в Ивана.

– Я? – встрепенулась Светлана Викторовна. – Влюблена? С чего ты взяла? Совершеннейшая чушь, – фыркнула Светлана Викторовна. – Вот не думала.

– Ты напрасно притворяешься передо мной. Вспомни, какое любопытство Иван возбудил в тебе, когда ты впервые увидела его? А когда ты узнала про его необычную и такую трагичную судьбу? Как вздрагивало твоё сердечко, когда ты случайно встречала его? И как совсем не случайно ты обратилась именно к нему со своим дурацким вопросом о переселении душ?

– Почему дурацким? – обиделась Светлана Викторовна. – Я пыталась понять: за что мне выпали такие страдания? Чем я заслужила их?

– Дурацкий, потому что дурацкий. А как ты испугалась, когда он сбрил свою бороду? Испугалась и… обрадовалась. И как горячо ты нападала на него, защищая своё одиночество? Чего бы так кипятиться? А случай со Стасом? Ведь это месть Ивану за его недостаточное внимание к тебе как женщине. И ты ещё будешь отрицать очевидное для себя самой?

– Может быть, ты и права: Иван Сергеевич интересный мужчина. Ну и что?

– Аннушка хихикала, зажав ладошкой рот.

– Да, – отчаянно выкрикнула Светлана Викторовна, – я люблю его. Что с того? Он ко мне абсолютно равнодушен. Я для него – квартирантка, которую он приютил из жалости. Сама сказала, что Иван Сергеевич только жалеет меня.

– Из-за этого ты и бесишься, – тихо проговорила Аннушка, нежно поглаживая тёплой рукой плечо у Светланы Викторовны.

Светлана Викторовна разрыдалась.

– Не надо. Не плачь. Тебя мучит, что Иван пригласил тебя из жалости и ничего другого не предлагает. Того, что ты так ждёшь от него. Вот и сейчас ты надеялась, что Ваня наконец-то решился, идёт к тебе. А оказалось, что к тебе пришло всего-навсего привидение его мёртвой жены. Ты ошибаешься. Ваня любит тебя. Самой чистой, самой нежной, самой возвышенной любовью, какая только есть у вас на земле. Его любовь ко мне было любовью-страстью. Страсть скоро сгорает. И остаётся пепел. Холодный бездушный пепел. Вот почему я была обречена. Его любовь к Лине – любовь-желание. Такая любовь могла лишь временно удовлетворять его. Пока не приелась. Его любовь к тебе – это любовь-жалость, любовь-грусть, любовь-нежность. Это вершина любви. Именно о такой любви слагают поэмы, ради такой любви идут на смертный бой. Ты должна гордиться тем, что ты разбудила в его душе.

– Ты говоришь такие странные, невероятные вещи. В них невозможно поверить.

– Ты уже поверила. А знаешь что, – Аннушка смешно наморщила нос и озорно улыбнулась, – когда его не будет дома, покопайся в его бумагах на письменном столе. Ты найдёшь там кое-что, после чего мои слова не будут казаться тебе такими невероятными.

– Разве можно рыться в чужих бумагах?

– Нужно. Я разрешаю тебе.

Светлана Викторовна недоверчиво покачала головой.

– Странно. Как всё странно…. Но я хочу ещё спросить тебя: хорошо у вас там, на небе?

– С чего ты взяла, что мы на небе?

– А где?

– В другом измерении. Мы живём практически, как и вы, на земле.

– И на работу ходите?

– Нет. Мы не работаем. Зачем? Ведь у нас нет тела. Нам не нужна еда, не нужно жильё, у нас нет болезней.

– А одежда? Вы там голые ходите?

– Мы ходим в том, в чём нас похоронили. Вот почему я так рада, что ты прислала мне любимый костюмчик. И туфли. Я покупала их именно к этому костюму.

– Я так и подумала. У тебя хороший вкус.

– Не жалуюсь. Но я не закончила ответ на твой вопрос. Наша жизнь здесь целиком и полностью зависит от того, как мы прожили жизнь на земле. Лично я устроилась неплохо, если тебя это интересует и если так можно выразиться. Главное, Серёжа всегда рядом со мной. Он и сейчас играет в соседней комнате.

– А вы там… тоскуете по земле? О тех, кто остался.

– А ты тоскуешь о старом изношенном платье? Так и мы. Просто в том платье случайно могла остаться нужная вещь. Тогда ты вспомнишь о нём и заберёшь вещь, если будет такая возможность. Чтобы навсегда забыть о нём. Мы помним о Земле, пока там живут наши родные. А, вообще, здесь всё совсем, совсем не так, как вы думаете… Но мы с тобой заболтались, а я хотела сделать ещё кое-что. Пройдём, пожалуйста, в большую комнату.

Светлана Викторовна закуталась в одеяло и отправилась вслед за Аннушкой.

– Только тихо, пожалуйста, – прошептала Аннушка. – Не разбуди его.

– Почему?

– Не надо, чтобы он увидел меня.

– Но как он увидит тебя, если ты существуешь только в моём воображении?

– Когда я говорила, так и было. А теперь иначе.

– Прошло всего несколько минут. Что изменилось за это время?

– Очень многое, – вздохнула Аннушка. – Ты не представляешь, как много всего произошло.

– Опять ты морочишь мне голову. Ещё немного, и у меня крышу снесёт.

– Не снесёт.

– И всё-таки, почему ты не хочешь, чтобы Иван Сергеевич увидел тебя? Вас так много связывает. И он любит тебя. Сама говорила.

– Потому и не надо. Нельзя травмировать его.

– А меня можно? – обиделась Светлана Викторовна.

– Ты – другое дело. Мы чужие люди. И не больно ты меня испугалась. По-моему, ты даже обрадовалась, что я навестила тебя.

– Обрадовалась, – не стала упираться Светлана Викторовна. – Но и он обрадуется.

– Нет, – категорично заявила Аннушка. – У Ивана теперь другая судьба. Теперь ваши дороги сольются в одну, и вам шагать по ней да шагать. Незачем терзать душу ненужными воспоминаниями.

– А потом? – всполошилась Светлана Викторовна. – Что будет, когда мы все умрём? Как встретимся там? И Андрей, и Лина, и её муж?

– Всё будет хорошо. Ты даже представить не можешь, как всё будет. Но… чу.

Аннушка сняла туфли, и, взяв их в руки, тихонько выскользнула в коридор. Путаясь в одеяле, Светлана Викторовна осторожно заскользила за ней. Ей и самой не хотелось, чтобы Иван Сергеевич проснулся и застал их вдвоём. Неизвестно, что он подумает.

В большой комнате также горел свет. Правда, люстра была включена не полностью; светились только две лампочки. Серёжа сидел в кресле и перелистывал «Приключения Незнайки». По его губам бродила едва заметная улыбка.

Он был бы очень похож на свой портрет. Если бы не глаза. Умные и совсем не детские. Но ведь прошло столько лет со дня его смерти. Он должен был повзрослеть. Если не физически, то, хотя бы, нравственно. Как ему живётся там? Скучает по земной жизни? А чего ему скучать? И мама, и бабушка, и дедушка, – все рядом. Одного отца не хватает.

– Ему теперь незачем скучать по отцу, – загадочно откликнулась Аннушка на её мысли. – Садись, а я разберусь кое в чём.

Светлана Викторовна послушно уселась в кресло, но, вспомнив, что не поздоровалась с мальчиком, вскочила на ноги, оставив одеяло в кресле.

– Здравствуй, Серёженька, – ласково сказала она, глядя на мальчика.

Серёжа оторвался от книги, внимательно посмотрел на неё.

– Здравствуйте, тётя Света, – серьёзно ответил он и неожиданно улыбнулся.

Улыбка его была такой ясной и чистой, что у Светланы Викторовны выступили слёзы на глазах.

– Зачем вы плачете, тётя Света?

Мальчик бросил на стол книжку, подбежал к Светлане Викторовне и обнял её за колени.

– Не плачьте. Не надо, – утешал маленький мальчик чужую взрослую женщину, сжимая маленькими ручками с горячими ладошками её ноги. – Всё будет хорошо. Вот увидите. Папа любит вас.

Светлана Викторовна растерянно улыбалась. Ещё минута, и она заорёт во весь голос от боли, стыда и нестерпимой жалости к маленькому человечку, который ещё и утешал её.

– Но-но, – раздался насмешливый голос Аннушки. – Мы так не договаривались. Серёжа не расстраивай тётю Свету. Дать воды?

– Спасибо. Не надо. – Светлана Викторовна пришла в себя. Она опустилась в кресло и зябко закуталась в одеяло.

Аннушка подошла к шкафу с одеждой.

– Смотри сюда внимательно, – обратилась она к Светлане Викторовне. – Сейчас мы разберёмся с тобой, чтобы ты больше не мучилась. Можешь смело пользоваться бельём: как моим, так и маминым. Халаты, спортивные костюмы не береги, носи. Летние платья мне тоже не нужны. Обувь бери всю. Если что из моды не вышло. Остальное выбрось. Юбки, блузки, кофточки тоже бери. Только это, пожалуйста, не трогай.

Аннушка отвесила в сторону несколько платьев и показала на них Светлане Викторовне. Это были самые нарядные, самые дорогие платья. В том числе и то, из алого бархата.

– Не трогай их, пожалуйста, – умоляюще повторила Аннушка.

– Да не трону я их. Успокойся ты, ради Бога, – с досадой ответила Светлана Викторовна. – И вообще мне ничего не надо. Я уже говорила об этом Ивану Сергеевичу.

– Э, опять ты обиделась. Пойми, мне их не жалко, хотя с ними связано столько всего. Не мне это нужно, а тебе. Вам. Чтобы ничего не легло между вами. Ты понимаешь меня?

– Нет, – искренне созналась Светлана Викторовна. – И что мне делать с ними?

– Убери куда-нибудь подальше. Можно сложить в чемодан и засунуть в антресоль. Когда я вырасту, то решу, что с ними делать.

– Что ты сказала?

– Когда вырасту, придумаю что-нибудь.

– Но… но…

Аннушка рассмеялась.

– Ты что, так ничего и не поняла?

– А что я должна понять?

– То, что я и есть твоя дочь Аннушка.

– А Серёжа?

– Конечно. Он твой сын.

– Но тогда…

– Не ломай голову. Тебе всё равно не разобраться в этом. Точно крышу снесёт. Я предупреждала, что здесь, у нас, всё совсем, совсем не так, как вы думаете. Успокойся и прими к сведению, что мы с Серёжей теперь твои дети. Хочешь ты или не хочешь, тебе придётся выходить замуж за Ивана Сергеевича, чтобы не разлучить его с родными. С чего бы, ты думаешь, твои дети так потянулись к нему?

– Ты хочешь сказать, что дети знают об этом? Что они – это вы?

– Нет. И не вздумай рассказать им об этом. Всё происходит на подсознательном уровне.

Светлана Викторовна облегчённо вздохнула.

– Хоть в одном утешила. Но как сейчас они там?

Светлана Викторовна мотнула головой в окно.

– Как обычно. В сотый раз тебе говорю: это невозможно объяснить словами. Не ломай голову. Но, надеюсь, ты избавилась от своих комплексов? Во всяком случае, на твою дочь благотворно будет действовать вид мох вещей, когда они будут на тебе. Так что не ершись.

Аннушка печально вздохнула.

– Ладно. Нам пора. А то бабушка с дедушкой заскучали там без нас.

– Разве там скучают?

– Скучают. И плачут. И радуются. И смеются. Всё как у людей, – засмеялась Аннушка. – Только в дурдоме все постоянно радуются. А у нас не дурдом.

Она подошла к мальчику.

– Вставай, Серёженька. Пойдём к бабушке.

Серёжа поспешно положил раскрытую книгу на столик, ободряюще кивнул Светлане Викторовне и вслед за матерью вышел из комнаты.

Светлана Викторона посмотрела на них и, прихватив одеяло, вернулась в свою комнату. Потушила свет и моментально уснула, будто провалилась в чёрную бездонную пропасть.

9

Проснулась она рано, словно её что-то толкнуло изнутри. Взглянула на часы. Боже, пять утра! Такая рань. Но сна ни в одном глазу. Хоть зашивай. Во всём теле непонятная лёгкость. Давно не чувствовала она себя так хорошо.

Светлана Викторовна улыбнулась и сладко потянулась. «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро», – неожиданно вспомнилась ей незатейливая детская песенка. А что? Действительно, мудро. Куда бы ей отправиться в гости?

И тут она вспомнила сон. Светлана Викторовна замерла. Подобно киноленте, удивительный сон в мельчайших подробностях прокручивался перед её глазами. Но самое поразительное было то, что в представленном «фильме» она и себя видела как бы со стороны. Страх, удивление, недоумение, жалость, надежда и неприкрытая радость попеременно сменялись на её «киношном» лице.

Дура, чему обрадовалась?

Но что с ней было: сон или не сон?

Так, возьмём себя в руки и попробуем разобраться.

Было ли в том «фильме» что-то новое, чего я не знала прежде? Определённо, нет. И будем честны: всё, что я видела, отвечало моим сокровенным мыслям и внутренним стремлениям. И моя «пламенная» любовь к Ивану Сергеевичу? Конечно, нет. Чушь собачья. Ничего такого я к нему испытываю… И, во всяком случае, я никогда не «тонула в его бездонных глазах». Точно вздор. Самые обыкновенные гляделки.

Мадам, честна ли ты перед собой? До самого конца честна?

Не знаю. Если у меня что и есть, то, во всяком случае, не «пламенная страсть». Благодарность? Да. Благодарность. Спасибо ему за всё. Хотя, если разобраться, неизвестно, кто кого должен благодарить. Бесплатная домработница. Бесплатная кухарка и посудомойка. Бесплатные батраки. Даже Серёжа с Аннушкой честно отрабатывают свой кров.

Иван Сергеевич не так прост, как кажется. А тряпки? Действительно, что ему тряпки? Жениться он явно не собирается, если ему даже Лина не угодила. Бесплатную прислугу заимел и благодетелем заделался. Плохо ли? Так что Иван Сергеевич определённо выгадал во всей этой истории. Нечего распинаться перед ним. У нас не утеряно чувство собственного достоинства.

Разве может один человек одновременно быть маленькой девочкой и взрослой женщиной, прекрасно знающей, что она и девочка в придачу? Одновременно существовать не только в разных телах, но и находиться в разных местах. Даже мирах. Или ипостасях? И Серёжа также. Определённая ерунда.

Светлана Викторовна вздохнула. Вся необъяснимая лёгкость куда-то улетучилась. Тело, измотанное непрерывной борьбой за существование, налилось привычной тяжестью. Сейчас бы оказаться где-нибудь на юге: валяться на жёлтом песочке, купаться в синем море и ни о чём не думать… Но надо вставать и собираться на работу.

Она зашла в большую комнату и машинально заглянула в платяной шкаф. Аннушкина одежда висела не так как обычно. Кто-то явно похозяйничал в шкафу.

Кто? И когда?

Она давно не заглядывала в шкаф. Иван Сергеевич? Зачем ему перевешивать платья с места на место? Аннушка? Этого не может быть. Оставался один-единственный человек: она сама. Если у неё и вправду не в порядке с нервами, и она заболела, то как называется её болезнь? Когда шляются по ночам? Лунатизм? Сомнамбулизм?

Разве дело в названии?

Светлана Викторовна подошла к журнальному столику. На нём лежала раскрытая книга. «Незнайка». Книга была раскрыта именно на той странице, на которой её оставил Серёжа.

Впору вызывать скорую. Не могут быть привидения материальными до такой степени.

Заметит что-нибудь Иван Сергеевич?

Не заметил. Прошла неделя. Они дорабатывали в школе последние дни. Совсем скоро летние каникулы.

Жизнь текла проторенным руслом. Никто не замолкал при её появлении, не тыкал пальцем в её сторону. Если бы она была сумасшедшей, дети непременно заметили бы сей прискорбный факт. Они такие чуткие, их не обманешь. Она и не пыталась.

Аннушка больше не мерещилась.

Сон. Определённо сон. Плюс немного лунатизма. Который, к счастью, не перешёл в хроническую форму.

Как-то Иван Сергеевич предупредил её, что вечером его не будет дома, и готовить ужин на него не надо. Куда он идёт, Иван Сергеевич уточнять не стал, а Светлана Викторовна посчитала ниже своего достоинства задавать постороннему человеку вопросы интимного свойства. Мало ли куда он идёт? Может новую Лину завёл? Это его личное дело.

Она и сама не заметила, как оказалась в его комнате. Села на стул и раскрыла толстую папку, набитую какими-то бумагами. Она взяла в руки верхний листок.

«В том, что Бог есть, нет ни малейшей нужды убеждать кого-либо в наше время. Но задумывался ли кто-нибудь над следующим вопросом: живи Иисус Христос в наше время, за какую политическую партию он бы голосовал? Перебирая их политические программы, приходишь к парадоксальному на первый взгляд выводу: Спаситель голосовал бы за коммунистов. Именно за коммунистов. Которые отвергали его и яростно боролись с идеей его существования. Получается: Бог – коммунист. Идея не нова. Но рассмотрим данный вопрос сугубо исторически. Копнём глубже…»

Дальше следовали сплошные математические формулы, перемежающиеся малопонятным текстом. Очень много цитат. Самых разнообразных. Но чаще всего приводились фразы из Евангелия и Ленина.

Что это? Бред сумасшедшего? Или…

Светлана Викторовна благоразумно остановилась на «или», не став развивать тему ввиду её полной бесперспективности и слабой подготовки в вопросах религии, философии, экономики , политики, а тем паче, математики.

Но вот следующий листок заинтересовал её гораздо больше. Она несколько раз перечитала текст, вглядываясь в каждую буковку.

«Не знаю, люблю ли я тебя, как не знаю, что такое любовь. Знаю одно, что видеть тебя, слышать тебя, думать о тебе есть величайшее счастье моей жизни. Я ничего не хочу от тебя. Держать в руках твои бледные хрупкие пальчики, вдыхать аромат твоих волос, смотреть бесконечно в твои серые глаза. Какое счастье. Возможно ли оно?»

Что это? Очередное послание папе римскому? Или?..

Написано недавно. К Аннушке текст никак не может относиться. К Лине?

Как хочется думать, что всё написанное здесь, для неё и о ней. Как хочется. Неужели Аннушка была права? Но при чём здесь Аннушка, если это был всего лишь сон?

Нет. Лучше не думать.

Светлана Викторовна положила листок с текстом на место и захлопнула папку.

10

– Иван Сергеевич! Ау! Иван Сергеевич!

Светлана Викторовна была где-то рядом. Чуть правее и немного впереди.

Иван Сергеевич смахнул с лица паутинку и направился на голос. Валежник громко хрустел под ногами, шуршали опавшие листья. Рано в этом году начала опадать листва. Конец августа, но будто сентябрь давным-давно на дворе. Пора копать картошку, тина завяла и почернела. Удивляться нечему: лето выдалось на редкость сухое.

Иван Сергеевич раздвинул нижние ветви старой мохнатой ели и оказался на крохотной полянке. Возле высокой корявой берёзы, спиной к нему стояла Светлана Викторовна. Она была в стареньком тёмно-синем плаще, огромных резиновых сапогах и армейской панаме на голове. Светлана Викторовна, склонив голову немного набок, напряжённо вслушивалась в лесные шорохи и звуки. Иван Сергеевич замер, с непонятной грустью вглядываясь в неуклюжую фигурку молодой женщины в «грибном» наряде и большой «не по росту» плетёной корзиной в руках.

Он неловко переступил с ноги на ногу, предательски хрустнула сухая ветка, и Светлана Викторовна стремительно обернулась на громкий отчётливо прозвучавший в лесной тишине звук. В больших её глазах плеснул испуг. Светлана Викторовна узнала Ивана Сергеевича, её лицо мгновенно расплылось в радостной улыбке.

– Иван Сергеевич! – ликующе выкрикнула она. – смотрите, какая прелесть. Вся она была такая радостно-восторженная, что Иван Сергеевич заулыбался в ответ.

– В чём дело? – спросил он, подходя к Светлане Викторовне. – Никак базу инопланетян обнаружили?

– Есть кое-что получше инопланетян, – отмахнулась Светлана Викторовна. – Смотрите! – торжествующе сказала она.

Светлана Викторовна указала рукой на берёзу.

Иван Сергеевич старательно вгляделся в дерево, но не высмотрел ничего необычного. Пожал плечами.

– Берёза как берёза. Есть деревья и красивее.

– Не туда. Вниз смотрите. Вниз!

Иван Сергеевич перевёл взгляд вниз и даже крякнул от удовольствия. Там, в густой траве выстроились в ряд, словно на параде, пять огромных белых грибов.

– Какое чудо! Не правда ли?

Светлана Викторовна горделиво провела рукой, приглашая Ивана Сергеевича полюбоваться грибами, будто сама сотворила такое чудо.

– Красавцы, – согласился Иван Сергеевич, заражаясь её радостью. Захотелось созоровать, сделать что-то неординарное. Чеканя шаг, он приблизился к строю на уставную дистанцию и, вскинув правую руку к виску, замер как в былое время перед командиром части.

– Что вы делаете? – прыснула Светлана Викторовна. – Разве можно отдавать честь грибам?

– Нужно.

Иван Сергеевич расслабился и поставил корзину на землю.

– Есть у меня один знакомый, отставник, Арий Иванович, светлой души человек, так он всегда отдаёт честь белым грибам. Ведь это не просто гриб, а всем грибам гриб. Царь-гриб. Мне сорвать или сами подберёте?

– Нет-нет! – ревниво закричала Светлана Викторовна. – Я сама.

Она поставила свою корзину рядом с корзиной Ивана Сергеевича и, встав на колени, бережно выкрутила самый большой гриб, росший с края правого фланга. Прикусив верхнюю губу, старательно счистила ножом грязь с тугой толстой ножки, повертела боровик в руках, любуясь «неземной красотой», вздохнула и собралась положить гриб в корзину.

– Вы отрежьте шляпку, – мягко посоветовал Иван Сергеевич. – Так будет удобнее класть, а то все не уместятся.

Светлана Викторовна с сомнением посмотрела на корзину.

– Жалко, – со вздохом произнесла она. – Совсем не тот будет вид, а мне хочется показать их «чебурашечкам». Какая у них мама – молодец. Или молодица?

– Не надо жалеть. Заодно проверите, вдруг он червивый.

– Что вы говорите! – возмутилась Светлана Викторовна. – Такой красавец. И червивый. Этого не может быть!

Но всё-таки отрезала маслянистую тёмно-коричневую шляпку, разрезала её пополам, ещё, ещё… Затем раскрошила белую ножку… Гриб был буквально нашпигован червями. Остальные четыре были не лучше первого.

Светлана Викторовна угрюмо смотрела на остатки «былой красоты». Она с трудом удерживала слёзы. Ну почему, почему ей так не везёт? Всегда и во всём.

– Не расстраивайтесь. – Иван Сергеевич огорчился едва ли не больше Светланы Викторовны. – Я сам только-что штук двадцать выкинул. Всего три хороших гриба оказалось. Лето сухое, и ночи тёплые. Вот грибы и гниют.

– Всё равно жалко. Такие красавцы.

– Что поделаешь? Такова жизнь. Не всё хорошо то, что красиво. Но вы не отчаивайтесь. В грибнике что главное? Терпение и упорство.

– Ага. Мы целый час по лесу шастаем, а у меня корзина пустая. Думаете приятно болтаться с пустой корзиной? Как я домой заявлюсь?

– Бог с ними, с грибами. В грибной охоте самое интересное не сами грибы, а их поиск. Что может быть лучше неспешной прогулки по русскому лесу? А грибы так, награда.

– Хороша награда: куча червяков.

– У вас мало опыта, а он в грибной охоте – великое дело. Вон вы каких красавцев нашли, целый взвод. Не ваша вина, что нынче такое лето. И матёрые грибники возвращаются домой с пустыми корзинами. Подождите, мы с вами осенью отыграемся. Как пойдут дожди да холода, мошка вмиг исчезнет.

Иван Сергеевич взял в руки корзину и одобряюще посмотрел на Светлану Викторовну.

– Ну что, пойдём дальше?

– Пойдём, – без особого энтузиазма согласилась Светлана Викторовна.

– Вы не отходите далеко от меня. Я этот лес исходил вдоль и поперёк, мне каждый кустик знаком. Держитесь поближе, и мы быстро наполним вашу корзину. Сами будете не рады, как потаскаете её.

– Было бы что таскать.

Но Светлана Викторовна не стала больше сторониться Ивана Сергеевича. Действительно, глупо носиться по лесу, сломя голову, когда рядом такой опытный грибник. И корзина её стала понемногу заполняться.

Много разочарований ещё ожидало её: крохотные, едва увидевшие свет подосиновики и подберёзовики оказывались червивыми. Но, не смотря ни на что, корзина тяжелела и тяжелела в её руках.

Когда Светлана Викторовна стала подумывать о том как далеко они забрались, а красоты окружающей природы всё меньше и меньше волновали её, всё чаще и чаще поворачиваясь к ней оборотной стороной в виде поваленных деревьев, пней, коряг, острых сучьев и прочей прелестью, Иван Сергеевич внезапно остановился и внимательно посмотрел на изнурённую спутницу.

– Мне кажется, нам пора возвращаться, – сказал он, – а то Вера Сергеевна просила вернуться к обеду.

– Но у нас ещё не целые корзины, – вяло возразила Светлана Викторовна.

– Ну и что? Сколько есть столько и есть. На жарёнку хватит. И посушить останется. Будет с чем вашим родителям варить суп зимой.

Светлана Викторовна открыла рот, привычно собираясь возразить Ивану Сергеевичу, но так ничего и не сказала. Не было ни сил, ни желания.

11

В дверь постучали. Иван Сергеевич поднял голову и прислушался.

– Иван Сергеевич, идите кушать.

– Спасибо. Сейчас.

Иван Сергеевич встал из-за письменного стола и отправился в ванную комнату мыть руки.

– Ой, – донёсся до него голос Светланы Викторовны, – а хлеба-то и нет. Одна корочка осталась. Сейчас сбегаю.

Иван Сергеевич торопливо домыл руки и вышел в прихожую.

– Плюньте вы на этот хлеб. Охота вам в такой мороз тащиться в магазин? Вам хватит корочки? А я могу и без хлеба поужинать. Не в диковинку.

– Нет.

Светлана Викторовна уже надела куртку и теперь перед зеркалом натягивала на голову «менингитку».

– Я приготовила вашу любимую тушёную картошку со свининой. Как можно есть её без хлеба? Завтра будет ваше дежурство, тогда и сачканёте. А сегодня я распоряжаюсь на кухне. И прогуляться не мешает. Свежего воздуха вздохну хоть немного, а то целый вечер проторчала у плиты.

– Вам виднее. А то можно и с белым поесть.

– Белого только-только хватит на утро. Вы меня не ждите. Садитесь, кушайте. А я мигом вернусь.

– Тогда берите половинку. На завтра хлеб не понадобится.

– Почему?

– Придётся и мне уважить вас. Слеплю-ка я, пожалуй, завтра вареники. Заказывайте, с чем их делать? С черникой или вишнями?

– С черникой. Побережём вишни для «чебурашек». Закройте за мной дверь, я не беру ключ.

Светлана Викторовна выскочила на улицу, с наслаждением вдохнула свежего морозного воздуха и бодро зашагала к магазину.

На душе было легко, как никогда. Похоже, тёмная полоса уходит из её жизни. Серёжа с Аннушкой здоровы и стали похожи на нормальных детей. Не то, что год назад, в Грозном, когда сердце кровью обливалось от одного взгляда на их недетские лица. Серёжа выучился читать. Каждый раз, когда они с Иваном Сергеевичем приезжают к ним на выходные, он гордо демонстрирует свои успехи.

Хорошо, что дети остались на даче. Им там, действительно, лучше. Целый день на свежем воздухе, да ещё в лесу. Скоро и они приедут к ним. До Нового года осталось пять дней. И целые две недели каникул. Ох и накатается она на лыжах, отведёт душеньку. В баньке попарится. С берёзовым веником. А как чудесно будет встречать на даче Новый год. Они там все соберутся. Приедут Саня с Маришкой и ребятами, Валерий Сергеевич с Ириной Николаевной. Даже Алечка с Володей обещали приехать. Нарядим в лесу ёлку, разожжём костёр.

И, главное, не дорого. Вина много не понадобится, а еда почти вся своя. Мать обещала заколоть Ваську. Если найдёт забойщика. Жалко Ваську, но такова жизнь.

Светлана Викторовна улыбнулась, вспомнив, как ругалась мать.

– Три мужика в доме, а поросёнка зарезать некому. Да что поросёнка, кролей самой приходится убивать. Что я вам, кровопийца? Мне больше всех надо? Вы такие добренькие, а я бессердечная.

Мать долго могла распространяться на эту острую тему, но ничего не менялось.

Народу в магазине было немного, но работала одна касса. Светлане Викторовне пришлось отстоять длинную очередь. Положив половинку буханки в пакет, она заспешила домой. Иван Сергеевич заждался. Наверняка не стал есть без неё.

Вчера она накраснелась по полной. Как нарочно, всё навалилось на неё в один день. Сначала её вызвала к себе Ирина Николаевна. Долго разглядывала её, словно видела впервые. Укоризненно вздохнула.

– Светлана Викторовна, сколько это будет продолжаться?

– Что вы имеете в виду?

Она, действительно, ничего не поняла.

– То, что вы как собака на сене: сама не едите и другим не даёте.

– Я не понимаю вас. Выражайтесь, пожалуйста, яснее.

Хотя она прекрасно всё поняла. И директриса знала об этом. Но сдержалась, не подала вида.

– Я имею в виду Ивана Сергеевича, – спокойно пояснила Ирина Николаевна. – Или выходите за него замуж, или оставьте человека в покое. Не морочьте ему голову и не мучьте понапрасну.

– С чего вы взяли, что я морочу ему голову? Тем более, мучаю?

Ирина Николаевна досадливо поморщилась.

– Я не девочка-припевочка. И не слепая. Если вам он чужой человек, то мне – нет. Единственный близкий родственник моего мужа. Больно смотреть на человека.

– Хорошо. Что я должна сделать? Конкретно. Повеситься ему на шею? Чтобы он послал меня подальше? По-моему, инициатива должна исходить от мужчины. Если он молчит, то мне сам Господь Бог велел молчать.

– Молчит, потому что боится.

– Чего?

Опять она врала. Но не имеет она морального права провоцировать человека, который приютил её. Даже непреднамеренно. Каких собак на неё навешают!

Ирина Николаевна опять вздохнула. На этот раз понимающе.

– Он боится вашего отказа.

– Почему вы решили, что я откажу ему?

– Разве нет?

Ирина Николаевна молчала несколько минут. Светлана Викторовна покраснела с головы до ног. Даже пятки покраснели. Во всяком случае, они горели будто их поджаривали.

– В таком случае, – медленно заговорила Ирина Николаевна, – намекните ему как-нибудь. Неужели я должна учить вас?..

А вечером её досталось ещё и от Маришки. Светлана Викторовна зашла к ним, чтобы пригласить на встречу Нового года. Маришка слушала, слушала, затем вздохнула. Совсем как Ирина Николаевна.

– А детей куда мы денем?

– Возьмёте с собой. Места хватит на всех. Или боитесь замёрзнуть? Там теплее, чем здесь.

– Я-то не замёрзну. – Маришка лукаво посмотрела на Светлану Викторовну. – А ты долго ещё собираешься мёрзнуть? Год прошёл, приличия соблюдены. Не пора ли под венец?

– Не с кем идти под венец.

– Я так понимаю, что Иван тебя не устраивает? Чем он тебе не угодил?

– С чего ты взяла? Иван Сергеевич – прекрасный человек. Я таких ещё не встречала.

– Значит, он не нравится тебе как мужчина? Чего краснеешь? Отвечай как на духу!

– Нравится он мне. Я и не скрываю. Но что из этого?

– А то, что 31 декабря 1995 года, ровно в одиннадцать часов пятьдесят девять минут вы объявите нам день вашей свадьбы. Иначе, – Маришка грозно нахмурила брови, – я беру дело в свои надёжные руки. Тогда берегитесь. Пощады не будет.

– Интересно ты рассуждаешь. Можно подумать, что всё зависит от меня одной. А его мнением ты поинтересовалась?

– Его мнение мне прекрасно известно. Давным-давно.

– И на сколько «давным»?

– Мы с ним ещё летом говорили на эту тему. Он любит тебя. По-настоящему любит.

– Почему тогда молчит?

– По кочану. Ты должна подать ему знак.

– Ага. Как Ляхиня.

– Какая ещё Ляхиня…

– Ой!

Занятая своими мыслями, Светлана Викторовна с разбега налетела на какого-то мужчину. Он стоял на краю тротуара спиной к Светлане Викторовне.

– Извините.

Она сделала шаг в сторону, пытаясь обогнуть неожиданное препятствие, но мужчина успел повернуться к ней лицом. Это был Стас.

Стас шагнул в ту же сторону, что и Светлана Викторовна, загораживая ей дорогу.

– Привет, малютка, – насмешливо бросил он. – Сколько лет, сколько зим? Никак ещё похорошела. – Стас схватил её руку. – Раздобрела. Смотри-ка. Справная тёлка стала.

Светлана Викторовна попыталась вырвать руку. Безуспешно.

– Пустите меня! Что вам надо?

– Мне? От тебя? То, что ты, деточка, в своё время пообещала мне, да так и не дала. Нам тогда помешали. Сейчас мы поедем ко мне вон на той красненькой машинке. У меня нам никто не помешает. Уж мы порезвимся.

– Никуда я с вами не поеду. Отпустите меня, а то закричу.

– Ори, деточка. Сколько хочешь, ори. Никто тебе не поможет: ни бог, ни царь и не герой. Герои попрятались в уютных квартирках за бронированными дверями, запертыми на все засовы, уткнулись в телики, где крутят очередное мексиканское или бразильское «мыло» и носа на улицу не высунут, сколько ты тут не надрывайся. А твой защитничек Лазарь хлебает тюремную баланду. Так что не рыпайся и смирненько следуй со мной. Если будешь паинькой и сумеешь ублажить меня, то, так и быть, привезу тебя обратно. В целости и сохранности. Даже целее, чем ты сейчас. Наполню тебя до краёв.

Стас прыснул, довольный остротой и, дёрнув пленницу за руку, сделал шаг по направлению к машине. Светлана Викторовна впилась зубами в кисть его руки. Стас выругался и разжал пальцы. Светлана Викторовна, бросив на снег пакет с хлебом, опрометью бросилась к дому.

– Ах, ты сука!

Стас выхватил из кармана нож, нажал на кнопку. Лезвие раскрылось. Стас бросился в погоню. Ему хватило двух минут, чтобы догнать непокорную беглянку.

х х х

Иван Сергеевич так и не сел за стол. Одному есть не хотелось. Три последних месяца, за вычетом одного вечера, они ужинали вдвоём. Так хорошо сидеть с ней за одним столом, смотреть в её глаза, слушать её голос. И неважно, о чём она говорит. Темы для бесед находились всегда. Казалось, трёх жизней не хватит, чтобы обговорить с ней всё, что накопилось. Но, главное, не слова, как бы актуальны они ни были, а то, что она здесь, рядом.

Иван Сергеевич завернул кастрюлю с тушёной картошкой в газету, накрыл сверху старой меховой курткой. Остынет не так скоро. Светлана Викторовна (он даже мысленно называл её по имени-отчеству) намёрзнется на улице, хорошо будет поесть горяченького.

Он прошёл в свою комнату, сел за письменный стол, включил бра и попытался читать, но так и не смог сосредоточиться. Почему-то вспомнился последний разговор с Лазарем. Неделю назад Лазарь позвонил ему и попросил приехать.

– Есть разговор, – кратко сказал он.

Иван Сергеевич в тот же вечер отправился к другу.

Они сидели за столом (жена Лазаря занималась в спортзале, куда отправилась, как только Иван Сергеевич переступил порог их дома), пили чай с вишнёвым вареньем и говорили, говорили.

Точнее, говорил, в основном, Лазарь. Он вспоминал их тренировки, сборы, соревнования…

– И вот я, трёхкратный чемпион СССР, двукратный чемпион Европы, чемпион мира, – неторопливо, как бы прислушиваясь к собственному голосу, говорил Лазарь, – что я имел? Ничего. Но разве я переживал из-за этого? Нет. Мне такое и в голову не приходило. Чем я лучше слесаря или учителя? Почему я должен жить лучше их? Да, жил неплохо по тому времени. Чего врать? Но разве мы об этом тогда думали? За это боролись? Когда взвивается вверх красный флаг, когда звучит гимн СССР, а по коже мурашки, – разве забудешь такое? А деньги? Что деньги. Тьфу!

Лазарь плюнул на пол и, бросив взгляд на закрытую дверь, растёр плевок тапочкой.

– Был я директором ДЮСШ. И был уважаемым человеком. Занимался любимой, интересной работой, готовил молодых ребят и не переживал за них. Я знал: не найдут они себя в спорте, не станут чемпионами – не беда. Ничего страшного. Лишь бы стали людьми. А теперь? Наплевать, что ты за человек, что у тебя за душой. Лишь бы протолкаться наверх. К кормушке. Любым путём, любыми средствами. И чем подлее, чем сволочнее средства, которые ты используешь, чем мельче твоя душонка, тем больше у тебя шансов пробиться.

Лазарь отодвинул в сторону пустую чашку и брезгливо скривил губы.

– Скажи, можно ли так жить? Зачем мне такая жизнь?

Пока Иван Сергеевич обдумывал ответ, Лазарь продолжил монолог.

– Когда слесарь, учитель работают за гроши, да и те не могут получить по нескольку месяцев, а всякая мразь разъезжает на ворованных «мерседесах» и глумится над ними. «Не умеете работать!» Тьфу.

На этот раз Лазарь не стал плеваться.

– А врач? Вот есть замечательный Хирург с большой буквы, простой русский мужик – Седых Василий Тимофеевич. Подарков и баксов с больных не вытягивает, никогда никому не отказывает, берётся за самые безнадёжные операции, а что имеет? Ничего. Живёт в нищете. Можно ли смотреть равнодушно?

И опять Иван Сергеевич не успел ответить.

– Начали мы, считаю, правильно. Ни в чём не раскаюсь. Щипали гадов и правильно делали. И то, что будки жгли, и в расход кое-кого пустили, – не о чём не жалею. Но, понимаешь, в какой-то момент ситуация стала выходить из-под контроля. Я переключился на легальный бизнес. Но уйти полностью из того мира невозможно. А тут и конкуренты зашевелились.

– Какие у тебя могут быть конкуренты?

– Ещё какие. Во-первых, в областной администрации объявился один человечек. К заводам подбирается. «Лом» прёт на мои ларьки. Чувствую, не просто так он мне своего Стаса подсунул. Скользкий человек. Воду мутит. Дай Бог, если просто за решётку отправит.

– Как он тебя может отправить за решётку?

– Очень просто. Заложит по-тихому.

– А ты чего ждёшь? Сам убери его. По-тихому. Полезное дело сделаешь. Сколько зла предотвратишь.

– Не получается по-тихому. Хитрый гад. А в открытую – нельзя. Пока он закон не нарушит.

– Какой закон?

– Воровской… Но я чего тебя позвал. Меня на днях закроют.

– Как закроют?

– Посадят.

– За что?

– Не за что, а почему. Деньги с меня надо вытянуть.

– Какие деньги?

– Один местный начальничек строит любовнице дворец. А та губы раскатала. То ей подавай и это вынь да положь. Вот денег и не хватает. Он шустрит, как может. С «Лома» вытянул. Мало. Теперь моя очередь. А чтобы не кобенился, закроет меня на недельку.

– Разве так можно?

– Ещё и не так. Но ты меня не отвлекай. Я не просто так про Стаса заикнулся. Пока я буду шконку полировать, он с твоей учителкой может нехорошее сотворить. Посматривай за ней…

Иван Сергеевич выключил бра, встал из-за стола, вышел в коридор. Прошёлся по нему из конца в конец, посмотрел на часы.

Ей давно пора вернуться. Очередь? С какой стати. В магазине днём людей по пальцам пересчитаешь, а вечером тем более.

Может и ему немного прогуляться?

Иван Сергеевич надел сапоги, куртку, шапку и вышел на улицу. Завернув за угол, он сразу заметил Светлану Викторовну. Она стояла с каким-то парнем, о чём-то беседуя с ним. Он держал её за руку.

Всё закономерно. Молодая красивая и свободная женщина. Что удивительного? Пора отправляться восвояси. Некрасиво подглядывать за чужой личной жизнью.

Иван Сергеевич отвернулся, но что-то заставило его бросить последний взгляд на беседующую парочку. Он увидел, что Светлана Викторовна бежит по направлению к дому, а парень машет рукой. Затем в его руке появляется нож, и парень бросается вслед за убегающей от него женщиной.

Иван Сергеевич бросился навстречу. Светлана Викторовна промчалась мимо, не заметив его. А вот и парень. Это был Стас. Увлечённый погоней, он также не видел стоящего на краю тротуара человека. И наткнулся на его кулак.

Удар пришёлся в солнечное сплетение. Стас перегнулся в поясе. Иван Сергеевич вывернул руку и ударил её о колено. Стас взвыл от боли. Нож выпал на снег. Ещё удар коленом о подбородок, и Стас оказался лежащим на тротуаре.

Иван Сергеевич жестоко и методично избивал ногами корчащегося от боли Стаса. Хрустели сломанные рёбра, лицо превратилось в кровавое месиво, а он не мог остановиться. Бил и бил, всю душу вкладывая в удары.

Но вот Стас перестал дёргаться под ногами. Иван Сергеевич вызвал из автомата «скорую» и отправился домой. Светлана Викторовна стояла перед закрытой дверью и что есть сил давила на кнопку звонка.

– Не звоните. Я открою, – крикнул Иван Сергеевич, бегом взбираясь по лестнице.

Светлана Викторовна испуганно обернулась, узнала Ивана Сергеевича и зарыдала. Он открыл дверь и посторонился, пропуская Светлану Викторовну. Она оглянулась по сторонам и юркнула в дверь. Иван Сергеевич помог ей раздеться. Светлана Викторовна перестала плакать, но плечи её всё ещё вздрагивали.

– Ой! – она испуганно посмотрела на Ивана Сергеевича. – А хлеб-то я потеряла.

– Я сейчас сбегаю.

– Нет! Не надо. Не оставляйте меня одну.

– Не оставлю. Никогда не оставлю, – шептал Иван Сергеевич, обнимая Светлану Викторовну за плечи и целуя её лицо. – Никогда не оставлю, – повторил он, отстраняясь. – А за хлебом надо сходить. Заодно посмотрю, забрали Стаса или он так и валяется на снегу.

– Куда его должны забрать?

– Я вызвал ему «скорую».

– Зачем?

– Я… немного… помял ему бока.

– И правильно сделали. Он хотел … увезти меня.

– Он хоть и сволочь, но – человек. Пойду, посмотрю, а то не усну.

– Только быстро, пожалуйста.

– Я мигом.

Стаса не было на месте. Только красное пятно на белом снегу. Пакет с хлебом лежал в двадцати метрах от места схватки.

Светлана Викторовна стояла, в прихожей, дожидаясь Ивана Сергеевича.

– Я же говорил, что мигом, – сказал он, закрывая дверь.

Он положил пакет с хлебом на пуфик, разделся и посмотрел на Светлану Викторовну. Она мелко-мелко дрожала. Иван Сергеевич подошёл к женщине и осторожно дотронулся губами до её лба. Он был горячий.

– Как вас, однако. – Иван Сергеевич озабоченно покачал головой. – А ну, идёмте.

Он провёл Светлану Викторовну в её комнату, раздел и уложил в постель, старательно подоткнув под неё одеяло.

– Не знаю, что с вами делать? Разве что выпить аспирину? Сейчас принесу.

– Ничего не надо, – слабо ответила Светлана Викторовна, зарываясь в одеяло по самый нос. – Это нервное.

Но Иван Сергеевич всё-таки заставил её выпить таблетку. Она уснула почти сразу. А он ещё долго сидел на стуле возле неё. Лишь глубокой ночью ушёл к себе.

В этот вечер хлеб так и не понадобился им. Он всю ночь пролежал в прихожей.

Утром Иван Сергеевич первым делом заглянул в комнату с больной. Светлана Викторовна тихонько посапывала во сне. Он коснулся губами её лба. Лоб был прохладный.

Слава Богу!

– Это ты?

Голос у неё был слабый. Светлана Викторовна открыла глаза и улыбнулась.

– Как хорошо, что это ты.

– А кто ещё может быть? Серый волк?

– Как хорошо, что это ты, – повторила Светлана Викторовна, протягивая руку.

Иван Сергеевич бережно сжал её ладошку в своих ладонях.

– Как ты себя чувствуешь?

Он даже не заметил, что и сам перешёл на «ты».

– Ничего. Только слабость ужасная.

– Полежи денёк.

– А школа?

– Я договорюсь с Ириной Николаевной. Придумаем что-нибудь. В крайнем случае, заменю тебя. Малость кумекаю в русском языке.

– И сразу домой. Я очень буду ждать тебя.

– Конечно, домой. Куда я денусь?

В школу он влетел за десять минут до первого урока. И сразу – в директорский кабинет.

– Что случилось?

Ирина Николаевна испуганно посмотрела на Ивана Сергеевича.

– Ты здоров? На тебе лица нет.

– Со мной всё нормально, – досадливо поморщился Иван Сергеевич. – С Нелидовой несчастье.

– Так я и знала, – удовлетворённо проговорила Ирина Николаевна, – что это добром не кончится. Что с ней?

– Что ты знала? – озверел Иван Сергеевич. – Что ты могла знать? Как тебе не стыдно. Городишь, чёрт знает что.

– Успокойся. Что с ней, всё-таки, произошло?

– Её чуть не зарезали.

– Зарезали?

Ирина Николаевна зябко поёжилась.

– Какой ужас. Такая молодая. И двое детей осталось. Такие маленькие. Надо собрать…

Ирина Николаевна потянулась к телефону. Но Иван Сергеевич перехватил её руку.

– Что ты её хоронишь раньше времени? Она жива и почти здорова. Ушами надо слушать, а не воображать невесть что. Я сказал: « Чуть не зарезали».

– Чуть не считается, – машинально ответила Ирина Николаевна. – Объясни толком: что с ней приключилось? А то влетаешь, орёшь – зарезали -, а человек, оказывается, жив-здоров.

– Она вечером пошла в магазин. За хлебом…

– Разве можно в наше время ночью отпускать на улицу одну молодую женщину?

– Не перебивай, пожалуйста. На улице к ней пристал … какой-то бандит. С ножом.

– Так он зарезал её или не зарезал?

– Нет!

– Как она спаслась?

– Я вышел на улицу. Решил немного прогуляться…

– Слава тебе, Господи! Хватило ума у человека.

– В общем, я задержал бандита.

– Догадался сдать его в милицию?

– Его скорая подобрала.

– Он что, был больной?

– Как же, больной. Бугай тот ещё. Я его…

– Можешь не продолжать.

Ирина Николаевна насмешливо кивнула на здоровенные кулачищи учителя.

– Но он хоть жив остался?

– Надеюсь.

– Надеюсь, – передразнила Ирина Николаевна, – Узнай. Не дай Бог умер. Подсудное дело. Только этого нам не хватало… Так что с Нелидовой?

– Нервный срыв.

– Врача вызвал?

– Я дал ей аспирина. Вроде отошла.

– Вроде у Мавроди. Что с ней конкретно?

– Была температура, но за ночь прошла. Осталась слабость. Я велел ей сидеть дома. Пускай отлежится.

– А если не отлежится? Ты знаешь, через что она прошла? Не у всякого мужика нервы выдержат. А здесь слабая женщина.

– Подождём до вечера.

– Смотри. Если что, сразу скорую. С такими вещами не шутят… Двое детей…

Непонятно, что в её голосе было больше: сожаления или… зависти.

х х х

Иван Сергеевич не успел раздеться толком, как зазвонил телефон.

– Да.

– Привет.

Это был Лазарь.

– Выпустили?

– Куда они денутся?

– Много содрали?

– Содрали. Да чёрт с ними, с деньгами. Не в деньгах счастье. Представляешь, моя-то каждый день ко мне бегала. Передачи носила. Переживала. По-настоящему. Даже гимнастику забросила. – В его голосе звучала неприкрытая гордость.– Не ожидал от неё.

– По-моему, она любит тебя.

– Дай-то Бог, – вздохнул Лазарь, – чтобы меня, а не мои деньги. Но чего я звоню: твоя работа?

– Ты о чём?

– О Стасе.

– Моя, – не стал отпираться Иван Сергеевич. – Доложили?

– Доложили, что кто-то уделал молодца. Переломанная рука, три сломанных ребра, разорванная селезёнка, отбитые почки. Про рожу молчу. Красавец. Хорошая работа.

– Жив?

– Жив курилка. Но в больнице проваляется. Не меньше трёх месяцев. Да, при нём нашли пистолет. А в снегу – нож с его пальчиками. И то, и другое засвечено. Нехорошо засвечено. Дело открывать не стали. А мне намекнули… В общем, теперь руки у меня развязаны. Так что можешь спать спокойно.

– Спасибо.

– Спасибо скажешь через три месяца. Пока.

– Пока.

Иван Сергеевич положил трубку. Гора свалилась с плеч.

Он постучал в комнату Светланы Викторовны.

– Заходите! Чего топчетесь?

Она лежала в постели с раскрытой книгой в руках.

– Опять на «вы»?

Светлана Викторовна захлопнула книгу и положила на журнальный столик.

– Подойди ко мне, – тихо сказала она. – Ближе. Ещё ближе. А теперь закрой глаза и наклонись. Ниже. Ещё ниже.

Иван Сергеевич послушно выполнил её приказание.

– Вот так.

Её прохладные руки крепко обхватили его за шею, горячие губы прильнули к его губам.

11

Стас провалялся на больничной койке не три, а четыре с половиной месяца. Пока он лежал в больнице, родители ни о чём, кроме здоровья с ним не разговаривали. А дома его встретили прохладно. Даже холодно. Как неродного.

– Так ты людей грабишь? – были первые слова матери, когда сын переступил порог родной квартиры. – Бизнесмен, – с издёвкой проговорила она. – Знаем, какой у тебя бизнес. У старух последнее отнимать.

– Каких старух? – растерялся Стас.

Всю дорогу он предвкушал своё возвращение: радостные лица родителей, праздничный ужин. Выпьет от души (четыре месяца в рот не брал), наестся до отвала (не больничное, домашнее), завалится на диван и, не спеша, обстоятельно продумает план мести. Курве и её хахалю.

Её запрёт в «хате». Посадит на цепь и будет пользоваться, пока не надоест. Затем пропустит через ребят. Чтобы почувствовала стерва, как отказывать Стасу. А потом сплавит на Кавказ. Там любят блондинок. Ещё и наварит на курве.

А хахаля отвезёт в лес и разрежет бензопилой на кусочки. Сначала отрежет пальцы рук. Затем пальцы ног. Потом кисти рук, ног и так далее. Голову отпилит в последнюю очередь. И оставит мясо валяться в лесу. Пусть волки жрут.

Такая классная картина вырисовывалась, а тут – на тебе.

– С чего вы взяли?

– Нас в милицию таскали. Всё о тебе рассказали. Как ты стариков на улице грабил. Только запомни сынок: сколько верёвочке не виться, а конец наступит. Нарвался на отпор. Скажи спасибо, что жив остался.

– Что ты гонишь? Никого я не грабил. Меня самого ограбили. Чуть не убили.

Стас, ища поддержки, посмотрел на отца, который стоял за матерью, но тот промолчал.

– А пистолет? А нож? С твоими отпечатками пальцев.

– Подбросили. Долго ли подсунуть человеку, когда он без сознания лежит? Нашли кому верить: ментам поганым. Это менты – настоящие бандиты. Бизнес кошмарят, народ грабят без зазрения совести. А свои грехи на людей списывают. Надеялись, я помру, а они дела закроют. И всё шито-крыто. Ан, нет! Не помер. Ищите другого лоха… Нельзя вестись на ментовские байки. Эх, вы!

Стас в сердцах махнул рукой и скорчился от боли. Рука ещё не зажила.

Лицо у матери прояснилось. Она поверила сыну. Да и кому ей верить? Но надо было выговориться.

– Соседи косятся. Стыдно людям в глаза смотреть, – миролюбиво закончила она.

– Пускай косятся. Завидуют, вот и косятся.

– Чему завидовать? – прорезался отец.

Мать удивлённо, через плечо, посмотрела на него. Ей не терпелось накормить ненаглядного сыночка.

– Тому, что у меня бизнес, а они на заводах корячатся. От звонка до звонка. Да ещё денег не получают. Вот и разносят сплетни. А вы верите.

– Что ж у тебя за бизнес такой? Просвети маленько. Бизнес-бизнес. А какой бизнес?

– Торговый. У меня четыре ларька на Тургенева.

– И чем ты торгуешь?

– Всем.

– И водкой?

– И водкой.

– Палёной?

– Всякой.

– Понятно.

– Что тебе понятно? Ты думаешь: все вокруг святые, один я грешник? Никого пить не заставляю. Лучше палёной водкой торговать, чем наркотой.

– Ладно вам, – встряла в их перепалку мать. – Человек из больницы вернулся. Ему окрепнуть надо, а ты пристал со своей водкой. Пошли за стол. Обед стынет.

Но сесть за стол не пришлось. В дверь позвонили.

– Кого принесла нелёгкая? – проворчала мать, открывая засов.

– Ты бы, старая, сначала в глазок посмотрела, – заметил отец.

– А чего мне бояться? Два мужика в доме.

Бояться было кого. Нелёгкая принесла двух амбалов в кожаных куртках. От них разило убойной смесью крепкого одеколона и самогона.

– Вам чего?

Мать опешила от малоинтеллигентного вида незваных гостей.

– Это ко мне, – ответил Стас за «братков».

Он узнал в них «цепных псов» Лазаря. «Псы» дружно кивнули бритыми головами, подтверждая слова Стаса.

– Хозяин велел явиться, – сказали они хором. – Собирайся. Поедем.

Пронюхал гад. Стас отлично понимал, что его ждёт у Лазаря. «Псы» и закопают. Не привыкать. Нет, ребятки. Не на того напали. Чтобы самому засунуть голову в петлю. Рано мне не тот свет. Я ещё здесь не всё взял. Не со всеми рассчитался. Надо валить за бугор. Но для начала, как-то спровадить «псов».

Только как? Больному. Без оружия.

На помощь пришла мать.

– Это что вы удумали?! – всполошилась она. – Человек только из больницы, поесть не успел, а вы его из дома гоните. Пока не поест, никуда не поедет. А вы езжайте обратно, пока милицию не вызвала. Стасик без вас дорогу найдёт.

Она посмотрела на сына.

– Так я говорю?

– Всё правильно, мама. Вы, ребята, езжайте, доложитесь Лазарю. А я поем, отдохну маленько, перебинтуюсь и сам доберусь.

«Псы» переглянулись, пожали плечами и развернулись.

– Только без фокусов, – сказали они, уходя.– Из – под земли достанем.

– Какие фокусы? – поморщился Стас. – Понимаю. Не маленький.

Братки ушли.

– Что ещё за хозяин такой? – поинтересовалась мать, подозрительно глядя на сына. – Вроде говорил, что ты сам хозяин.

– Как тебе объяснить?

Стас здоровой рукой задумчиво почесал лоб. Не до матери ему сейчас и не до её дурацких расспросов. Надо собираться и срочно валить из города, пока самого не завалили. Но мать просто так не отстанет.

– Ты работаешь в литейном цехе. Так?

– Так.

– Твой хозяин – начальник цеха. Так?

– Так.

– Над ним, в свою очередь, стоит другой хозяин – директор завода. Поняла?

– Так тебя к директору вызывают?

– К директору.

– Чего стоишь? Иди, ешь. Да собирайся. Директора не любят, когда к ним опаздывают.

Ел Стас без аппетита. Запихнул кое-как в «пещеру». Даже ничего не почувствовал.

Теперь надо собрать самое необходимое. Он затолкал в барсетку с документами заначку: две пачки стодолларовых купюр и все рубли, какие подвернулись под руку.

– Я пошёл.

Стас чмокнул мать в щёку. Когда ещё увидятся? И увидятся ли?

– Когда вернёшься?

– Часа через два. Четыре месяца на работе не был.

Мать понимающе кивнула.

х х х

Машина стояла на своём месте. Спасибо бате. Стас открыл дверь, огляделся. Пыли не так и много. Сойдёт. Залез в багажник, проверил подменные номера: московские, питерские, краснодарские. Московские положил на видное место. Сейчас менять рано.

Закрыл багажник. Сел в кресло и вставил ключ в замок зажигания. Только бы не сел аккумулятор. Не сел. Движок завёлся сразу, будто и не было четырёхмесячного перерыва.

Пока машина прогревается, надо продумать дальнейшие действия. К Лазарю ехать нельзя. Однозначно. Но как быть с «Ломом»? Надо поставить его в известность. У «Лома» длинные руки. Он его везде достанет.

Против Лома нет приёма.

Но не хотелось ехать. Ох, как не хотелось. Не лежала душа, да и только.

Стас вздохнул и поехал знакомой дорогой, которая вела прямо к особняку, в котором обитал «Лом». Охранник издали узнал его машину и заранее открыл ворота. Хороший знак. Входная дверь открылась, когда Стас был ещё в трёх шагах от неё. Стас прошёл по коридору и открыл ещё одну дверь, ведущую в просторный холл. «Лом» большую часть времени проводил именно там, за игрой в бильярд.

Он и сейчас стоял возле бильярда, держа в левой руке кий, а правой натирая его мелом.

– Здоров, «Лом».

– Здоровей видали, – буркнул «Лом», не поднимая головы.

Он закончил работу, отложил мел на столик и, переложив кий в правую руку, внимательно посмотрел на Стаса. Покачал головой.

– Здорово тебя уделали. Как из Бухенвальда. Чего явился?

– Поздороваться.

– Поздоровался. Дальше что?

– Надо перетереть насчёт дальнейшей работы. Запустил маленько.

– Нечего мне с тобой перетирать. С Лазарем перетирай.

– Лазарь зол на меня. Двух «псов» прислал домой. Еле отвязался. Завалить меня хочет.

– Чем ты так не угодил ему?

– Из-за бабы.

– Которую он не велел трогать? А ты наперекор пошёл?

– Кто знал, что его так скоро выпустят?

– А и не выпустили бы? Кто ты такой, чтобы идти наперекор хозяину?

Стас угрюмо молчал. Дурак! Зачем попёрся сюда? Надо делать ноги.

– Ты знал, что за всё в этой жизни надо отвечать, – нравоучительно продолжал «Лом». А пуще всего – не нарушать закон. Наш закон. Теперь пеняй на себя.

«Лом» грохнул кием об пол. За Стасом открылась дверь. Он и не глядя знал, кто стоит за ним. Слишком знакомый запах исходил от вошедших людей. Запах крепкого одеколона и самогона. Спелись сволочи.

«Лом» снял трубку телефона, набрал какой-то номер.

– Ты был прав, – сказал он кому-то. – Он у меня.

«Лом» опустил трубку на место и кивнул «псам», которые уже стояли по бокам у Стаса. «Псы» набросили на Стаса длинный мешок и, аккуратно уложив его на пол, крепко перевязали края мешка капроновой верёвкой. Стас не сопротивлялся. Только хуже будет. По крайней мере, умрёт без боли.

– Похороните его по-христиански, – услышал Стас из мешка голос «Лома».

– Всё сделаем, как надо, – согласно ответили «псы». – Завтра как раз Игната хоронят. Под него и подложим.

– И машину уберите.

– Уберём.

Эпилог.

31 декабря 1995 года, ровно в одиннадцать часов пятьдесят девять минут Иван Сергеевич поднялся и оглядел гостей, собравшихся на даче за большим столом.

– Прежде, чем мы поднимем бокалы с шампанским за встречу Нового года, разрешите сообщить вам, – он замялся, – одну новость.

Маришка лукаво улыбнулась и подмигнула Светлане Викторовне. Та густо покраснела.

– В общем, мы со Светланой Викторовной вчера подали заявление в Загс…

– Давно пора, – буркнула будущая тёща.

– И мы приглашаем вас всех на Вашу свадьбу.

– Чью свадьбу? – переспросила Маришка.

– Нашу, – тихо поправила Светлана Викторовна.

– Я так и сказал, – обиделся Иван Сергеевич.

– Хватит вам препираться, – вмешалась Ирина Николаевна. – Не слышите, куранты бьют.

– С Новым годом! С новым счастьем!