Читать книгу: «Размышления о былом. Книга вторая»

Виктор Александрович Моисеев
Шрифт:

Уважаемый читатель!

После издания моей первой книги «Размышления о былом» думал, что на этом и закончу свой поэтический опыт. Но нет! Воспоминания о детстве, юности, как в многосерийном кино, зримо вставали перед глазами, будто, это было совсем недавно, вчера, и они требовали какого-то осмысления и изложения на бумаге.

Вы спросите: «А почему не в прозе, а в поэтической форме?» И я нашел для себя ответ. Надеюсь, и для вас он будет убедительным. Поэзия заставляет многократно обдумать свою мысль, прежде чем выложить ее на бумагу, а затем донести ее до читателя в максимально сжатой форме и правдиво. И если это автору удается, то такая работа оставляет глубочайшее удовлетворение от написанного. Поэзия заставляет отсекать ненужные слова для выражения мысли, придает своеобразие и большую проникновенность повествованию.

Как и в первой книге, в этой – отдельные сюжетные зарисовки из моей детской и юношеской жизни в Карелии на фоне тех исторических событий, которые происходили в нашей стране под названием СССР, а также фрагментарно затронута история того края во времена Новгородского княжества и царской России.


С уважением и надеждой на благосклонное отношение к этой книге,

Виктор Моисеев

Продолжение о главном

Вторая книга историко-биографической поэмы Виктора Моисеева «Размышления о былом» повествует про школьные годы автора. Семья возвращается из Финляндии и живет в Карелии. Время становления характера главного героя совпадает со многими важными, яркими и громкими событиями в жизни большой


страны – Союза советских социалистических республик. А это – осуждение культа личности Сталина, реабилитация незаслуженно осуждённых, хрущевская оттепель, освоение космоса, Карибский кризис… А также исторический экскурс, открывающий немало интересных фактов из жизни и деятельности царской династии Романовых – от Петра І до Николая ІІ, повлиявших на судьбу Карельского перешейка и Финляндии.

Повествование второй книги заканчивается последними школьными годами автора в Лесогорске. А впереди у него студенческая и взрослая жизнь, речь о которой пойдёт в третьей книге.

В заключение отмечу, что книга читается с интересом заставляет сопереживать вместе с главным героем, побуждает душу трудиться, размышлять, волноваться, верить в добро, успех и счастье.

В итоге – это книга не только об авторе, его родных, близких и друзьях. Она – о времени и судьбе народа, страны. К тому же, написана сердцем умного, глубокого, неравнодушного человека. И в этом её большое познавательное и воспитательное значение.


Михаил Поздняков,

писатель, председатель Минского городского отделения Союза писателей Беларуси, лауреат Национальной литературной премии и многих других Республиканских и Международных литературных премий


1. Еще о той поездке в Финляндию и о переезде семьи в Лесогорск

Светогорск. Ноябрь. 1956 год.

Скоро месяц, как сидим семьей мы на вокзале.

За окном пуржит, холод, снег идет.

Выделения нам жилья с нетерпением ждали.


От долгого нашего пребывания на вокзале

Нам персонал при встрече улыбался.

А позднее от кого-то мы узнали:

Этот городок у финнов Энсо назывался.


И дальше любопытство наше возрастало:

Начали осмотр того, что находилось рядом.

Видим: от границы улица берет начало,

Вдоль нее – казармы, клуб и штаб погранотряда.


По главной улице (в честь Победы названа она)

Разбросаны тут и там финские дома.

Есть каменные, но в основном, из дерева.

А вокруг города – скалы, горы и леса.


У реки в вагоны бревна, щепки грузит грейдер,

Делает из них бумагу местный комбинат.

И по всей округе здесь разносит ветер

Хлора и сульфата тошнотворный «аромат».


Рядом с ж/д-станцией – граница.

«А за ней, вблизи Иматра, финский град, –

Нам сказала из вагона проводница, –

На реке Вуоксе там же водопад».

***

Пацаном, и взрослым позже став,

Увидеть этот город и водопад мечтал.

И этот случай для меня настал,

Когда в Финляндии с семьею побывал.

Частично ту поездку я раньше описал.


После памятного из Массалы с семьею бегства,

Позавтракав, мы в авто сели раненько с утра,

И с ветерком помчались к мечте детства –

В тот самый заграничный город Иматра.


Дорога до нашей цели оказалась не близка:

Когда кончался день, увидели его первые дома.

Никого на улицах, а ночь белым-бела.

Остановились в гостинице: всем спать пора.


Проснулись мы с супругой рано

От знакомого в номере запаха-дурмана.

«Значит, Светогорск родной наш рядом», –

Раздался смех ее из ванны.


Въезжая в Иматру, увидел дом,

Перед его входом – пушки две.

Привлек вниманье наше он.

На финском надпись на стене.


Позавтракав, мы с сыном поутру

По тихой улице направились к нему.

Совсем недолго шли по ней.

Пришли и поняли – военный здесь музей.


Экспонаты на стене и вдоль стены,

И фотографии зимней и с фашистами войны,

Везде оружие, одежда солдат и генералов,

А многие вещи на полу лежат навалом.


От экспоната к экспонату волнение наше нарастало:

Ведь это были их трофеи, а значит где-то и они нас побеждали?!

От этого не по себе нам как-то стало,

Но мы осмотр музея дальше продолжали.


А со второго этажа к нам прямо

По лестнице сошла седая дама.

Ее походка важности полна ‑

Хозяйкой, значит, здесь она.



Пришла и нам на финском что-то говорит.

А мой сын – по-английски ей в ответ.

Английского она не знает – с улыбкою молчит.

А финского не знаем мы – и разговора нет.

Так и ходили мы в этом зале

От экспоната к экспонату и молчали,

Так как языка общения не знали.

А за услуги попросила 15 евро. То и дали.


Мало были мы в музее, но устали.

А мысли в голове моей застряли:

Как и чьи гимнастерки к ним попали?

Рады были бы тех солдат родные, если бы узнали.


И выйдя из музея, с сыном рассуждали:

«Те, кто были ранее у нас врагами,

После войны друзьями вдруг нам стали,

А бывшие в Союзе на дружбу нашу наплевали».


Недолог путь, и вот – отель, где временно мы жили.

Построенный в готическом, со шпилями на башнях, стиле,

Пред нами он, как замок, во всей красе предстал.

Здесь, говорят, последний царь с семьёю отдыхал.


Средь гор, лесов отель стоит в красивом месте,

Вблизи Вуокса бурная течет река,

И водопад на ней давно известен.

Сказывают, Екатерина II здесь со свитою была,

Ее Величеству он показался также интересен.




И мы – по тропочке туда, и вскоре со скалы открылся вид:

Дамба, ущелья поперек водоем пред ней разлит,

Ниже дамбы, меж камней – вода бежит, журчит.

Но где же водопад? Никто из нас его не зрит!


Но был же водопад! И у него суров был нрав,

Когда меж скалами, в теснине,

С грохотом и брызгами, стремглав

Река бежала вниз и затихала только на равнине.


Но дамбой укрощен реки суровый нрав.

И проявляется он только вновь, когда

Озеро водой наполнив, открывают став.

И с грохотом, рассыпая брызог град,

Между седыми скалами стремглав

Бежит освобожденная от пут карельская река.


Нам не повезло на этот раз:

Став не открыт, не пущена вода.

Но нашего отъезда время, пробил уж час,

И этот водопад, видать, уж не увидим никогда!


После пограничного поста, за поворотом, вдруг,

Появился Светогорск, наш город детства.

Замкнулся мой во времени и пространстве круг,

И снова я на том вокзале, после нашего с Поркала-Удда бегства…


***

…Мама с папою сидят в сторонке,

Говорят между собою тихо:

«Деньги кончились от командировки, –

Пережить скорее б это лихо».


А с рассветом, спозаранку,

Надев форму и сняв погоны,

Отец ушел, взяв с собою хлебную буханку,

За обещанную плату разгружать с углем вагоны.


Но и мы недолго спали.

На лавках неудобно, тело ныло.

Холодный пол. Надев обувку, встали.

А мама поесть нам дала – то, что было.


Весело пограничники вошли, хлад внеся метели.

Остановившись у вокзальной печки, руки грели.

Согревшись, белый хлеб достали, ели.

А мы, пацаны, на них с завистью смотрели.



Я отвернулся, стыдно стало.

А старший, поняв по моим глазам,

Достал из авоськи хлеб и сало,

Молча подошел и отдал нам.

«Спасибо, у нас все есть», – сказала мама.

А у меня рот забит, и я им что-то промычал.


Раз за разом нас оставляя на вокзале,

Родители контору городскую посещали,

Где нам выделить жилье всё обещали,

Но месяц уж прошел, а мы его всё ждали,

И вдруг – ура! Нам квартиру в Лесогорске наконец-то дали!


Быстро поклажу всю собрали –

И бегом семьей на остановку.

Человек двадцать там автобус ждали.

В очередь, прибежав, мы также стали.


Лихо развернувшись, подъехал автобус ПАЗ.

Забыв про очередь, все кинулись к дверям.

Позже туда-сюда на нем я ездил много раз,

А сейчас до Лесогорского поселка впервые ехать нам.


В салоне – шум, гам и толкотня,

Но вскоре затих, успокоился народ.

Все уселись. К окну поближе сел и я.

Кондуктор продает билеты. Автобус двинулся вперед.


До Лесогорского поселка пути совсем немного,

Но часто были остановки, и ехали мы долго.

На каждой остановке всё пребывал народ.

Заполнились места и весь в автобусе проход.


А я, сидя рядышком с отцом

И от волнения держа его за руку,

Одновременно смотрю, что за окном,

И слушаю разговоры пассажиров краем уха.


Слышу, женщины между собою говорят,

Доносятся разговора их мне непонятные слова:

«Съезд партии… культ личности… доклад…

Враги народа… репрессии… по всей стране молва».


Позже, когда уже студентом стал,

Смысл их разговора стал понятен мне.

Хрущев на XX съезде партии зачитал доклад

«О культе личности и его последствиях» в стране.


Но возвратимся мы в тот автобуса салон.

А там по этому докладу разгорался спор

О Сталине и кто для страны в итоге он –

Враг, инквизитор или друг народа и герой?


«Был культ, но и личность ведь была!

Благодаря Сталину за 10 довоенных лет

Стала индустриальною Советская страна.

Безграмотных, голодных больше нет.

И победой над фашистами закончилась война» –

Утверждал сосед-мужчина средних лет.


«Да. Но что жизни может быть ценней?!» –

Одна из женщин вдруг ему в ответ.

«В лагерях безвинных сколько сгноено людей!

По сей час ни счету им, ни списков нет!»


И моя мама разговор тот поддержала:

«Помню те я времена – за пустяк сажали.

На колхозном поле до зимы начала

Не успели, с поля свеклу не убрали.


Две женщины с ближайшего села

Два ведра свеклы с того поля накопали.

Шла война, а дети дома голодали.

Донесли… И в тот же день бедняг забрали.

Пять лет тюрьмы за это дали!

За промерзшую свеклу, что с поля не убрали».



Так в народе кулуарно обсуждался тот доклад.

К сожалению, засекречен и не опубликован он.

Хрущев в раскрепощение людей внес достойный вклад.

Но он, служа той власти, сам был также виноват,

Подписывая невинных списки «на заклание» в ГУЛАГ.


На одной из остановок зашел милиции майор,

Когда проехали до Лесогорска пути мы половину.

Притихли все тогда, в салоне прекратился спор,

Но он в умах народа продолжается поныне.


Но ненадолго замолчал салон.

Разговоры уж пошли совсем другие:

Что кто-то тайно гонит самогон,

И молодежь была скромней, не то, что ныне…


За поворотом появились первые дома.

Устав в дороге, вдруг захныкал Вовка.

Надпись «Магазин» на здании увидел я.

Приехали. Лесогорск. Наша это остановка.


Из автобуса – на выход всей семьей.

Поселок похож на Массалу нам показался сразу.

И мне он тут же стал родной,

Как будто и не уезжали мы с военной базы.


Такие же вокруг поселка горы, скалы и леса,

И также вдоль центральной улицы разбросаны дома –

Оставленные финнами, когда окончилась война,

В основном из дерева, цвета серого, как в непогоду небеса.


Стало местом основания Лесогорского села

Соединяющая два великих озера –

Сайму и Ладогу – река,

Быстротечна, своенравна, Вуокса названием она,

И поражает всех своею красотою уже многие века.


2. Немного из истории края и Императорской России

Куда бы судьба меня ни заносила и где бы я ни побывал,

Повсюду я историю этого карельского села искал,

И всё, что касается его, там по крупицам собирал,

Теперь, читатель мой, поделюсь, с тобою, что я узнал.


Основано то поселение давно:

Еще в ХIV веке упомянуто оно.

В Ореховском мирном договоре Яаски названо село,

И 1323 год датой зарождения считается его.


А за год до этого Новгородский князь решил

Шведский город-замок Выборг захватить.

Приготовил рать и шесть метательных машин.

Но только что и смог – этот город окружить.



Перебив там многих шведов и немало взяв в полон,

Отступил и, боясь за тот поход от скандинавов мести,

Срочно на Неве, на острове, построил город он,

До сих пор известный как «Орешек-крепость».


Но вместо воинственной шведской рати –

Чему князь Юрий несказанно удивился –

С предложением мира пришли послы из королевской знати.

И на заключение мира он тут же согласился.

Почти четыре века после заключения мира на Неве

Волость Яаски под властью шведов была,

Пока в 20-летней Северной войне

Россия при Петре Первом их не победила.


На условиях царя Ништадский мир был заключен.

От Ревеля до Выборга побережье русским стало.

Через Балтику пробил окно в Европу он,

А ранее победы были: Нарва, Выборг и Полтава.

Но Яаски по договору Россия снова потеряла.


А вернулось село в лоно России лишь тогда,

Когда императрицей стала Елизавета, дочь Петра.

При ней победой над шведами очередная закончилась война.

И на ее условиях мир принудила заключить она.


Но на этом не закончились перипетии

По установлению границы Швеции с Россией.

Шли годы. Уж правители другие стали в мире,

И каждому хотелось, чтобы владения их были шире.


После Елизаветы ее племянника, внука Великого Петра,

Петра Третьего, царствовать очередь пришла.

Но через полгода был он убит – заговор двора.

И на престоле уж Екатерина, бывшая его жена.

Говорят, в том заговоре участницей была она.


Успешной, но противоречивой императрицей Екатерина Великая была.

В её правление Россия Крымом и Причерноморьем приросла,

И восточной частью Речи Посполитой.

Но жестоко подавила Пугачевское восстание она,

А фавориты, осыпанные регалиями и дарами, стали свитой

И властными вельможами царского Ее Величества двора.


Власть отняв у мужа и отодвинув от престола сына,

Екатерина двойной проступок совершила,

И этот грех она всю жизнь в душе носила.

А Павел, единственный ее законный сын,

Все это знал и не простил: настало время – отомстил.


Взошедши после смерти императрицы на престол,

С почестями перезахоронить Петра III распорядился он,

Прах которого в Александро-Невской лавре упокоение обрел,

А всех Романовых-царей был в Петропавловском соборе пантеон.


Для организации обряда перезахоронения царя

Тщательно был Павлом разработан ритуал.

Подняв из склепа лавры покойного Петра,

Сын благоговейно прах отца поцеловал.

И в присутствии духовенства и двора

Самолично возложил царскую корону он

На новый, с золотым глазетом и гасами из серебра,

Украшенный императорскими гербами гроб.


А позже, в морозный вечер 2 декабря,

С соблюдением разработанного Павлом церемониала,

Впереди колонны из 30 карет везли убиенного царя.

И на Невском, как призраки, они появлялись из тумана.



После сокоронования Петра Третьего с Екатериною Второй

В церкви Зимнего дворца, где собрались свита, двор

Монаршая пара нашла в усыпальнице царей покой.

И до крепости, где Петропавловский собор,

Впереди торжественной процессии, нескончаемо большой –

Весь люд во время шествия обращал на это взор –

Петра корону нес цареубийца – граф Алексей Орлов.


Свершив перезахоронение отца-царя,

Павел думал, что преподал врагам урок

И оградил от участи такой себя,

Не зная, что и над ним навис зловещий рок.


Не прошло и пяти лет с восхождения Павла на престол –

И вновь заговор чинов армии и вельмож двора.

В спальне Михайловского замка убит злодейски он,

При активном участии в заговоре Англии и ее посла,

Да и старший сын Павла – Александр – в него был также вовлечен.

Поверив заговорщикам, что лишь принудят царя

Не насильно передать ему, наследнику, престол,

Сын промолчал, не предупредил о заговоре отца. А зря!

Постоянно мысль терзала, что к монаршей власти так пришел!


Когда же об убийстве своего отца узнал,

Не выдержал Александр и громко зарыдал.

«Хватит ребячиться! Ступайте властвовать», – ему сказал

Граф Пален – главный заговорщик, губернатор, генерал.



Противоречивым правителем и Александр I для России стал,

Как внутри страны, так и в отношении с другими.

До войны с Наполеоном – для всех он либерал,

А после победы в ней – взгляды стали его совсем иными.

«Дней Александровых прекрасное начало», –

Великий поэт Пушкин ранее о нем писал.

«Противочувствием привычен, в лице и жизни арлекин», –

Его в стихах своих он позже обличал.


Да и как не быть ему с двойным лицом,

Когда с детства Екатерина разлучила Павла с сыном.

И Александру пришлось лавировать между бабкой и отцом,

А известно, императрица не любила сына, и он ее взаимно.

С первого же дня после вступления на трон

Реформировать империю намеревался он.

И ко двору был призван Сперанский-правовед,

При нем был учрежден законодательный Совет


И всеобъемлющий реформы план был разработан.

Но под давлением старой гвардии двора

От реформ был вскоре отстранен и в ссылку сослан.

И к тому плану Александр уж не вернется никогда.


А в это время у западных границ России

Французская стояла армия, и во главе ее – Наполеон.

Тильзитский договор о вечном мире уж не был в силе.

И принудить Россию к торговому бойкоту Англии вновь добивался он.


Тот для России тяжкий мир был заключен

После поражения под Аустерлицем в тяжкой битве,

Где противостояли с армиями Александр I и Наполеон.

Сей документ подписан в городке на Немане – Тильзите.


После отстранения Сперанского от реформ

Император отбыл в Вильно к своим войскам.

А по приезду он узнал: войну России объявил Наполеон.

И недолго думая, руководство армией возглавил сам.


Но полководцем был он, видимо, совсем уж никуда:

Один за другим французы отнимали у России города.

И под Аустерлицем уж были биты русские войска,

Где сам решил возглавить армию Александр тогда.

Поняв, что можно так войну с Наполеоном проиграть,

Решил управление войсками военспецу передать.

И главнокомандующим Кутузов, вояка старый, был назначен

Его Величества Указом. А мог ли он поступить иначе?


Седой историей стала Отечественная с французами война.

Все знают поражения и героики ее этапы.

Битва при Бородино. Отступление. И сожжена Москва.

Но не устоял Наполеон и, бросив армию, сам до Парижа драпал.

И с победою в столицу Франции вошли русские войска.


Четыре года ранее российско-шведская началась война,

Поскольку Швеция на участие в блокаде Англии отказ дала.

А по договору Россия Франции в этом помогать должна.

И год спустя победой русского оружия закончилась она.


По окончании той войны Финляндия к России отошла,

И впервые Александром I ей государственность дана.

Установлена граница, работал Сейм и автономии основной закон.

Великий Князь Финляндский получил за это титул он,

А народ Александром Благословенным назвал его.


После Отечественной с французами войны

Контрреформы в России начались.

Возвращали к абсолютной власти монархию они.

Внедрял Аракчеев их. «Без лести предан» – был его девиз.

История про Александра I не совсем была б полна,

Если бы мы ограничились военными походами и как при нем жила страна,

Не рассказав, какой он был в быту и про любовные его дела,

А также про его супругу и как при дворе она жила.


Принцесса Луиза Баденского маркграфа дочерью была.

К ней еще юной интерес Екатерина Вторая проявила

И, повзрослевшую, ее на смотрины к Александру в Питер привезла,

Где, православие приняв, Елизавета Алексеевна она имя получила.


На первой же встрече она наследника престола полюбила

И его, очарованного ею, стрела Амура сразу же пронзила.

Но со временем сердце Александра Первого к ней остыло,

Хотя умом и красотой своей она вельмож всех при дворе пленила.


Может, возникшей холодности его к супруге – та причина,

Что двух дочерей она родила, а ему хотелось сына?

Или от ранней смерти девочек еще сердце нестерпимо ныло?

Но от холодных взглядов мужа она глаза свои не отводила,

С любовью на него смотрела, боль душевную в себе носила.

Не будучи от рождения русской по крови́,

России признавалась всегда она в любви.

Уехать в Англию предложено ей было,

Когда Наполеон России объявил войну.

Ответ Елизаветы был мужественен на диво:

«Я русская и с русскими погибну».


Императорский двор всегда ее за это обожал.

И лишь Мария Федоровна не любила свою невестку.

Вдовствующую императрицу «чугунною» народ прозвал.

Их нелюбовь друг к другу была всем известна.


Когда мать Александра решила помешать

Своему сыну императором России стать

И монаршею короною самой обладать,

Елизавета решила бой своей свекрови дать.


«Мадам! Россия устала от власти жирной немки.

Дайте ей порадоваться молодому новому царю!» –

Услышала она резкие слова своей невестки.

А свекровь: «Уступаю, но этого тебе я не прощу!»


Александра любовные на стороне романы

Все более супругов друг от друга отдаляли.

Княжна Нарышкина в любовницах 15 лет была.

Весь двор об этом знал, да и Елизавета знала,

Но всегда покорно его похождения прощала,

А позже при дворе узнали, она ему тоже изменяла!


К концу жизни император Александр

От бремени правления страной устал.

Период пессимизма и апатии у него настал,

И об отречении от престола поговаривать он стал.


Но с супругой отношения теплее стали.

Любовь и преданность ее он наконец-то оценил.

На лечение в Таганрог жену отправил,

А перед этим поехать сам туда решил.


Роковой для Александра стала та поездка в Таганрог.

В один осенний день он простыл и занемог.

И, не дожив до сорок восьмого дня рождения своего,

Император умер – внезапно смерть настигла там его.

И вскоре прах его был доставлено в Петропавловский собор,

Где в усыпальнице династии Романовых был захоронен он.


После Александра I Романовых еще четыре

Великих князя Императорами России стали,

И титулы Великих Князей Финляндии

Им по наследству от Александра I достались.


3. На новом месте. Первое знакомство со школой

Здесь хочу прервать свой экскурс я

В те исторически седые времена

И вернуться на остановку Лесогорского села,

Где по приезду вышла наша вся семья.


Солнце ярко светит, голубые небеса.

Морозец, снег искринками блестит

И, отражаясь радугой, «щекочет» мне глаза.

А с остановки, где мы стоим, открыт

Окрест села прекрасный вид.


Дорога вниз ведет, к реке, по склону.

Мост. От дороги – тропка, и, наконец,

К какому-то подошли мы дому.

«Здесь будем жить!» – сказал отец.


Остановились с любопытством перед ним.

Одноэтажный, серый, из дерева построен был.

В нем, видимо, давно никто не жил.

Отец замок и дверь с трудом открыл.


Замерзли все. Семьей скорее в дом.

Веранда, кухня, большая комната одна.

А в комнате ‑ кровати две и стол.

Печь у стены. Уже давно не топлена она.

Поставив чемодан, отец бегом во двор.

А в дом вернулся он, неся охапку дров.

Разжечь огонь в печи не сразу удалось ему,

То пламя появлялось, то исчезало вновь.

И вдруг – огонь, но комната была уж вся в дыму.


Мы с Юркой кирпича и досок в кухню наносили

И там из них скамейки быстро смастерили.

Достав из сумки скатерть, мама стол накрыла,

И всей семьей поели то, что было.


Я спать на матрас, соломою набитый, лег.

Благо, по соседству находился целый стог.

Отец два мешка ее принес, и я ему нести помог.

Но от холода в квартире долго я заснуть мог.


Проснулись всей семьей мы рано.

От холода голова моя еще под одеялом.

Но слышу в кухне голос мамы,

А также папы – он разжигает печку рядом.


Но вот появилась сперва моя одна,

Затем братьев вторая и третья голова.

У всех от холода пар теплый изо рта.

Ух, как не хочется, но и нам вставать пора.


Опустил сперва одну, затем вторую ногу

На пол. Какой холодный оказался он!

Ночь прошла ‑ не замерзли, слава Богу!

Ноги – в сапоги, надел шапку и пальто, и на улицу бегом.

А здесь от за ночь выпавшего снега белым-бело.

В глаза ударил солнца яркий свет.

На деревьях иней, и все подходы к дому замело.

И мной от дома до дороги проложен первый след.


Выйдя на дорогу, посмотрел окрест:

Вдоль нее ‑ дома. Считаю – только два.

И повсюду, что есть взору – горы, лес.

А внизу течет Вуокса, нам знакомая река.

Между заснеженными берегами, черной кажется она.


Но долго на дороге я стоять не смог.

Почувствовал: мороз и ноги уж достал.

Набилось снега много в один, да и в другой сапог.

Лег на спину и вытряхивать его оттуда стал.


Но глубоко забился снег и там застрял.

Встав на ноги, два сапога, пыхтя, я снял.

Снег высыпался, когда их друг о друга постучал.

А сам же на ледяной дороге я босиком стоял.


Поднял глаза – у соседнего дома, что напротив,

Закутанная во все теплое девочка стоит

И на меня удивленно карими глазами смотрит.

Примерно моего возраста она была на вид.


А я почувствовал себя героем.

Босым на снегу постояв еще немного,

В сапоги засунул ноги и с поднятой головой

Медленной походкой пошел к себе домой.

А к вечеру расплаты час настал:

Ломота в теле и температуры жар.

А позже появилась головная боль,

А на теле сыпь. Оказалось – корь.


Две недели пролежав в постели,

В новую школу с отцом иду я в первый раз.

Спуск к реке, мост, подъем – и мы у цели.

Волнение у входа: какая школа, каков он здесь – 4-й класс?


Остановились у входа передохнуть на пять минут.

Портсигар отец достал и папиросу закурил.

Мимо дети пробегают, неспешно взрослые идут.

С любопытством смотрим мы на них –

Их взгляд на нас такой же был.


Запоздавший в школу пробежал пацан.

Звонок последний, перед школой никого уж нет.

Отец папиросу затушил: идти пора и нам.

Второй этаж – и директора перед нами кабинет.


Постучали в дверь. «Войдите», – слышим мы в ответ.

С отцом – через порог. Стол у окна стоит.

От люстры в кабинете яркий свет.

За столом женщина сидит, лет за 40 ей на вид.


«Здравствуйте! Я директор школы, – нам говорит она, –

Моисеевы? Проходите и садитесь. Я слышала о вас.

Зачислить Вашего ребенка в школу команда мной дана.

Пропустил уроков Виктор много, но принят он в 4-й класс.


Ну, а теперь пойдем, познакомлю с классом я тебя».

Остановились мы у двери с синею табличкой «4 А».

Все дети встали, когда директриса в класс вошла.

«Знакомьтесь: Моисеев Виктор», – сказала всем она.



А учитель в классе: «Садись, твоя парта справа, у окна.

В учебе он отстал, но это не его вина.

У вас отличница есть в классе – Русова Екатерина,

Надеюсь, что догнать в учебе поможет Виктору она».


Директор к выходу – опять все встали.

Русский язык там первый был урок.

Диктант об осени писали.

Закончили писать, и прозвенел звонок.


Для всех я незнакомец. Обступила ребятня:

«Это ты стоял с босыми на снегу ногами?

На Заречной ты живешь?» – и понял я,

Когда увидел ту девочку с карими глазами,

От кого такая их осведомленность про меня.


А следом девочка подошла одна,

На голову выше показалась мне она:

«В учебе я помогать тебе должна.

Ты согласен?» И мой ответ: «Конечно, да!»


Затем другая подошла с улыбкой милой,

Постояла рядом и ничего мне не сказала.

Позже я узнал, что это Ярославцева Людмила,

И что без отца она росла, а директор школы – ее мама.


Подошли два пацана, и еще один бежит,

Поочередно представляться стали:

«Торбеев Миша. Хрусталев Леонид.

Улитин Юра», – и все поочередно мне руку жали.


В сторонке, у окна, стояла та девочка одна.

Мне показалось, лицо ее в смущеньи было.

Я подошел, спросил: «Как звать тебя?» Она

Промолвила в ответ: «Семенова Карина.


Прошу не обижайся на меня».

«Какая может быть обида?!» ‑ ответил я.

По окончании уроков – мы с ней уже друзья,

Ведь соседи мы, и долго обижаться нам нельзя.


Из школы возвращались вместе уж домой,

Остановились на мосту. Внизу – бурлящая вода.

Вниз по теченью – острова: один, другой.

Таким, какой сейчас, сей мост был не всегда.

Ажурный и красивый – был взорван он,

Когда в 41-м здесь с финнами началась война,

Чтоб перед наступающим врагом образовать заслон,

Его бомбить была команда отдана,

И построен снова мост, когда закончилась она…


Но не могли стоять на том мосту мы долго:

Дул сильный ветер и крепчал мороз.

Замерзли крепко. И бегом с Кариною до дома,

И к печке – греть скорее руки, щеки, нос.


Отогрелся. Покормила мама. И за уроки сел.

Стихотворение наполовину выучил, а дальше – лень.

Глаза слипаются, зевота – и быстренько в постель.

Так прошел мой первый в Лесогорской школе день.


И побежали дни друг за другом чередою.

С утра в школу шел один или с Семеновой Кариной.

А вечером – зубрежка новых и пропущенных уроков мною.

Догнать в учебе мне помогала Русова Екатерина.

Благодаря ей закончил я 4-й класс, не скрою,

И по истеченьи многих лет ей говорю: «Спасибо!»


4. Переезд на Генераторную улицу. Новые знакомые

Полгода в квартире на Заречной улице мы жили,

Но теснота и холод в ней родителей искать другую побудили.

К районному начальству через день они ходили

И, наконец-то, в другом доме жилье мы получили.


Он двухэтажный был, и три семьи уже в нем жило,

Всего же в доме том квартир четыре было.

В красивом месте находился этот дом.

И также финнами был ранее построен он.


К дому подошли, поднялись на второй этаж.

Два входа с коридора. Правый, говорят, что наш.

Открыли двери, всей семьей вошли туда.

Кухня и три светлых комнаты – вот это да!


Первую комнату, не долго думая, мне отдали –

Учить уроки чтобы дети не мешали.

Вторую комнату отдали братьям младшим.

«А самая большая, – молвил папа, – будет наша».


Все довольны. Я до восторга рад.

Открыл окно – смотрю: прекрасный вид!

Вблизи – сирень, а вдоль тропки – елей, сосен ряд.

И аромат деревьев мою комнату заполнил вмиг.

Направо – желтый, на скале стоящий, дом –

На меня смотрел двумя глазами окон он,

Перед ним – поляна, огород и куст огромный белых роз,

И вдали уходящая дорога – в междурядье сосен и берез.


А слева – крутой спуск к реке по полю.

Среди него лесок, как островок, стоит.

Быстрее захотелось мне туда, на волю,

Заманчиво где серебром вода блестит.


Вниз по ступенькам и далее по склону я бегом.

От желтых одуванчиков и зелени травы в глазах рябит.

И вот я у реки. А вдоль нее – кусты черемухи, повсюду бурелом.

И сладкий аромат белокипенных цветов над речкою парит.


Испокон веков, с седых времен, всегда

Местом притяжения людей была вода.

Старались поселиться там, где были озеро, река.

И у Лесогорского села похожая судьба.


Вуокса в былые времена судоходною была.

Течет до Ладоги, а затем – Нева,

Несет свои воды в Балтику она,

Где встречает ее с моря набежавшая волна.

По водному пути на лодках и в челнах

Везли товар из стран Европы или наоборот – туда,

А также воинствующая рать, бывало иногда,

Плыла, чтоб земли завоевывать в чужих краях.



Стою на берегу, у ног моих – в потоке быстрая река.

Вблизи ручей впадает с кристально чистою водой:

По темному оврагу между сосен и елей бежит журча.

А где-то в кронах, наверху, щебечут птицы надо мной.

Позднее, играя с пацанами, да и просто так бывало,

Облазил я овраг тот вдоль и поперек.

Узнал, откуда сей ручей берет начало,

И где какое дерево стоит, а где остался лишь пенек.


А почему в ручье чиста и холодна вода,

Когда к его истоку добрался, узнал тогда:

С подземного ключа берет ручей начало,

А ближе к устью – еще и два в него впадало.


Один из тех ключей был на пути мне в школу.

И находился недалеко от дома – перейти лишь поле.

Часто, особенно в жару, пил из него я ледяную воду

И по просьбе мамы приносил домой в ведре или в бидоне.


А где поблизости течет река –

Там детвора уж загорает, плавает с утра.

И у родителей спросясь, а чаще втихаря,

К реке стремглав бежал и я.


Свободный от школьных и домашних дел,

Стараясь не разбудить родных, уходил по утренней заре,

И через пять минут у ней я с удочкой на берегу сидел.

Глядел на поплавок – ждал клева щук, плотвы и окуней.


Но солнце выше, выше все – становится теплей.

И пенится у берега уж ребятнею взбитая вода.

А выйдя из реки – все на обжигающий песок скорей

Отогреваться: вода и в зной, как осенью, прозрачно-холодна.


А возвращался я, когда темно и спать пора уж мне.

Босой, дрожа от холода, бежал домой я по росе.

Там ждала меня мама и ужин уж остывший на столе.

И в нашем доме долго свет еще горел в окне.


Пожурив меня, что поздно возвращаться стал,

Перекрестив, отпускала меня мама: уж я зевал.

А я – бегом в летний домик, что в саду стоял,

Или на пахнущий травами полевыми сеновал.


Но лежа уж в постели, бывало, долго я не спал.

Включив фонарик, при его тусклом свете

Полюбившуюся мне книгу завороженно читал

И, уж под утро, когда светало – на рассвете,

Незаметно, сном молодецким засыпал.


В один из тихих летних вечеров

Засиделся я с мамой за столом,

Мы беседовали с ней о том о сем,

И разговор зашел о крае, где мы сейчас живем.


А начался он с того, что маме я сказал:

«Вчера на железнодорожный бегал я вокзал,

И показался он уж очень старым мне». –

«Дорогу и вокзал строили еще при батюшке-царе,

Но при каком из них, не помню я», – был ее ответ.

И на это пролил мне свет, много позже, интернет:


Промышленность стала развиваться в тех краях

При последних династии Романовых царях.

И железнодорожная магистраль туда пошла.

Они ведь были и Финляндии Великие Князья…


5. О последних четырех монархах России, Великих Князьях Финляндии

Пустовал совсем недолго после Александра I престол.

По старшинству занять его был должен Константин,

Но, будучи Наместником Царства Польского, отказался он,

И брат Николай в 1825 году на него взошел под номером один.

Правление его Россией сложилось нелегко,

С начала самого восстанием было омрачено оно:

Когда на Сенатской площади войска собрали,

Чтобы императору они присягу дали,

Бунтовщики решили блокировать Сенат и присягу не давать.

Сомневался император, но приказ отдал – стрелять.

А пятерых из них казнить, а остальных в Сибирь сослать.

То было в декабре, и декабристами позднее их в народе стали звать.

Он правил тридцать лет монаршей властью.

Промышленность в России развить за это время смог.

Известны достижения его и по военной части.

Шоссейки продлевал. Железных начато строительство дорог.

Но на юге грянула вдруг Крымская война,

С осады Севастополя на Черном море началась она.

Коалицией из трех империй – против России:

Турция, Британия и Франция в ее составе были,

И Сардинию, королевство малое, с собою прихватили.

Сражались русские упорно, но город сдали.

После 11-месячной осады они оттуда уходили…

И в Париже участники войны Договор о мире подписали:

России на Черном море флот нельзя держать отныне.

Еще до окончания войны на побережье Крыма

И подписания позорного для России мира

Николай простыл и заболел, и вскоре его не стало.

А может, напряжение войны на нем сказалось?

Перед уходом в мир иной велел наследника позвать

И, Александра ближе подозвав, ему сказал:

«Россию – вот так держать!..»

И сыну кулак он сжатый показал.


И вновь в России правитель стал иной.

В своей первой речи в Государственном Совете,

Почтя память своего отца, Александр II отметил:

«Отец перед смертью говорил со мной,


Сожалел, что передает страну с Крымскою войной,

Что в изоляции она, и много дыр в бюджете,

И вышло так, что мне решать проблемы эти».

Новый император не понаслышке знал страну:

Около 30 губерний объездил до восшествия на престол

И в Сибири первым из царей довелось бывать ему,

Где в Тобольске с декабристами ссыльными встречался он.

А позже ходатайствовал об освобождении их перед отцом.


Еще при Николае I Александр был введен

В государственные институты власти:

Сенат, Совет и Святейший правительственный синод.

Успешным был его рост и по военной части:

В 18 лет – генерал-майор, а в 26 – генерал уж полный он.


Великий князь был подготовлен к царской власти

И в своих помыслах хотел к лучшему страну он изменить.

В народе же уж накалялись, бушевали страсти:

А хватит воли, силы, что задумано, исполнить и решить?


При короновании в Кремле в Успенском там соборе

Был он молод, полон сил, от груза власти не устал.

Казалось, все решимо впереди и его подвластно воле,

Хоть о монаршей тяжкой доле отец его предупреждал.


В начале своего правления – он император-либерал:

Декабристам, петрашевцам и восставшим в Польше

Объявил амнистию и свободу всем им дал.

Думал, что при нем в России смут не будет больше.


Оказалось все иначе. Народ он, видимо, не знал.

Иль медленно шли реформы, а может, повлияло что иное,

Но вновь в Польше и на границе с ней народ восстал,

И шесть покушений было на царя, а стало роковым седьмое.

Александр II вошел в историю России

Как реформатор и от крепостного права освободитель.

Судебные, военные и другие при нем реформы были,

И в войнах на Кавказе и с турками Россия – победитель.


При нем запрет на нахожденье в Черном море

Российских баз и флота отменили,

И изоляции от Европы не было уж боле.

Но реформы многие не доведены и на полпути застыли.


В Финляндии монарха почитали и любили.

Два памятника ему в стране воздвигли.

Один – в столице, а второй в Хиттуле – их общине.

И почитаемые финнами стоят они поныне.


Финны помнят: и года не прошло, после восшествия на престол,

В Гельсингфорс, их столицу, с деловым визитом прибыл он,

И там, председательствуя в Сенате, с программной речью выступал,

В которой свободы, вольностей дать больше финнам обещал,

А семь лет спустя свое монаршее слово он сдержал,


Когда со своим двором он вновь в столицу финнов приезжал

И в Императорском дворце Великокняжеского сейма подписал Устав,

Где признавалась их культура, а их язык, доныне не имевший прав,

Государственным наравне со шведским, русским стал.

К концу правления Александра II-го

Протесты разные повсюду нарастали,

Но в революцию не переросли (и слава Богу!).

В стране перемен каких-то ждали и их желали.


Настало время ужесточения реформ.

Для борьбы с «народовольцами» упрежден Закон.

И сразу полицейский в стране усилился надзор,

А в ответ – от революционных групп – террор.


Создана специальная комиссия при дворе была

Для охраны постоянной императора-царя.

Но от бомбы террористов и она его не уберегла.

Брошенная царю под ноги, стала роковой она.



Николай, сын старший, наследником Императора России был,

Но в поездке за границей заболел и до короны не дожил.

По старшинству – сын второй взойти был должен на престол,

И с монаршим именем Александр III он на него взошел.


А его верною супругою стала

Принцесса датская по имени Дагмара.

Ранее с Николаем она помолвлена была,

Но после его смерти свое сердце Александру отдала

И Марией Федоровной по православию названа она.


Александр II был строг во всем к себе,

Но и к наследникам был тоже очень строг.

Свидетельством тому приводится пример,

Как император сыну жестко преподал урок.


Однажды незаслуженно грубо, с матом,

Александр-сын разговаривал с армейским капитаном.

Капитан вел себя достойно и терпел,

Но слез обиды сдержать он не сумел.


А на следующий день подал в отставку

И предупредил, что решил он застрелиться,

Если Александр перед ним не соизволит извиниться.

Великий князь не переступил через себя, не извинился,

А капитан слово данное сдержал и застрелился.



Александр II об этом когда с ужасом узнал,

Сына к себе вызвал и тотчас строго отчитал.

И на похоронах ему идти прилюдно за гробом приказал.

Так император наследнику урок суровый преподал.


Символом скорби и к своему отцу любви

Стал воздвигнутый его сыном Александром III

На том убийства месте храм Спас на Крови,

Где стоит поныне на Екатерининском канале, красив и светел.

Построен храм в православном русском стиле,

Пятиглав и разноцветен – им всегда гордился Питер.

Когда Александр III на престол взошел,

В 1881-ом, после его отца трагичной смерти,

И как Николай I, его дед, решил и он

Пресечь в России навсегда либеральные идеи эти.


Императора немедля в этом поддержал

Победоносцев, советник и главный идеолог.

В своем послании он с тревогой написал:

«Необходимо покончить разом… со своеволием, свободой печати, сходок…»


Послание это он в Кабинет Министров передал.

Нарастал террор в самой столице и окрест.

После заседания его Александр III подписал

«О незыблемости самодержавия» манифест.


Ведь новый император так считал,

Что либеральные реформы проводя,

Заложником их сам отец и стал.

И сделал вывод для себя:

«Допускать такое более нельзя».


Немедленно, как вышел манифест,

Усилился контроль центральной власти.

Коснулся он государственной жизни всей.

И вскоре по стране уменьшились террора страсти.


Его Величество обладал системой принципов всегда,

И от них он не отходил нигде и никогда:

Незыблемость самодержавия и христианской веры чистота;

В политике внешней – здравый смысл, и не нужна с соседями война;

А внутри – укреплялась и спокойно бы жила страна.


Но к Его Величества большому сожалению,

Не обошлось без казней и в его правление.

Пятнадцать вольнодумцев, готовивших организовать террор в стране,

Были арестованы, а пять из них повешены – их жизнь закончилась в петле.


Среди приговорённых к смерти Александр Ульянов был.

По настоянию родных он о прощении царя просил,

Но как из истории мы знаем, его он не простил.

А младший брат его – Владимир – позднее тем прослыл,

Что под псевдонимом Ленин революцию возглавил,

Которую в октябре 17-го года народ России совершил.


Видимо, трагичная судьба отца

Всю жизнь преследовала сына.

Слыл затворником он в Гатчине дворца.

Незаживающая рана в его сердце ныла.


Руководя огромною империей оттуда,

Промышленность и экономику поднять он смог.

Продолжил по стране строительство «чугунок»

И начал ту, что шла во Владивосток.


Построена при Александре III и та дорога,

По которой с четырьмя вагонами дымящий паровоз

После отъезда из Поркалла-Удда (а ехали мы долго)

Семью всю нашу в Светогорск привез.


В специальном поезде с семьей и свитой

Император дважды приезжал в Финляндию с визитом.

Но чаще плавал он на колесном корабле по морю,

29 раз на нем он посещал автономию Суоми.


И в Иматре Его Величество не раз бывал,

А это значит, что и волость Яаски посещал.

И не случайно край этот бурно развиваться стал.

Недаром он – Великий Князь Финляндский, и этот титул почитал

И заветы Высочайших своих предков Александр III соблюдал.

Когда финны решили отделиться, он им вольную не дал:

«Предоставь одним свободу – распадется вся Россия», ‑ он так считал.


Фабрика у реки Вуоксы рядом встала,

Где делались картон и разная бумага.

Поселок Энсо там же основали,

Железную дорогу в те края уж строить стали.

По железным, построенным при нем и ранее, дорогам

В царском поезде, в комфортабельном вагоне,

Его Величество, бывало, по российским колесил просторам.

Нередко и в Европу, в места его родные, супруги заезжали

И в охотничьих местах с полночи до зари дичь в схроне ожидал.

Александр III заядлый был охотник, и все об этом знали.


И в Беловежской пуще в охотничий сезон не раз бывал,

А лето приходило ‑ они с супругой вместе в Крыму частенько отдыхали.

Однажды император с семьей возвращался с юга.

На скорости на повороте поезд сошел вдруг с рельс.

А в их вагоне, где находились его родные и он с супругой,

Крыша сорвана, и был он покорежен весь.


Ту крышу Александр на своих плечах держал,

Пока последний пассажир вагон тот не покинул.

Его Величеству Бог дал не зря большую силу:

Все были спасены. Но свое здоровье император подорвал.



Лишь сорок девять лет ему отмерила судьба.

В 1894 году Александра III не стало.

Оценку его правления история уже дала,

Но живя в Стране Советов, о нем мы знали мало.

А ведь при нем и экономика росла,

И не было в стране гражданских войн,

Пядь земли русской никому не отдана была,

В конфликтах внешних не замечен он.


За поддержание в Европе мира

Царем-миротворцем назван он.

Но знал, что там уважают только силу,

И союзники России – только армия и флот.


В предсмертный час он вызвал сына Николая

И тихо молвил он наследнику слова:

«Неси груз государственной власти, как нес его и я…

…Рухнет самодержавие – рухнет и Россия…

…Будь тверд и мужествен, не проявляй слабости никогда».


Не буду пересказывать и судить я строго

Историю царствования Николая «последнего» – Второго…

Самодержавие пало – не удержал он царскую корону,

Не выполнил наследник отца напутственное слово.


Злодейски царь с семьей и челядью убит.

Святым он признан позже по церковным всем канонам.

О семье царской весь православный мир скорбит…

И мы помолимся за них всепрощающему Богу.


На этом закончу исторический экскурс я

И в Лесогорск вернусь, где детство проходило у меня.


6. А речку переплыть слабо?..

Однажды в солнечный июльский день

С соседским я мальчишкою на речке был.

Лежали на песке, а затем перебрались в тень.

А Вовка (этажом он в нашем доме ниже жил) меня спросил:


«Всё плаваешь у берега, а речку переплыть тебе слабо?»

Горяч я был, и было мне тогда 12 лет.

И солнце жаркое в зените – нагрело голову, наверное, оно.

«Переплыву», – мой скорый был товарищу ответ.


И пацанва свой взор, конечно, – на меня.

Реку и взрослые не переплывали! Такое вздумал я!

На вид не широка, не более 100 метров до другого берега она,

Но быстра, строптива и с водоворотами река была.


Слово не воробей: сказал – так нужно плыть.

Переборов свой страх, спустился в воду я.

Подумал про себя: «Чего не миновать, тому уж быть».

Зашел по пояс, и река подхватила и понесла меня.


Смотрю вперед: тот берег показался так далек!

Быстрей поплыл (бодрит холодная вода),

Но почему-то вдоль реки, а плыть старался поперек.

«А не вернуться ли назад?» – в какой-то миг подумал я тогда.

«Нет, стыдно будет. Что скажет ребятня?

Плыть дальше! Страху – нет!» – подумал про себя.

А где-то у реки средины совсем устал,

Лег на спину: течение само несло, я отдыхал.


Вдруг в небе завертелись облака.

«В водоворот попал», – со страхом понял я.

Настойчиво тянула вглубь меня река.

Быстрее вверх! И – выплыл. Барахтался не зря!


Вода забила уши, рот.

Дыханье сбито, поперхнулся, но – вперед!

Все дальше от меня водоворот,

Сил нет, но к берегу уж сам поток несет.


Нога вдруг стукнулась о дно,

Затем второй зацеплено оно.

В коленках дрожь, в глазах темно.

На берег вылез, и вляпался в дерьмо,


Но так ослаб, что мне уж было все равно.

Лег мокрою спиною на траву,

Закрыл глаза, прикрыл рукой,

И погрузился сразу же во тьму.

А солнце черное стояло надо мной.


Лежал и думал: «Как мне быть?

Идти ли берегом реки до переправы,

Или мне снова через реку плыть?»

Первое – то струсил, а второе – герой и парень бравый.

Немного поразмыслив, все же плыть решил.

Но почти на километр меня река снесла,

И чтоб вернуться на то место, откуда я отплыл,

Вверх по реке пройти необходимо два.


Напротив места моего заплыва проходя,

Заметил, что ребятня и взрослые увидели меня

И замахали радостно. В ответ им замахал и я.

Похоже, думали, что утонул в реке, а зря.


По полю, а то и пробираясь через заросли кустов,

Примерно через час я места нужного достиг.

Стою на берегу, и страх берет, что плыть мне вновь.

А может и не плыть? Сомненья появились вмиг.


Вошел я смело в воду и поплыл. Теперь не ныть.

Руками быстренько махать и по воде ногами бить.

Холодная река! Мне б не замерзнуть, не остыть.

А в голове вновь мысль одна сверлит: «Доплыть!»


Не помню, сколько времени прошло

С того момента, как от берега отплыл.

Казалось мне, что это было так давно,

А только посреди реки еще я был.


К нашему берегу еще проплыл немного,

Но вдруг пронзила боль, сковала ногу.

Пытаюсь ущипнуть ее и разогнуть –

Боль все сильней. Страх, паника – и стал тонуть.

Но всплыл. И воздуха глоток взбодрил.

Откашлялся: воды я нахлебался много.

Лег на спину и дальше так поплыл

По течению реки, отдавшись воле Бога.


Знать, Божьей воли послушалась река –

Склоненная ветвь черемухи над водою,

Как благословенною рукою, спасла меня.

Схватившись за нее, на берег выбрался скорее я.





В коленях дрожь. Но боль в ноге прошла.

От радости, что жив и подо мной земля,

Не выдержал – навзрыд заплакал я.

Но вытер слезы, услыхав детей и взрослых голоса.


Их встретил я с улыбкой на лице,

Когда они приблизились ко мне:

«Как ты доплыл и чувствуешь ты как?»

А я в ответ: «Вуоксу переплыть – пустяк!»


А про себя подумал: «Ну что болтаю я, дурак!»

А вслух: «Вот хоть сейчас переплыву опять!

Лишь только высушу трусы и отогреюсь сам».

И смех от них: «О заливает! И силен ты врать!»


Когда вернулся позже я домой,

Вошел – и понял сразу же с порога:

Родители все знают, недовольны мной.

А мама мне: «Не делай этого ты больше, ради Бога!

И если плыть решишь ты снова,

То через реку поплыву и я с тобой».

А мама плавала совсем уж плохо.

Нет! Рисковать могу я лишь собой.


Ребята же соседские тогда

Вдруг зауважали сразу же меня.

И в какую игру бы ни играли мы, всегда

Командиром и заводилой становился я.


7. Тимуровцы

В очередной раз взобравшись спать на сеновал,

Библиотечную книгу туда с собою взял.

И на обложке при свете фонаря прочитал:

«Тимур и его команда», и автор ее – А. Гайдар.

И увлекшись этой книгой, уж до утра не спал.

В ней пионеры без корысти, скрытно односельчанам помогали

Тем, чьи родные в Красной армии служили, воевали,

Или геройски жизнь за Родину отдали.

Тимуровцами в народе их поздней прозвали.

Пионер Тимур команду этих пацанов возглавил,

А кому помогать решили – на домах звезды рисовали.

Об их делах в стране позднее все из книги и кино узнали,

И примером для мальчишек многих герои этой книги стали.

Бывало, воду в бочку бабушке наносят

Или сбежавшую козу найдут и приведут,

Привезенные дрова в поленницу у дома сложат,

И от набегов хулиганов чей-то сад постерегут.

Прочтя книгу, команду решил создать такую же в селе.

Тимур был старше, а мне всего 12 лет,

Но командиром быть, конечно, мне,

Ведь я у пацанов теперь – авторитет.

Спустя день тимуровцев команду я собрал

На чердаке сарая (невдалеке от дома он стоял)

И вкратце им про Гайдара книгу рассказал.

А коли командиром я себя назначил (им и стал),

Всем эту книгу прочитать я приказал.

Но не успели еще книгу прочитать,

Решил я вновь команду всю собрать

(А нас, тимуровцев, всего лишь пять) –

Решить, кому мы звезды будем рисовать.

И недолго думая, предложил я сам:

«В моем доме всего квартир – четыре,

И в каждой проживает ветеран.

Помогать мы будем им отныне».

И на своей квартире я звезду мелком нарисовал –

Ведь мой отец в Отечественную тоже воевал.

Да и воду из колодца я домой носить устал.

Но подумав, и на остальных звезды рисовать скорее стал.

Проснулся утром рано –

На улицу бегом, пока в доме все не встали:

Хотелось знать, как отнесутся ветераны

К тем звездам, что мы им на дверях нарисовали.

Первым вышел наш по этажу сосед,

Посмотрел на солнце, сладко потянулся,

И побежал скорее за сараем в туалет,

А звезду увидел, когда оттуда он вернулся.

Остановился, оглянулся, чертыхнулся.

Плюнул, рукою вытер – и звезды на двери нет.

За проказы наши он на детей не дулся.

Звали соседа дядя Вася, был хороший человек.

Заскрипела дверь этажом под нами ниже,

Маленький человек оттуда вышел.

Увидел на двери звезду и стал орать:

«Кто нарисовал? Какая б….?»

За куст сирени я спрятался скорее,

Знал: буйный он, когда с похмелья.

По праздникам, а то и просто так, он пьян бывал,

Жену в угаре пьяном, угрожая топором, гонял.

Говорили соседи все ему: «Пить нельзя тебе.

От контузии помутнение бывает в голове».


Соглашался, но как праздник – снова пил.

И с топором за женой гонялся, и прилюдно бил.

А мы, дети, которые по соседству жили,

Отвратных этих сцен свидетелями частенько были.

И, трясясь от страха, убегали, куда ноги уносили.


А заканчивалась эта сцена почти всегда,

Услышав крики, отец из дома выбегал когда.

Догнав буяна, топор из рук его он отнимал.

Тот сразу затихал (отца он почему-то уважал),

Смиренно шел домой и быстро засыпал.


Но отвлекся и просмотрел я даже,

Что отец вышел из квартиры нашей.

Улыбнулся, меня увидев, и тем же я ему ответил.

Был без очков и звезду он не заметил.


После отца я ждал совсем немного:

Сосед третий открыл дверь и появился на пороге.

Звезду увидел – с его губ сорвался трели свист:

Поговаривали соседи, что был он ранее артист.


За ним вышла сразу же его жена.

Частенько они вместе выпивали.

У нас в поселке все об этом знали.

И скандалы между ними редко, но бывали.


«Смотри, кто-то нам звезду нарисовал!»

А ему жена: «Заметила ее и я.

Об этом что-то написал Гайдар».

И пошли далее, напевая и свистя.


А мама, когда вернулся, мне сказала сразу:

«Это ты, конечно, на дверях звезду намазал?»

Отвернулся от нее и стал в сторонку я смотреть.

Она дала мне тряпку и велела самому ее стереть.

Про Тимура книжку она, конечно же, читала,

Ведь в школе литературу преподавала.


Когда в очередной раз на чердаке собрались мы,

Подведя итоги, поняли, что в каждом доме

Был ветеран труда или войны.

И не только по соседству, а во всем районе.


А коли так, зачем нам звезды рисовать?

Решили, что будем всем мы помогать.

Определиться только надо нам, с кого начать.

Ну, а воду из колодца буду уж я сам таскать.


И предложил, когда собрались все кружком:

«На нашей улице закончат скоро строить дом.

Стоит без отделки, из кирпича, двухэтажный он.

И когда закончат его строить и сдадут,

Квартиры в нем на распределение ветеранам отдадут.

А чтобы дом скорее сдать,

Стройке этой должны мы помогать».


Утром мимо того дома проходя,

Увидел, что на стройку привезли в мешках цемент

И разгружают его как попало и, не смотря, куда.

А у меня и план созрел в один момент.


Вечером, когда строители уйдут домой,

Соберу тимуровцев свою команду,

И занесем все это на этаж второй:

И им наверх таскать тогда не надо.


Наконец и вечер наступил, стемнело.

Мы туда. Никого уж нет – работать можно смело,

Мешки с цементом – по двое в руки брать

И по стремянке на второй этаж таскать.



Первые два мешка мы занесли легко,

А их двадцать на первом этаже лежало.

С десятого мешка нас туда-сюда уж повело,

Дрожь в ногах, в глазах темно аж стало.


Первым из нас Черных Вовка сдал:

Был он младше нас и ростом мал.

Затем Степановых два брата совсем устали.

Только мы с Леоновым Валеркой еще мешки таскали.

Но на шестнадцатом и мы вдвоем упали.

Цемент во рту, в глазах, и скулы от него свело.

Тимуровцы мы иль нет? Вижу, всем уж все равно.


Наутро следующего дня водою, мылом

Смывал цемент с рук, лица и глаз.

И, несмотря на то, что все тело ныло,

Побежал на стройку: там хвалить ведь будут нас.


Иду медленной походкой и мимо дома взгляд,

Как будто здесь случайно, и у меня сегодня променаж.

И что же? Вдруг услышал я отборный мат.

Бригадир орал и все более входил он в раж:

«Что за сволочь, что за б…,

Кто занес цемент на тот этаж?

Теперь назад его таскать».

Уж дважды в мой адрес это слово!

Неужели не заслужил другого?!

Ведь я – пацан, мужского рода…


А позже, ребятам совсем другое говорил:

«Строители довольны нами были

И за работу бригадир хвалил.

С утра туда еще цемента навозили,

Хотят, чтоб на второй этаж мы вновь его носили».


У всех дела вдруг дома появились.

Ушел один, затем и остальные смылись.

Тимуровских дел мы больше не свершали

И Гайдара книгу в библиотеку сдали.


А за то, что нехорошим словом нас назвали,

На том доме нами был вывешен плакат,

Где на обратной стороне обоев написали:

«Долой в Стране Советов мат!»

Но висел совсем недолго, быстро сняли.


8. Весело мы жили, или Счастливое наше детство

Тимуровцы остались навсегда мои друзья,

Но были во дворе и два моих «врага»,

Их завидя, сторонкой обходить старался я:

Соседский петух Пижон и собачка с кличкою Блоха.


Позднее понял: петух злился потому

И через двор не давал спокойно мне пройти,

Что курицам давал я хлеб, а не кидал ему,

А он, сердито квохча, старался раньше всех его найти.


Идя домой, уже издалека

Смотрел я, нет ли на пути моем «врага».

Прошел соседский дом, где собачки конура,

И впереди, не доходя крыльца, встречаю петуха.


Мы оба, как друг друга и не зная,

Параллельно медленно идем своим путем.

Я и петух. Он – на меня кровавым глазом глядя.

Совсем немного до порога – и я бегом.


Тот разбегался и летел за мной вдогон

И в мою башку клювом долбануть старался он.

Бывало, получалось у него неплохо это,

Если на голову кепка мною не была надета

Или не успевал спрятаться я где-то.

Но как-то выхожу из дома я с утра,

Осмотрелся, но во дворе не вижу петуха.

Идет его хозяин, я о «враге» своем спросил,

«Вчера из петуха я суп сварил», –

С улыбкою ответ его мне был.



А я весь день с понурой головой ходил.

Курам без петуха был тоже день не мил.

Кидаю хлеб, а не берут. Иль нету сил,

А может, траур ими по петуху объявлен был.


Расскажу и про второго моего «врага»,

Про ту собачку, что называлася Блоха.

Увидев меня издалека, пряталась в кусты она.

А когда мимо проходил – сидела тихо, хитра была,

Но зазевался только – хвать за ногу меня,

И сразу в конуру, только морда ее невинная видна.


Однажды вечером, когда совсем стемнело,

Вдоль того дома, где собачка в конуре жила,

С барабаном на плече шел домой я по дороге смело,

На нем барабанить учился я, в школе репетиция была.


Пионервожатая как-то мне ранее сказала:

«Ты знаешь, скоро праздник Октября.

Пионерская линейка будет скоро в школьном зале.

С барабаном, горном пронесут там знамя».

И срочно чтобы барабанить научился я.

Вот иду по той дороге снова, а был дождливый день,

И вдруг почудилось, а может зрения обман,

Но сбоку сзади показалось, что мелькнула тень,

И я с испугу ударил со всей силы в барабан.



Убегающий собачий визг, свет в окнах, отворилась дверь.

Выбежали соседи. Отдувайся мне теперь.

Но собачка на меня уж больше нападать не стала.

Или за кусочек колбасы она меня своим признала…


Детей в Лесогорске в то время много было,

В каждом доме до трех и более, бывало, жило.

Когда он был районный центр, там жизнь бурлила.

Но позднее им Выборг стал – районы укрупнили.

Многие подались в город, и жизнь в поселке потихонечку остыла.


Озорно и весело мы жили, на то ведь мы и дети,

В сады чужие лазили, где яблоки, крыжовник созревали,

Стенка на стенку дрались… И за проказы эти

От родителей своих частенько нагоняи получали.

А в школе – пионеры мы, и «Нет счастливей нас на свете!»

На линейке, шагая строем, звонко песню распевали…


А лето наступало – в походы дальние ходили.

На речке пропадали и в игры разные играли.

Зима наступит – каток на поле заливали

Водой, которую в ведрах издалека носили.

А раз библиотеку у меня организовали.

Со всех ребят по книжке мы собрали,

А затем другому почитать давали,

Пока все книги от меня не растаскали.


А когда праздник Нового года наступал,

На Елку в «Дом культуры» или в школу я ходил.

Но запомнился особенно один мне Новогодний бал,

Когда 58-й год заканчивался, а 59-й уж в куранты бил.


А до этого в ДК меня его директор пригласил.

(Знаком ему – я в музкружок туда ходил.)

И когда в кабинет зашел к нему,

Показал мне форму почтальона и тут же предложил:

«Завтра Новогодний бал, и в ночь на том балу

В почту предстоит игра, и ты бы письма разносил …»

Примерив форму, «подошла, согласен!» – ответил сразу же ему.


За два часа до прихода следующего года,

Переоделся я в новое все дома.

Костюм, туфли-лодочки и красных два носка.

Была такая мода, я был стилягой уж тогда.


Легко одевшись – был морозец небольшой –

Пошел в ДК довольный весь собой.

А мама мне вдогонку: «Оденься потеплей!»

«Мне тепло!» – я ей в ответ, и побежал на бал быстрей.


И вот я на балу. И в почтальона форме.

Вальс-бостон духовой оркестр играет в зале.

Парни вошли навеселе (значит, в норме).

Девушки вдоль стенок их прихода ждали.


Посреди зала в наряде елка до потолка стоит

С раскинутыми ветвями-лапами и игрушками на них,

С гирляндами из лампочек и ватою, придающей снега вид.

Приветливо и весело она встречает всех гостей своих.


В фойе и через весь кинотеатра зал

Флажков гирлянды цвета разного висят.

Их делал «Дома культуры» персонал

И из рукоделия кружков несколько девчат.


Тем временем разгорался, набирал силу новогодний бал.

После вальса-бостона танго очередь настала,

Затем фокстрот ритмично зазвучал,

И от танцующих тесно аж в зале стало.


Но вдруг перестал оркестр играть:

Включили радио – там голос диктора звучал,

Куранты бьют. И гимн сидящих всех заставил встать.

Новый 1959-й год в стране настал.


И сразу громкое от всех: «Ура! Ура! Ура!»

Конфетти, бенгальскими огнями и весельем полон зал.

Что называлось «сегодня», стало уж «вчера».

Под чарующие звуки вальса продолжен бал.


Тут и там выхлопом шампанское открыли,

Бокалов нет, и поочередно из бутылки пили.

А парни некоторые потихоньку куда-то уходили

И, возвратившись, веселыми совсем уж были.

А к двум часам ночи отдохнуть решили.


Музыканты на улицу все вышли и там курили.

Ведущий поднялся. И объявил со сцены он:

«Играть мы будем в почту. Где тот мальчишка-почтальон?»


Вышел я на середину зала.

В сумке у меня – карандаши, бумага.

И только девчатам и парням все это я раздал –

Дым со сцены. Сперва немного, а затем уж валом.

И иступленный слышу крик: «Пожар!»



И вскоре дым и крики заполняют зал.

Всем стало не до шуток, поняли – действительно пожар.

Кто был в то время пьян, тот трезвым сразу стал.

Все к выходу бежать, и я за ними побежал.


На выходе вдруг из людей возник затор,

И кто был сзади, к запасному кинулись бежать,

Но долго дверь не открывалась – заклинило запор.

Дышать уж нечем, стал огонь на сцену выползать.


Вдруг раздался звон разбитого стекла,

Не выдержав угара дыма, девушка одна

Ударила ногой в проем ближайшего окна.

Погас свет, и на испуганных лицах – только отблески огня.

Но открылась двойная дверь в какой-то миг,

И народ с криками «ура!» скорей на воздух побежал.

Выбежал и я, и сразу радости непроизвольный крик.

Успели все покинуть зал, когда он весь почти пылал.


Уж находясь на безопасном расстоянии от огня,

Как и многие другие, не понял сразу, сгоряча,

Что сгорела теплая одежда, и не только у меня,

И на морозе стою в бутафорской форме почтальона я.


Взрослые отсутствующих пожарных матом крыли,

И что под ногами было, тем пожар тушили.

Снежки из тающего снега все лепили,

В огонь кидали. Но тщетны попытки эти были.


Жар огня отгонял людей все далее от дома,

Подбегали ближе и снег в огонь кидали снова.

Но пламя перекинулось на второй этаж и выше,

И уж в огне весь дом от пола и до крыши.


Когда рухнула стена и за нею крыша,

Из-под горы, внизу, сирены звук мы слышим.

Пожарная машина наконец-то прибыла на это пепелище,

Из нее пожарные, шатаясь, друг за другом вышли.


Новый год уж наступил, и пьяные они все были.

Оказалось, что и воду в бак залить забыли.

И быстрехонько назад, двери на ходу закрыли,

А вернулись вновь, когда головешки уж остыли.


А я, туша пожар, то время невольно вспоминал,

Когда ходил сюда в кружок и детское смотреть кино.

А иногда с пацанами, забравшись на сцену за экран,

Втихаря смотрели и кино, что до 16 лет смотреть запрещено.


Контролеры иногда на нас облаву совершали,

А мы врассыпную, куда могли, туда бежали.

Бывало, среди зрителей терялись в зале.

А кого поймали, надрав уши, отпускали.

Или пинка под зад давали.



Но, поздно! Луна над головой, мороз крепчал…

Костер залили, шел оттуда белый пар.

Пожара кончилось тепло, и замерзать я стал.

Дом друга рядом был, и спать к себе он приглашал.


Но нет. Домой! С какой я скоростью бежал!

Олимпийский чемпион Куц меня бы не догнал.

Мороз за щеки, руки, ноги меня щипал, хватал,

Не чувствовал я их, когда домой бежал,

А вот и дом! Через порог – и на кровать свою упал.


А мама сразу одеколон искать в комоде стала,

Затем туфельки, штаны и красные носки с меня быстро сня́ла,

Натирала ноги и нотации незлобно мне читала:

«Не послушался меня! Форс держал! Ох, ремня тебе б я да́ла!»

А на месте пожарища дирекция ДК строить ничего не стала.

И долго еще на горе кирпичная труба вся обгорелая стояла.


9. Становимся взрослее. Первая влюбленность

А солнце становилось выше, ярче, день – длиннее.

С утра еще прохладой веет, а к обеду становится теплее.

Долгожданная весна пришла. Мы радуемся ей,

И торопим время: лето наступило бы скорей.

И вот в 6-м классе последний закончился урок.

Радостно и громко об этом школьный оповестил звонок.

Дверь распахнута, на лицах радость, переходящая в восторг.

На летние каникулы из классов выбегает школьников поток.

И я домой с улыбкой на лице бежал.

В 7-й класс успешно перешел, хорошие оценки были.

И задуманное с другом исполнить наконец-то час настал:

До Ладоги по Вуоксе под парусом на лодке плыть решили.

Идея эта возникла у меня

За месяц до каникул, их начала.

И с другом Вовкой ею поделился я.

Он поддержал. Идея нашей тайной стала.

И к регате этой начали подготовку.

Продукты, снасти где добыть – мы знали.

Но где найти нам парус, лодку?

Ответ на сей вопрос недолго мы искали.

Из простыни сделать парус мы решили.

Но где же взять ее? У нас? По шапке ведь дадут!

С простынею и так у меня проблемы были.

Вовке намекнул. А он: «Ремнем мне задницу набьют».

Понял, что проблему эту мне одному решать.

Простынь большая и крепкая была нужна.

И только мама с папой на работу – я ее искать.

Нашел. И на чердаке уж спрятана она.

Решения второй проблемы очередь настала.

Напротив дома был на реке из дерева причал.

Сосед, что снизу, в командировку, уезжал, бывало,

А лодка у него была, на том причале он ее держал.

И вот осталось лишь дождаться нам,

Чтобы Иван Ильич (а так соседа звали)

Уехал по служебным по своим делам –

Тогда бы лодку мы спокойно взяли.

Однажды в полдень (еще и не было обеда)

Сидел я на крыльце и грел на солнце рожу.

Вдруг слышу – скрип, открылась дверь соседа,

И появился он с чемоданчиком дорожным.

Направился он сразу в сторону вокзала

Походкой торопливой, напевая и свистя.

Решил: мою догадку проверить всё же надо.

И последовал за ним незримо я.

А вот железная дорога и вокзал.

Внутри – касса, буфет и ожиданья зал.

Зашел сосед туда, купил билет, попил пивка.

(За ним из-за куста в окно я наблюдал.)

И на перрон он вышел уж навеселе слегка.


Подъехал поезд, по стыкам рельс колесами звеня.

Зашел в вагон Иван Ильич, уселся у окна.

Увидел я его в окне, и он, конечно же, меня,

С улыбкой на лице моём, до ушей была она.

Не знал, конечно, он, чему так радовался я.


Поезд дрогнул, набрал скорость и умчался.

А я бегом, вприпрыжку, к другу Вовке.

Авральный сбор необходим, и он нача́лся.

Первым делом – парус сделать и закрепить его на лодке.


Взяв топор, гвозди и пилу,

Отправились вдвоем мы к лодке, к речке.

По пути срубили сухостой-сосну,

Обрубили сучья, ободрали с нее кору –

Получилась мачта, похожая на свечку.


А чтобы к мачте был парус прикреплен,

Две реи поперек мы к ней прибили.

И заготовка эта, а также пила, гвозди и топор

В кустах, у речки спрятаны надежно были.


С чувством почти исполненного долга

По тропинке возвращались мы домой.

Но осталось нерешенных еще вопросов много:

Весла, удочки, продукты, спички – не забыть бы взять с собой.

И объяснить родителям, куда уходим мы надолго.


Придя домой, родителям решил я объявить:

«С утра мы с Вовкой отправляемся в поход».

А что плывем на лодке мы по речке, решил я скрыть.

Забот и без меня хватает им, у них и так их полон рот.

Спросил я маму, равнодушно, как бы походя:

«А что поесть с собою можно взять на 3–4 дня?»


В поход и раньше часто мы ходили,

Но возвращались вовремя всегда.

Насобирала она в рюкзак, что в кухне было,

Не заподозрив в обмане никаком меня.


Спать лег, но не мог заснуть я долго,

Вспомнив, что плохо плавает друг Вовка…

А может, в путешествие мне взять кого другого?

И хороша ли к регате наша подготовка?


Не заметил я, как сон сморил. И я заснул.

А забрезжил едва рассвет ‑ потянувшись, встал.

Оделся, взял рюкзак и на улицу рванул.

Пока собрал я весла, простынь, Вовка прибежал.


И забыв ночные переживания, тревоги,

Побежал я с другом по росистой тропке.

Несут под гору все быстрее наши ноги.

И вот уже, запыхавшись, стоим у  лодки.


Первым делом – мачту с парусом установить,

Затем необходимо руль сделать на корме.

Весла и провизию загрузив, можно плыть.

Вовку посадил за руль, а парусом управлять уж мне.


Прыгнув в лодку, оттолкнул ее я от причала,

И сразу ветром и течением подхвачена она.

Рискованному путешествию положено начало,

И радужными брызгами встречает нас волна.


Над речкою небольшой туман стоит,

Выходит солнце по курсу впереди.

Лодка ему навстречу по воде скользит,

И слышны лишь паруса хлопки и плеск воды.


Мост деревянный вдруг из тумана всплыл,

По нему в школу и оттуда я с Кариною ходил.

Мелькнула мысль: как между опорами моста пройти,

Их не задев, и лодку с парусом не повредить?


Все ближе мост – и перед нами весь он, вот!

Теперь бы не промахнуться и попасть в его пролет.

Но реки поток на опору нас стремглав несет.

Кричу я громко Вовке: «Скорей, левее поворот!»


А он почему-то делает наоборот.

Бросив парус, от руля его прогнал,

Налево резко повернул – и проскочили мост.

Но борт лодки слегка я все-таки помял.


Проплыли после моста мы совсем немного,

Слева на пригорке увидели нашу школу.

Рядом с нею – огород, работают там дети:

Уроки учили плохо – и месяц полоть им грядки эти.


Почти уже проплыли их, но нас они заметили,

Руками начали махать, свистеть, кричать –

Узнали нас! И нехотя мы тем же им ответили.

Поприветствовали – и дальше путь держать.


«Знаешь, что стояло от школы невдалеке?» –

Когда проплыли мимо, задал вопрос вдруг Вовка мне.

И сам же дал ответ: «Была там церковь – финская кирха».

«Откуда это знаешь?» – вопрос ему уж задал я.


«Отец по велению партии направлен был сюда,

Когда с финнами зимняя окончилась война.

На том месте кирха стояла еще тогда.

В войну с фашистами бомбою разрушена она.

Остался лишь фундамент. А красивая кирха была».

И я случай вспомнил, произошедший ранее со мной.

Это было на уроке физкультуры нынешней весной.

Учебную гранату на дальность пацаны кидали.

Кинул я. Затем всем классом ее в кустах искали.


Бегали мы в тех кустах кругами.

Я вдруг споткнулся обо что-то и упал.

Это был фундамент, покрытый мхами…

И Вовке я сказал: «На том месте я бывал».


Но отвлеклись. А впереди по курсу появился остров,

Деревьями, кустами, зеленью весь поросший.

С весны уж сюда влюбленные пары частенько приплывали,

А мы, сопливые, из школьного окна за ними наблюдали.


За первым и второй остров виден впереди.

Бывало, после школы на него пешком ходили,

Ручей его от суши отделял (по колено в нем воды),

И допоздна мы рыбу там на удочку ловили.


И этот остров остался вскоре за кормой.

Шире и полноводнее становится река,

Взгляд куда ни кинь – простор морской,

И все далее друг от друга уплывают берега.


А волны становятся выше, круче,

И, вспененные, бегут навстречу нам быстрей.

Из-за леса черная появилась вдруг туча,

И сразу ветер становится напористей, сильней.

Черной стала вся река, и небо все темней.

Дождь пошел, ветер воет и шумит все злей.

Парус улететь стремится, лодка кренится сильней.

Вокруг вдруг стало неспокойнее, смурней.



Очередной порыв ветра еще сильнее был.

Боясь, что перевернемся, мачту я срубил.

Прощальный треск – и ветер парус подхватил

И далеко унес его, там в воду уронил. И тот уплыл.


Ветер, поиздевавшись над нами, умчался лихо,

И над речным простором снова стало тихо.

Только слышна бьющая о борт волна.

И мы притихли. Думы навевает нам она.


Подняв голову и посмотрев на Вовку,

Спросил его, рассмеявшись громко:

«Скажи, почему у тебя мокрые штаны?

Сидел ты на корме, и там не было воды».


На портки свои взглянув, он рассмеялся, как и я.

Наш хохот еще долго разносился над рекой.

А лодка в это время по течению вниз плыла,

И пора было решать вопрос нам непростой.


Без паруса до Ладоги нам плыть или не плыть?

Оценив свои две силы, плыть домой решили:

Более 100 километров нам вручную не покрыть.

Развернули лодку и назад, махая веслами, поплыли.

И когда до острова, отделенного от материка ручьем, доплыли,

Уже стемнело. Луна взошла и звезды в водной глади отразились,

И, недолго думая, переночевать мы здесь решили.

Причалив лодку и засучив штаны, на берег острова спустились.


Привязав ее к березке, забрав весла и рюкзаки с собой,

Пошли туда, где ранее мы видели большой шалаш.

А вот и он – покрытый сверху ветками с листвой.

Перекусив, забрались мы вовнутрь. Всё, спать пора! Шабаш!


Устали. И крепко на воздухе у реки мы спали,

Но с первыми лучами солнца встали

И сперва в кусты, затем к воде мы побежали:

Чесалось лицо и тело, искусанное за ночь комарами.


Холодною водою умывши руки и лицо в реке,

Еду оставшуюся из рюкзаков достали,

А разложив костерчик от шалаша невдалеке,

Чай в банке вскипятили и колбасу на углях жарить стали.


Я с удовольствием вспоминаю ту колбасу, тот хлеб,

Сейчас, по истечении не одного десятка лет.

Таких продуктов, которые у костра мы ели,

С тем ароматом, вкусом, теперь уж, к сожалению, нет!

Сегодня у многих от удивления рты стали бы открыты,

Узнав, что не прошло и десяти послевоенных лет,

Были в магазинах прилавки все товарами забиты,

Продуктов хороших много разных, и дефицита нет.


Но после Сталина у власти уж Хрущев Никита.

И все, что со Сталиным он вместе совершал,

На XX съезде партии им же и разбито,

И свои реформы он проводить в стране нача́л.


Решил, во-первых, распахать он целину.

Затем кукуруза царицею полей объявлена была.

И хозяйствам подсобным, личным объявил войну.

Вдруг перебои с мясом стали, и рыба куда-то сразу «уплыла».


Но кукуруза не везде в стране росла.

Из 37 миллионов га лишь на семи она взошла.

Наверное, неплохо, что целину тогда вспахали,

Но в плодородном Черноземье пахать не успевали.


И подсобные хозяйства пользу людям приносили:

Дополнительным источником продуктов в доме были.

А пропаганда по радио, телевизору, в газете

Вещала, что для страны и для людей реформы эти.


Да и сам Хрущев с трибуны съезда обещал

(Законы экономики он, видимо, не знал),

Что по капитализму совершим мы вскоре тризну,

И наше поколение счастливо заживет при коммунизме.

Но отвлеклись. А нам домой уж плыть пора.

Позавтракав и потушив огонь костра,

Загрузив вещи и поставив два весла,

Поплыли далее мы раненько с утра.


Легко и быстро доплыла лодка до острова, где школа.

И по широкой части русла его обошли мы снова.

Но сужается река, течение быстрее, и медленней плывем,

Один вначале я справлялся, теперь гребем вдвоем.


Руки в мозолях, но плывем через «не хочу» и «не могу».

И надо же было этому именно сейчас случиться –

Увидел девочку, стоящую с пацанами двумя на берегу,

В которую в 6-м классе впервые угораздило влюбиться.


А когда ближе мы подплыли, нас узнали.

Людмила помахала нам (девочку так звали),

А парни, смотря на нас, смеяться стали,

Видя, что мы изо всех сил гребем – а встали.



Ладони уж в крови, и пот глаза нам застелил,

Но мы как-бы застыли – вперед лодка не плывет.

Всё, баста! Руки опущены, не хватает больше сил,

И мы уж по течению плывем, а не как хотелось бы, вперед.


Пятясь, до острова мы первого доплыли.

Причалив лодку, на землю сразу же упали.

Так надоела нам вода и злы мы были,

Что перед девчонкой насмешкою у парней мы стали.

А я, лежа под березкой на траве,

Отдыхал, и мысли всякие бродили в голове.

Вспомнил и историю первой влюбленности моей.

Все это было совсем недавно и как во сне.


Попросила меня с Людмилой задержаться

После уроков наш руководитель класса

И помочь в оформлении газеты к 8 марта.

Дала бумагу, краски и посадила вместе нас за партой.


Я заголовок рисовал, а Людмила заметки все читала,

И, найдя ошибки в них, их тут же исправляла.

Ближе к вечеру газету школьную сверстали

И, довольные собой, домой уж собираться стали.


Но вновь к нам руководитель класса подошла.

Газету просмотрев (ею довольна она была)

И улыбнувшись вдруг, женихом с невестою нас назвала.

Я покраснел, а эта фраза, как любви зараза, в душу мне запала.


А Людмила вдруг срочно собираться стала.

Проводив ее до дома, к себе на крыльях я летел тогда.

О моих чувствах к ней она не знала,

Не признавался ей я в этом никогда,


Но догадаться она, конечно же, могла…

Отдохнув и убедившись, что там, у школы, никого,

Сели в лодку и вблизи от берега мы далее поплыли,

По заводям, где тише. А вот и мост. Проплыли, не задев его.

И к вечеру, уставшие, у нашего причала были.


Сошли на берег, лодку снова привязали,

Убрав следы нашего присутствия на ней.

И, убедившись, что никто не видел, весла сняли,

Рюкзаки за плечи – и домой бегом скорей.


Свет в окне: родители меня уж дома ждали.

Взглянув на них, понял: они всё знали.

Позже я догадался, дети с огорода им сказали.

И за все мои прегрешенья хорошую мне взбучку дали.


А сосед, приехав домой из командировки,

Сразу к лодке, на рыбалку он собрался.

А позже, спрашивал, глядя с подозрением на меня и Вовку:

«Кто-то брал мою лодку?» Наверно, догадался!..


10. Работа в колхозе. Жить стало лучше, жить стало веселей…

Через день после той семейной бури

Отец, придя с работы, мне сказал:

«В голове твоей собралось много дури.

В колхоз работать! Почем фунт хлеба чтобы знал!»


С отцом с утра мы у председателя колхоза.

Поболтав о том о сем, в конюшню отправили меня.

Вошел туда – в нос ударил запах пота, кожи и навоза,

А конюх стал учить меня, как запрягать и распрягать коня.


Вторая лекция не менее интересная была –

О конных граблях и зачем педаль внизу,

Как работает она, и что должен делать я,

А также как на лошадь надевать седло, хомут, узду.


Преподав теорию обращения с конем сполна,

На практическом занятии теперь все это показал.

Подвели лошадку, но строптивая оказалась она,

И раз с конюхом, а затем уж сам ее я запрягал.


А по окончании дня он мне сказал:

«Ну, все, экзамен сдал!» И руку мне пожал:

«Будь ты постарше, мне бы наливал». –

«Подрасту, налью», – ответ ему, и домой скорее побежал.

Утром следующего дня – свет брезжит еле-еле из окна –

Разбудила меня мама: «Все, сынок, вставать пора».

Пока я завтрак уплетал, собрала авоську мне она:

Два бутерброда с колбасою и бутылку молока.


Закончив трапезу, надел рубаху, портки, сандали

И бегом в колхоз. Работать там начинают рано.

А вот и двор конюшни, где лошадь, грабли меня уж ждали.

Подсохло в поле сено, и собирать его срочно надо.


Там же находился конюх и был с утра навеселе.

Рядом звеньевой стоял – он наряды выдавал.

И у него веселый вид. Выдал он наряд и мне:

Сколько га и где сено убирать, он в наряде написал.


Теперь вперед! Почувствовав на вожжах мою десницу,

Подстегнутая, лошадка скачет, мчится.

Обуревает чувство, что я Геракл или Зевс на колеснице.

Такое может быть в кино или во сне приснится.


В те времена далекой юности моей

Я лошадь полюбил и быструю езду на ней.

Упругость ветра, свежесть бьющих по лицу, дождей,

Лучистость солнечного света и холодок теней.

И в азарт войдя, с тех пор я все бегу.

То навстречу новой жизни, то солнца первому лучу.

Давно я не пацан, не юноша, а остановиться не могу.

И, видимо, свою кончину я даже не замечу, проскочу.


Не более получаса мы мчались по ухабистой дороге –

Лошадь и я, сидевший за вожжами на граблях-дрогах.

И вскоре видим поле, а на нем два стога.

Но и не убрано еще сена очень много.


И сразу же за дело – вперед и смело!

Стопор снял, и на землю пали грабли.

«Но-о, родная!» – напряглись лошадки ноги, тело.

И по кругу поля в валки собирать мы сено стали.


Оглянулся я назад: грабли уж валок набрали.

На педаль ногой скорей – и поднялись грабли.

Валок остался позади, и грабли вновь упали.

До обеда сделав четыре круга, в тенечке стали.



Сошел на землю – меня ноги не держали:

Так они надёргались с педалью, что дрожали.

Посмотрела на меня лошадь и сразу же заржала,

А затем она – на травку, а я – в тень. Обедать стали.


Поев, я за водой в овраг сходил,

И там напился из холодного ручья,

А принеся воды в бидоне, и лошадку напоил.

И в тенечке под кустом подремать улегся я.


Расслабился и незаметно для себя заснул.

Казалось, что на пять минут глаза всего сомкнул.

Открыл глаза, смотрю вокруг – а нет граблей и нет коня.

Вскочил, мурашки по спине, сна как небывало у меня.


Но где ж теперь мне их искать?

Так и себя я мог проспать.

Вспомнил всех святых и мать.

Хорошее начало, нечего сказать.


Но отдохнули, наконец-то, мои ноги,

Они искать мне грабли с лошадью помогут.

Мысль возникла вдруг одна, испугавшая меня:

А если лошадь уже в конюшне, а где же тогда я?


И бегом в колхоз скорей.

Прибежал через полчаса и смотрю из-за угла.

С облегчением вздохнул: нет там лошади и нет граблей.

Надо искать в другом месте их тогда.


Вернувшись к тому кусту, где безмятежно спал,

Вокруг все пролески и полянки обежал.

Темнело. Я устал, но пропажу всё-таки искал.

Вдруг у реки услышал ржанье – там еще не побывал!


Бегом туда по склону, преодолев усталость,

Полянку вижу я на берегу ‑ лошадка там стояла,

И грабли вместе с ней. Безмерна моя радость!

Увидела она меня и, голову задрав, заржала.

Кусочек хлеба из кармана сразу же достал,

Который я с обеда для нее держал.

Обняв за шею и поглаживая гриву, ей отдал.

На грабли сел и радостно домой я поскакал.


Два месяца – до окончания лета ‑

Собирал сухое сено на поле этом.

И каждый вечер, оставив грабли, где мой дом,

Отгонял я лошадь на колхозный двор.


Обратно возвращался на велосипеде или пешком

И рано утром снова шел я на колхозный двор.

На лошадь забирался и затем верхом

В одних трусах назад скакал во весь опор.


И так наездился туда-сюда за лето,

Что покраснело и чесаться стало,

Затем и коркою покрылось то самое место,

Которое мама, смазав мазью, задницей назвала.

Стал ходить я, как Буденный иль гусары.


Но пролетело лето, окончил сена сбор.

На граблях последний сделав круг по полю,

Поехал ставить лошадь на колхозный двор,

А там, погладив гриву, угостил ее я хлебом с солью.


Там конюха, как и бывало часто, навеселе застал.

Похлопав по плечу, он на прощанье руку мне пожал.

А позже, когда в колхозной кассе я зарплату получал,

Ему хотел я денег на бутылку дать, но он не взял.

А вскоре и занятия в школе начались.

После каникул летних повзрослев и загорев,

В седьмом классе мы в первый день собрались,

Делились, обсуждали, как провели каникулы и где.


На первом же уроке мы узнали:

У нас реформа школьная в стране.

Восемь классов обязательными стали,

И значит, еще два года учиться в этой школе мне.


А если среднее образование захочешь получить,

Еще три года должен ты учиться в школе.

Хрущев обязал школы к предприятиям прикрепить,

Чтобы знали мы, почем пуд рабочей соли.


До окончания учебы в средней школе

Я не работал больше на колхозном поле,

Не запрягал коня и верхом не ездил боле:

Работы много появилось в нашем доме.


Зимой у отца со здоровьем стало хуже,

И ему 2-я группа инвалидности дана.

А это значит, что на работе он уже не нужен.

Отголоски той войны… Многих покалечила она.


Но сидеть не мог он сложа руки дома,

И появилась перед Новым годом тёлочка в сарае

(К осени, отелившись, стала с молоком корова),

А затем годовалого бычка купили в мае.

Лето наступало – для них заготовить сено надо.

Вдвоем с отцом с утра косили, где делянку выделяли,

Скосив, сушили там и были солнцу рады,

Дождь пошел – скорее в копны сено собирали.


А солнце выглянет – и снова копны разбирали.

И так все лето, пока в сарай его мы не убрали.

Затем осень подошла. Дрова уж заготовить надо,

Выкопать картошку и собрать яблоки из сада.


Помалу обживаться в доме стали.

Накопления небольшие и раньше были,

А когда бычка подросшего по осени продали,

То телевизор и мопед на деньги эти мы купили.


Была безмерна наша радость от приобретений этих,

Несравнимо большая, чем от компьютера и плеера,

Которыми одариваются сегодня наши дети.

Мы с них вытирали пыль с утра до вечера.

Телевидение недавно появилось в районе нашем.

У кого был телевизор, тому завидовали мы страшно.

Соседи ранее купили, и стоял он на почетном месте.

Иногда они приглашали нас, и тогда смотрели вместе.

Был он коричневый, из дерева, и небольшой экран,

Впереди стояла лупа из стекла с водой,

С ней лучше видно, что показывали там.

И по окончании просмотра салфеткой накрывался он.

Когда телевизор «Горизонт» появился у нас в квартире,

Тогда мы нос задрав перед соседями ходили:

Наш – современней, экран у него выше, шире.

Покупкой этой мы все в семье довольны были.

Передачи обычно начинались днем, часа в четыре.

Каналов было шесть, но только две программы выходили.

Из двух столиц – Москвы и Ленинграда – передачи были.

Но и от этих двух программ мир становился шире.

А в декабре перед самым Новым 1960-м годом

Появилась на экране и третья у нас программа.

После установки мастером антенны новой

Столица финнов показывать нам тоже стала.

За полночь заканчивались из Хельсинки передачи эти,

Когда уж спали взрослые и спали дети.

Доходили они до нас без звука и не цветными были,

Но об их жизни глаза нам все же приоткрыли.

Однажды поздно смотрел от финнов передачу:

Увидел на экране озеро и там красивый дом.

И подскочил на стуле: да это же Маннергейма дача!

Показывали Порккала-Удд, нашей базы тот район.

И стал скорее маму с папой звать.

Проснувшись, они ко мне сразу прибежали:

Что тут за крик и почему я не даю им спать?

Взглянули на экран – смотреть со мною стали.

Кадры мест знакомых на экране там мелькали.

Женщины в микрофон говорить о чем-то стали.

Затем и вывод наших войск с той базы показали

И как, уходя оттуда, военные объекты там взрывали.

Жители поселка перед микрофоном там стояли.

Показывались дома и в каком виде после нас остались.

Указывая на них, они рассказывали что-то и, видно, осуждали.

Притихший, и я смотрел, к родителям прижавшись.


И долго у потухшего экрана мы сидели,

Не могли уснуть, вспоминали, обсуждали.

И чувства овладели нами всеми,

Как будто в Порккала-Удде снова побывали.


И виноватыми вдруг в чем-то стали,

Хотя, уезжая, все за собою мы там убрали.

А позже, из других источников узнали:

Финны еще долго в свои дома не приезжали…


Помимо телевизора особой гордостью моей и папы был

В то время цвета красного из Венгрии мопед.

На нем уже катался кто-то, и дешево его отец купил,

А я по селу задрав нос ходил: у друзей такого нет!

Вначале только папа на нем ездил,

Я с завистью ему смотрел вослед.

Но наконец-то мою зависть он заметил,

Дал подержать в руках и мне мопед.


Сначала во дворе учиться ездить стал,

Затем все дальше, дальше от него я уезжал.

Мотался я повсюду, с него все лето не слезал,

И к концу каникул мопед совсем уж доконал.


Но случилось это позже, а сейчас

На нем я еду в первый раз.

Одноклассницы навстречу шли как раз.

Меня увидев вдруг, не сводят глаз.


Я сразу красный стал, как мой мопед,

И пофорсить решил – на газ нажал.

Внезапно колеи потерян след,

Кювет возник вдруг впереди – и я уж там.


Когда подбежали они ко мне, я на ногах стоял.

А их от моего вида смех все больше разбирал:

Стою я весь в грязи, а мой мопед в кустах лежал.

Чертыхаясь и сопя, оттуда его я быстренько достал.



И на дорогу с ним скорее, не поднимая глаз.

Такого конфуза перед одноклассницами еще не знал.

И сев снова на мопед – сильней давить на газ!

А вскоре поворот дороги – я их из виду потерял.


Но постепенно увереннее на мопеде ездить стал,

И папа чаще все кататься мне его давал.

На нем с работы маму сам он раньше привозил,

А вскоре мне за нею ездить поручил.


Встав рано, приготовив все и нашего не потревожив сна,

Шла мама в детский санаторий, где воспитателем работала она.

В четырех километрах находился от дома он.

Туда, затем обратно ходила она ранее пешком.


Был санаторий расположен на берегу реки,

В красивейшем, с Вуоксой рядом, месте,

Где воздух пропитан ароматом ели и сосны.

Лечились там больные полиомиелитом дети.


Глядел я на бедняжек этих всегда издалека.

Нас близко не подпускали: болезнь заразна, нелегка,

И в раннем возрасте детей калечила она:

На костылях или в коляске передвигаться им уготована судьба.


Обычно мама на подходе к санаторию меня встречала,

Сидела на скамейке вблизи реки у самых вод,

Задумчиво с улыбкой тихой моего приезда ждала.

Бывало и наоборот: я ждал ее, прибыв туда вперед.


Мои шаги услышав, радостно она вставала,

Навстречу шла. По голове погладив, в щеку целовала.

Я почему-то забывал поцеловать ее тогда.

Теперь я вспоминаю это с чувством горечи всегда…


Росточком малая, с пушинку вес –

Она садилась на сиденье сзади скромно.

Заведя мопед, мы проезжаем лес, за ним и ГЭС,

Затем и поле. И вот с улыбкою отец встречает нас у дома.


11. Ромео и Джульетта из Ахолла-Холл

В солнечный какой-то летний день

Помчался в санаторий я в очередной уж раз.

Приехал рано и присел на ту скамейку в тень,

Где ожидал я окончанья маминой работы час.


Задумался о чем-то детском, вдаль смотря.

Вздрогнул, когда подошла и со мною рядом села

Женщина вся в черном, и спросила вдруг меня:

«Знаешь ли, кто этот санаторий строил, делал?


И что привидение ходит в его залах по ночам,

А исчезает, когда с утра забрезжит свет,

И что означает буква «R» над дверью там?» ‑

«Хотелось бы узнать!» – мой был ответ.

«Так слушай», – и вот что рассказала мне…


Построил усадьбу эту Раусави – финский граф.

Место с тех пор имя носит «Ахолла-Холл».

И с малолетними детьми жену из дома старого забрав,

Жить счастливо с семьей стал в новом доме он.


Из старинного рода хозяин дома был,

Титул графа в наследство от отца он получил.

Дворянами с супругой они двое были

И добропорядочной семьей у финнов слыли.

В усадьбе этой в большом красивом зале

Устраивали балы и знать там принимали,

Затем шумною толпой к реке сбегали

И чинно с детьми там парами гуляли.


Так день за днем и годы пролетали.

Родители старели. Сыновья уж юношами стали,

На девушек взгляды искоса бросали.

А для старшего уж невесту, ему равную, искали.


А между тем, Яасаки, знакомая нам волость,

Бурно развивалась, и экономика ее росла.

И чтобы ей придать еще больше скорость,

Там новая гидроэлектростанция нужна была.


Граф недолго сомневался: да иль нет,

Вкладывать ли свой в это дело капитал.

А инженеры показали когда этой станции проект,

Он немедля на Вуоксе ГЭС ту строить стал.


Вначале построил одноэтажные коттеджи у реки

Для специалистов, кто работать будет здесь потом.

Каждый – с двумя входами, на две семьи,

А для строителей построен был барак и дом.


И завертелся здесь людей поток:

Строительных рабочих нужно было много.

Ехали сюда и в одиночку, и с семьей, кто поселиться смог.

От станции до стройки была забита вся дорога.

Приехал сюда в начале стройки и пожилой один рабочий.

Он мастер был и на все руки специалист-строитель.

Жена уж год как умерла, и был один он с дочкой.

Юна, красавицей слыла, любил ее отец-родитель.


Хотя в простой семье она росла,

Но начитанна и образована была.

Белокура, цвета васильков ее глаза,

И звали эту девушку Анса.


Шестнадцать было ей неполных лет,

Когда они с отцом приехали сюда.

Он на работу шел, едва забрезжит свет,

И за хозяйку в доме оставалась одна она.


Прибрав в комнате, помыв посуду со стола,

Уходила часто с книжкой на природу,

Где над быстрою рекой стоит скала,

А внизу – неудержимое течение гонит воду.


Как-то раз, задумавшись, на той скале она сидела,

Книга в стороне лежала, ветерок ее листал.

Вдруг сзади шорох – вздрогнула всем телом:

Подошел красивый юноша и рядом встал.



Извинившись, что ее невольно испугал,

Присесть рядом разрешения он спросил

И с улыбкою представился: «Я – Каарл».

Это старший сын графа, его наследник был.

Но об этом девушка еще не знала,

И он тогда об этом скромно промолчал.

Та встреча любви положила начало.

И титул для него совсем неважен стал.


Любовь меж ними разгоралась и росла.

Он каждый день ждал встречи и она ждала.

И местом этих встреч всегда была скала.

Но однажды она почему-то не пришла.


На следующее утро, глаза лишь проморгав,

Побежал Каарл к строителям на ГЭС ее искать.

Нашел. А она ему в слезах: «На что я Вам?

Я из простой семьи, а Ваша Светлость – знать.

А что Вы граф – могли бы сразу мне сказать». ‑


«Но я люблю тебя! Ты только мне нужна!

Зачем мне титулы, богатство без тебя?!

Прошу твоей руки коленопреклоненно я.

Вытри слезки, не обижу я, любя.

А что про титул не сказал, прости меня.


Согласна ты?» Ее ответ: «Конечно, да!

Но не могу поверить в это счастье я,

Что скоро может сбыться моя тайная мечта!» –

«Мы будем вместе – не брошу никогда тебя!»


Подумав, Анса возлюбленному Каарлу говорит:

«Но от моего отца и достопочтенных родителей твоих

Необходимо на наш союз благословенье получить.

Иначе ляжет позже тяжкий груз на нас двоих.

И с их согласия обряд бракосочетания должны мы совершить».


А Каарл, поцеловав ее, сказал в ответ:

«С утра я завтра буду ждать тебя на той скале.

Надеюсь, что родители дадут благословенье мне.

Помолимся мы Богу и доверимся судьбе».


Анса в ответ ему: «Конечно же, приду.

И коль отец мне благосклонно скажет «да» –

С собою яблоко из сада принесу,

А если нет, то жизнь мне не нужна тогда!» ‑

«И я с собою яблоко возьму», – обнадежил он Ансу.


И долгожданным утром следующего дня

Раньше Каарла на ту скалу пришла Анса,

Яблоко держа в руках, она его ждала.

На тропку трепетно смотрела, взволнована была.


Вдруг вдалеке возник знакомый силуэт.

Все ближе, ближе и, как из тумана, вышел Каарл.

В руках же яблока у него не видно… Нет!

Он подошел и молча рядом с нею стал.


За руки взявшись, подошли и у обрыва встали.

Кинув яблоко, смотрели, как оно в пучину вод упало.

На отрешенных лицах – блики солнца от реки играли…

На этом вдруг незнакомка свой рассказ прервала.

«Какая же у них дальнейшая судьба?» –

Вопрос свой с любопытством задал я.

И поглядев внимательно в мои глаза,

Мне вот что далее поведала она:



«По-разному из уст в уста передает молву народ.

Как будто в Осло видели или в Стокгольме Каарла и Ансу.

Другие говорят, что канули они здесь в пучине вод.

Но факт: Раусави увез семью отсюда вскоре, но не всю.


Прошло с тех пор немало лет,

Уж старых Раусави графов больше нет.

Но также над Вуоксою стоит скала,

Скалой Любви у местных названа она.


Притягивает она энергией своей

Влюбленных многих молодых людей.

Загадывают здесь все тайные желания свои,

А чтобы сбылись, бросают в реку яблоко они».


Скалу мне эту мама показала:

Между усадьбою и ГЭС она стояла.

В то время у меня, влюбленного, мечта была.

Пришел туда, не кинул яблоко – и не исполнилась она.


Вдруг – тишина, не по себе мне стало.

И не заметил, как та, в черном, женщина пропала.

Не долго наважденье это было – ко мне шла мама

Присев со мною рядом, мне сказала:

«Ту женщину, что здесь с тобой была,

Я также ранее не раз встречала.

И, вероятно, про усадьбу сказ она вела?

Немного не в себе она: в войну ведь сына потеряла.


Поведала она, что приведенье здесь, в трубе камина?

И ночью от его шагов скрипят аж половицы, двери?

Что старый граф по залам дома ищет сына?

Мы в эту чертовщину, конечно же, не верим,

А дети же пугают здесь друг друга приведеньем этим».


Понятен вензель с буквой «R», что Rausavi украшает дом,

Надеюсь и читатель догадался мой о том…

Историю любви Каарла и Ансы закончу я на этом.

Напоминает она историю любви Ромео и Джульетты

И достойна описания в стихах не одним еще поэтом.


12. Последние школьные годы в Лесогорске

А время неумолимо все быстрее мчалось.

Седьмой класс в Лесогорской школе позади,

Восьмой еще закончить в ней осталось.

И планы надо строить, что будет впереди.


В восьмом мы классе все уже определились:

Кто в ПТУ, кто далее учиться в школе.

И все тогда уже куда-нибудь стремились,

А я хотел геологом работать в поле.


В библиотеке нашей попалась книга на глаза:

«Академик Ферсман» – прочитал на обложке я.

Про минералы и с их фотографиями была она.

И надолго настольной книгой стала у меня.


Перелистал я невнимательно её сначала,

Затем опять: она мне интересной стала.

И так эта книга в геологию вовлекла меня,

Что побежал камни собирать в округе я.


Когда притаскивал я камень в дом,

Сравнивался с иллюстрацией в книге он.

Листал ее и с любопытством там ответ искал,

Что я принес: диорит, кварц или опал.


Раз, проходя мимо ручья, увидел желтый там песок.

Взяв тазик, золото упорно начал намывать.

Намыл того я «золота» почти мешок

И в наш сарай давай его таскать.


Затем решил отцу я показать итог трудов ‒

Туда привел его, открыл мешок и ‑ что сказать ‑

Все «золото» за ночь аж почернело. Нету слов!

И скорее пришлось его оттуда выгребать…


В памяти моей и 61-й год, 12 апреля день.

Я за партой в школе. Весна. За окном капель.

Вдруг резко в классе распахнулась дверь,

И крик восторга: «Человек наш в космос полетел!»


А назавтра со страниц центральных всех газет

Глядел с красивою улыбкою его портрет.

И сразу стал родным из-под Смоленска этот парень,

Наш Юрий Алексеевич Гагарин.


На следующий день уж ликовала вся страна:

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!»

В Москве, когда его встречали, звучали торжественно те слова,

И что «скафандры наши покрыты будут лунной пылью».


И мы отметить праздник тот решили.

«Космос наш!» – написали лозунг на фанере.

Пять пацанов и я ‒ все строем по двору ходили,

Шагая браво, громко те же песни пели.

Ведь за Страну Советов тогда горды все были

И обогнать Америку во всем старались.

В космосе мы их опередили,

Не зная, что в экономике их позади остались.



А может нам и не хотелось это знать,

Ведь мы в стране победившего социализма жили,

Но Америку и в экономике обязаны догнать и перегнать –

На всех собраниях и съездах партии об этом говорили.


В тот самый год, когда Гагарин космос покорил,

Закончив восемь классов в Лесогорской школе я,

В Светогорской одиннадцатилетке учиться далее решил,

А не в ШРМ, куда ушли все одноклассники-друзья.


Школы рабочей молодежи в то время были.

С утра ученики на заводе за станком стояли,

А вечером, после работы, в школу ту ходили.

И среднее образование также получали,

Но на год ранее, чем дневную, они кончали.


Первого сентября стою я в новой школе. И опять,

Что не глуп и не простак, мне нужно здесь уж доказать.

А если задираться будут, то могу и сдачи дать.

Хоть небольшого роста, сумею за себя я постоять.


Как и сейчас, так и в то время в классе, школе,

Есть и были лидеры. Одни по силе в теле,

Другие преуспевали в учебе – головою боле.

Уникумы те, кто вместе эти два качества имели.


И мне пришлось это испытать всё вскоре.

Когда девчонки в классе из любопытства стали

Знакомиться со мною на переменке в школе,

Подошли парни. «Поосторожней!» – мне сказали.


«Да ладно вам», – я им, недолго думая, в ответ.

«Пожалеешь, если не послушаешь совет!» –

Меня похлопав по плечу, сказали – и их уж нет,

А я вдогонку: «Вам всем большой привет!»


В той школе девятых классов было два,

И совместно нам преподавали иногда.

Сидел за первой партой как-то я, и вдруг вошла она.

Взглянула мимоходом на меня и далее пошла.


А я во вслед смотрел, пока краса до парты шла.

Не знал, не думал, учась в той школе я тогда,

Что семь лет спустя, будет супругою моей она,

Сейчас взглянувшая мимоходом на меня.


Но вдруг на мгновенье остановилася она,

И, обернувшись, кинула взгляд серьезный на меня,

А я сразу покраснел как рак, вспотела аж спина.

У нее был парень, самый сильный в классе, куда уж я.


Прошло учебы в школе не более трех дней,

И объявили классу (чему я был вначале рад):

«Практика раз в неделю будет и место прохожденья ей –

Наш целлюлозно-бумажный комбинат».


Когда, запыхавшись, на этот комбинат я утром прибежал,

Уже на проходной весь класс стоял, учитель наш и мастер их,

Который перед тем, как в цех идти, лекцию по ТБ1 нам прочитал.

Вошли туда ‑ и дурманящий запах хлора нас окутал вмиг.


Мастер, когда в цеху стояли, поведал нам,

Как делается бумага и где варится щепа.

А у меня в голове – все более дурман,

Уже тошнит и идет кругом голова.


Проучившись полгода в Светогорской школе,

Решил уйти и в ШРМ заявление свое подать.

Быть бумажником – не моя, я понял, доля.

Ну, нельзя же мне там каждый день блевать!


Отец достал с того колхоза справку,

Что работаю я там, все так же на лошадке.

И уходя, ввязался все же с теми пацанами в драку.

Я получил синяк под глаз, но и им тогда не было сладко.


Но не будет полным о том годе мой рассказ,

Если не скажу о событии радостном в семье у нас:

У троих братьев появилась вдруг сестра.

Отец светился: мальчишки все рождались, а здесь – она!

Мне было пятнадцать лет, и настороженно отнесся к ней,

Но вскоре полюбил ее и я, через несколько уж дней!


И вот, наконец-то, вернулся я обратно,

К своим одноклассникам-друзьям.

И им доказывать мне ничего не надо:

Они меня хорошо все знали, хорошо их знал и я.


Когда в вечерней школе появился, меня уж ждали.

Похлопав по плечу, пацаны мне руку жали,

И с улыбкой смотря на рожу, расспрашивать стали.

Все рассказал. И про синяк под глазом. Они долго ржали.



Вечерняя рабочей молодежи эта школа

Была вблизи секретного под номером завода

И в пяти километрах от места, где мой дом,

И добирался я туда на автобусе или пешком.


Но, бывало, ездил и в тамбуре вагона,

Когда шел в школу, а товарняк стоял уж у перрона.

Втихую туда забравшись, ждал поезда отправки

И соскакивал на ходу у школы, там на полустанке.


Молоды мы, бесшабашны были:

Мечтали, спорили, влюблялись и любили.

Бедненько, но с верой в будущее жили.

Это позже потеряли веру и к тому строю мы остыли.


В правление Хрущева Никиты времена

В Берлине с ФРГ воздвигнута стена,

И в Карибском кризисе чуть атомная не начата война,

Художников авангардистов выставка разогнана была.


Но мы верили, что по начертанному партией пути идем,

А если защищать страну ‑ то мы ее не подведем.

И не думали и не гадали мы тогда,

Что распадется через несколько десятков лет великая страна.

Но, видимо, распад заложен был еще в Хрущева времена.


Но и враги настырно нам в этом помогали,

На русском языке их радиостанции вещали.

О том, как плохо мы живем и жить бы лучше стали,

Если бы свободу слова и демократию в стране внедряли.


А наши органы глушить те станции старались,

Но многие, ухом к динамику прижавшись,

Слушали, что из-за кордона дикторы болтали,

В сердцах ругались, но сомнения у многих в голову запали.


А затем на кухнях негласно, тихо обсуждали,

Что коммунизм у нас наступит скоро, обещали,

А продуктов и товаров на прилавках меньше стало,

И диссидентство в стране зашевелилось, голову подняло.


А пацанов не волновали тогда проблемы быта.

И говорили мы: «Будут еще капиталисты учить нас жить!

У нас дороги для молодых везде в стране открыты!

Окончив школу, в любой институт мы сможем поступить!»


Долгожданный тот момент и в моей жизни скоро наступил:

Последний экзамен успешно выдержал я в средней школе,

И аттестат об окончании ее директор школы мне вручил.

Восторг: я молод, жизнь вся впереди и я свободен!


Как и положено, хорошо отметили мы это.

У реки скатерть-самобранку на полянке расстелили

И, хмельные, там пели, танцевали до самого рассвета.

Счастливые и полные оптимизма все тогда мы были.


Но недолго свободой этой наслаждался.

В Ленинградский горный институт я поступать собрался.

Как сегодня, помню тот отъезда из Лесогорска день.

Мама рано разбудила, и вставать мне было лень.

Но надо – вспомнив, что день отъезда мой настал.

На столе уж завтрак, а на полу чемоданчик мой стоял.

Перекрестив меня, мама на прощание наставления давала.

Поцеловав ее, с отцом пошел я в сторону вокзала.


Оглянулся: мама на крыльце в слезах стояла.

Слезы навернулись у меня, и сердце сжалось.

Махнул рукой я ей, и она мне тоже помахала.

На вокзале на прощание поцеловав отца,

Сел в поезд… И детство в прошлом у меня осталось…

P. S.

Когда учился в институте в Ленинграде,

Домой к родителям я часто приезжал.

Приезду моему они всегда были очень рады.

Налюбовавшись мною, час расспросов наступал.

А когда в Ленинград я снова уезжал,

Продуктами мама сумку с верхом паковала,

А отец червонец, а иногда и более давал.

И весь упакованный, шел обратно я до вокзала.

Но по окончании вуза, в Лесогорске все реже я бывал.

Мама с детьми уехала оттуда, когда Бог отца призвал.

Еще какое-то время к теще я с супругой приезжал,

Но и ее когда не стало, в тех краях бывать уж перестал.

***

И вот по истечении не одного десятка лет

Немного в Иматре побыв, мы в Светогорск прибы́ли.

«Мы в городе нашего детства или нет?» –

Увидев его улицы, дома, удивлены мы были.

Помнился он нам уютным, светлым, обжитым,

С утопающими в зелени одноэтажными домами,

А сейчас он выглядит совсем иным:

Урбанизированным и грязноватым предстал он перед нами.

Слева по дороге авто обогнало,

Навстречу ехало ему другое.

Лоб в лоб удар. Мы встали:

Что будет далее, мы наблюдали.

Вышли из авто еле стоящие на ногах мужчины,

Посмотрев на следы аварии, удивлены немного были.

А затем, обнявшись, пошли до ближайшего гастронома чинно:

Не ссориться, а лучше выпить – так, видимо, они решили.

А мы, рассмеявшись, поехали по той дороге дальше.

Нам в поездке по Финляндии скучновато было:

Все размеренно и все расчерчено, а здесь – до боли наше!

Но Ирина почему-то, вдруг, затихла, приуныла.

А дорога неуклонно нас вела

К тому месту, где супруга ранее жи́ла,

И вот подъехали туда – но нету её дома.

Слизала как будто языком его корова.

И не только дома Иры. Поселок весь снесли, убрали.

Теперь вместо него заводские корпуса новые стояли.

Американцами выкуплен ЦБК2, и стал он сразу же не нашим.

Вздохнув с Ириной, помчались по той дороге дальше.

Заехали на могилку тещи, моей супруги мамы.

Помянув ее, там грустно постояли,

Цветы полевые возложив. И вновь вперед

Авто в поселок Лесогорский нас везет.

Проехали знакомый с детства мукомольный комбинат.

Там тихо пустующие корпуса одни стоят.

А вот и та дорожка. К дому моему она вела.

Но не проехать: она почему-то травою заросла.

Выйдя из машины, пошли пешком.

Волнение нарастало, предчувствие плохое было.

Пришли – и подтвердилось оно: сгорел мой дом.

И не только мой. А у меня сердце сразу же заныло.

Заброшен сад, трава по колено в поле.

Внизу все также течет детства моего река.

Вспомнив все, решил поехать к школе.

Может она еще работает, и там увижу я себя?..

И вот дорога вниз, от магазина к школе.

Спускаемся по ней, за домом – поворот.

Открылся вид, доведший до сердечной боли:

Ах! Школы нет! Стоит разваленный урод!

Разрухи время то в стране я помню, как сейчас.

Она была повсюду: в городах, поселках и в головах у нас.

Причины, следствия ее известны и наводят грусть.

Их в этой книжке обсуждать не буду, не берусь.

И, постояв у бывшей школы, вспомнив класс,

Мы прогулялись по окрестностям в последний раз.

В авто вернулись и, оставив позади печаль и грусть,

Помчались с ветерком мы в ставшую родной нам Беларусь.

Конец второй книги
1.ТБ – техника безопасности.
2.ЦБК ‑ целлюлозно-бумажный комбинат.
Виктор Александрович Моисеев
Текст
0,0
Оцените книгу
0
Оставить отзыв
Возрастное ограничение:
12+
Дата выхода на Литрес:
02 мая 2024
Дата написания:
2024
Объем:
89 стр. 33 иллюстрации
Правообладатель:
Автор
Формат скачивания:

С этой книгой читают

Похожие книги

Другие книги автора